IPB

Здравствуйте, Гость ( Авторизация | Регистрация )

5 страниц < 1 2 3 4 5 > 
ОтветитьСоздать новую темуСоздать новое голосование
Kryvonis
post Feb 6 2012, 12:32
Создана #31


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



В. Василевский относительно идентификации Татуша, Хали, Саци и Сеслава
''Русские на Дунае в XI веке.
Свидетельства начальной русской летописи о древности жительства Русских на Дунае известны. <П. С. Р. Л. I, 4 сл.:> Кий, после основания Киева, опять «приде к Дунаеви, взлюби место и сруби градок мал, хотяше сести с родом своим, и не даша [123] ему ту близь живущие; еже и доныне наричють Дунайци городище Киевець.... Улучи, Тиверьци седяху по Днестру, приседяху к Дунаеви». С другой стороны под 898-м годом <П. С. Р. Л. I, 10 сл.>: «Идоша Угри мимо Киев горою, ...устремишася через горы великия, и почаша воевати на жиущая ту Волхи и Словени. Седяху бо ту преже Словени, и Волхве прияша землю Словеньску; посем же Угри прогнаша Волхи». Список русских городов, сохранившийся при Воскресенской летописи (П. С.Р.Л. VII, 240), гласит следующее: «А се имена градом всем Русскым, далним и ближним: На Дунае Видицов о седми стень каменных, Мдин (Бдынь, Виддин), об ону страну Дуная Трънов, ту лежит Святая Пятница; а по Дунаю: Дрествин, Дичие, Килиа (Киевец?), на устье Дуная Новое Село, Аколятря, на море Карна, Каварна. А на сей стране Дуная: на усть Днестра над морем Белгород, Черн, Аскый Торг, на Пруте реце Романов Торг, на Молдове Немечь, в горах Корочюнов Камень, Сочава, Сереть, Баня, Нечюн, Коломыя, Городок на Черемоше, на Днестре Хотен, а то Болгарьскый и Волосский городок».
Приводим в объяснение этих мест слова одного русского ученого:
«Теперь я убедился вполне, неопровержимыми доказательствами, что русская стихия простиралась на юго-запад ...вплоть до Дуная, задолго до вторжения Мадьяров в Паннонию; что Мадьяры не привели сюда с собою Руссов, а нашли их здесь, осилили, расположились жить и господствовать меж их, и таким образом разорвали то непосредственное соседство, в котором Руссы, по свидетельству и наших отечественных, и чужих преданий, находились некогда с Сербами, Хорватами и Славяно-Чехами. Доказательства, на коих основалось мое переубеждение, суть: исторические, этнографические, топографические и даже лингвистические. На сей раз упомяну об одном, у нас едва ли известном факте, но которого важность чрезвычайна: в Трансильвании, в сокровеннейших ущельях Карпата, при истоке Ольты, между Румынами, Мадьяро-Секлерами и Саксами, находятся деревни, которые по сие время называются «русскими», жители которых, на памяти ныне живущего поколения, [124] говорили между собою «по-русски», то есть, карпато-русским, или, что то же, малороссийским языком! Никто не знает и не помнит, каким образом и когда образовались здесь эти оазисы: они очевидно отмыты от родного материка приливом Мадьяров и Немцев. Что можно сказать против этого живого, вопиющего свидетельства? Какой новый свет открылся мне, когда я, под моей путнической ногою, ощутил везде следы старой, самородной русской жизни, на этом забытом нами пространстве южнославянского мира! Начало нашей истории, происхождение /300/ и смысл нашей древней летописи, разлитие благодатных лучей христианства в нашем отечестве, путешествие к нам церковнославянского языка, имевшего столь существенное влияние на наше умственное и литературное образование: все эти пункты, более или менее загадочные, ...прояснились. Я понимаю теперь, как наш достопочтенный Нестор мог говорить ο расселении Славяно-Руссов на север с Дуная: это взял он не из преданий отдаленной древности, как думают обыкновенно, но из живого, наглядного познания при дунайской стороны, которая в его время, без сомнения, еще ощутительно трепетала чистой русской жизнью. Я понимаю даже сказку ο Кии, основателе Киева, которую многие из восторженнейших чтителей древнего летописца считают басней, вымышленной из патриотического хвастовства. Понимаю известный список «русских городов, дальних и ближних», сохранившийся при некоторых наших летописях: эту загадку сфинкса, которая до сих пор не находила еще счастливого Эдипа» и т. д. Надежнин «О путешествии по южнославянским землям» (Журн. Минист. Народного Просвещения ч. 34, 1842 г., Отд. II, стр. 103-105).
Мысли, с таким блеском, хотя и мимоходом, высказанные русским ученым, в настоящее время подтверждаются исследованиями немецкой науки. Рёслер в превосходном сочинении, вышедшем в прошедшем году (Robert Roesler, Romanische Studien, Leipzig 1871), доказывает, что древнейшее население как Молдавии, так и Трансильвании, было русское. Он пишет (стр. 321) следующее:
«Утверждать древнее жительство Русских (der Rutenen) в [125] Молдавии — это новость, которая не замедлит вызвать противоречие у раздражительных румынских литераторов этой страны. Но попытаемся свести вместе то, что говорит в пользу нашего взгляда.
«Народ, который носит теперь имя Рутенов, иногда Русинов и Малороссов, назывался, в начале нашего знакомства с ним, Славянами (Sclaveni) и обитал в соседстве с Антами. Я сомневаюсь, чтоб это имя было отлично от формы «Венды», как уже принимал и Домбровский. Достаточно того, что это название обозначает одну из главных ветвей славянского семейства, выступающего на сцену в VI веке. Первый писатель, называющий Антов, Прокопий, назначает их жилища на севере от Гуннов, которые жили в степях при Черном море. Иордан (Иорнанд) называет Днестр, как их западную границу.6) От нее далее на запад жили Славяне (Sclaveni) до самых болот при Дунайских устьях. Позднее они подвинулись, по всем признакам, до Трансильванской горной возвышенности, земли Каука Готов (Kaukaland); мы даже находим их, как будет ниже показано, в этой стране. Драгоценное сочинение Маврикия обозначает их землю, как страну, в которой к Дунаю текут четыре параллельные реки.7) Это, может быть, только Молдавия и Валахия, где Прут, Серет, /301/ Димбовица, Алюта (Ольта) и другие, с многочисленными параллельными притоками, катят свои волны к Дунаю. Вследствие отчасти добровольных, отчасти вынужденных переселений на Греческий полуостров, славянское население в указанной области становилось реже и реже; оно жило по старославянскому обычаю без крепкой политической связи, в слабых волостных союзах. Это те славянские жупанства IX века, ο которых дошло до нас известие.8) Эти жупы, живущие без всякой [126] взаимной связи, не имели достаточно силы, чтоб удержаться на почве, по преимуществу, открытой нашествиям народов. Однако славянский (sclavenische) элемент, который мы уже должны назвать русским, удержал, хотя и живя под чужим гнетом, свое существование до вторжения Румынов в Валахию и Молдавию. Еще Длугош называет Русских древнейшими обитателями последней земли,9) и мы должны в этом случае дать ему веру, как ни мало удовлетворителен он в частностях.
«В конце VI века, в правление Маврикия (582—602) Ромэи делали частые набеги против Славян «твердой земли», то есть, областей на северном берегу Дуная, в нынешней Валахии. Что театр борьбы был именно там, доказывают указания на места переправы; когда однажды полководец Петр готовил зимний поход против Славян, то он расположился лагерем в Палатиолоне (<ἐν Παλαστόλῳ>: Theophylact. Simoc. p. 323 ed. Bonn.), в укреплении, насупротив которого, на валахском берегу, лежала Зикидива (Zikidiva). Α об этой мы знаем, что она находилась неподалеку Вида (Utus, Vid) и Ольты (Alutus, Alt), при переправе Islas, еще до сих пор важной. Этим пунктом пользовались также, как упоминает Прокопий, варвары северного берега — именно те же самые Славяне — для нападений на Римскую империю. Ромэи (Византийцы), при заключении мира с Аварами, придавали особенную важность тому, чтобы «Склавены» не были включаемы в договор, но чтобы византийскому оружию была предоставлена свобода предпринимать вторжение в их область».10)
Далее Рёслер приводит из позднейшего времени документ Ивана Берладника (1134 года), которым доказывается существование русского княжества в Молдавии еще в XII в. Но документ слишком подозрителен, чтобы придавать ему цену, хотя самый факт существования русских владений и княжение Ивана Ростиславича не подлежит сомнению.
«Громче и внятнее, чем скудные исторические известия, говорят топографические свидетельства — славянские названия [127] местностей. Они не пререкаемы. Они доказывают прежнее жительство Русских на почве Молдавии — в ее древнем объеме, когда к ней принадлежала и Буковина. Здесь нельзя думать ο Болгарах, которые не достигали за Дунай. Вид молдавской страны, правда, изменился со времени господства Римлян; страна, до тех пор безгородная, покрылась селами и городами, которые от своих основателей получили румынские имена; но /302/ реки и многие поля сохранили славянские звуки, идущие от древнего населения. Подобно надгробным памятникам, сохраняют они память ο нации, которая на этой почве частью отступила назад, частью амальгамировалась с более крепкой румынской народностью. Ибо и теперь везде, где Румыны живут вместе со славянским населением, наблюдается то явление, что Славянин, легко и охотно усваивающий румынский язык от Румына, пренебрегающего изучением славянского наречия, подвергается денационализации. Из таких названий рек и ручьев, еще существующих в Молдавии, я привожу ради примера: Бахлуец, Быстрица, Достана (Достанща, река в Седмиградии), иелан, Иеланец, Иезеру, Кросна, Молдова, Молдовица, Ракова, Щакавед, Сланик, Стибник, Студенец, Сущица, Тополица, Тутова.... Имена мест: Белка, Кукова, Липова, Лунка, Младина, Табор, Тройца, Немцы.... В Валахии Русские, вероятно, были в меньшем числе; топографическия имена гораздо реже, однако встречаются названия рек: Димбовица, Яломица, Олтец, Милков; названия местностей: Крайова, Красна, Яблоница, Рибрицены, Рымеик, Тирговиште и т. д.
«На почве Седмиградьи мы также натыкаемся на многочисленные названия местностей, в которых хранится память ο прежнем славянском населении.... (следует многочисленный список их). Но еще сильнее доказывают присутствие Русских в Седмиградьи те имена, в которых продолжает жить выражение «Русский» (немецкое Reussen, венгерское Orosz), носимое ими: Reussdorf, Reussdorfchen, Reussen, Reussmarkt (старинное Rhuzmark), Russberg, Russholz, Orosz-faja, Orosz-falu, <Orosz-idecs>, Orosz-mezo, Orosz-teluk».
Возражение, что Русские Седмиградьи, сообщившие все эти названия, суть позднейшие переселенцы (XV века), Рёслер [128] предупреждает указанием на то, что местные имена Седмиградьи и восточной Венгрия в большинстве принадлежат древнейшим поселениям, что названия рек (славянские) встречаются при начале новой венгерско-саксонской культуры, что уже в XII веке на ряду с собственными географическими именами попадаются и нарицательные (поток, potok, patak, ручей; холм, ctilumu).
Выводы Рёслера встретили некоторое противоречие со стороны чешского ученого Томашека (Tomaszek), в подробной рецензии на его книгу (Zeitschrift fur die Oesterreich. Gymnasien 1872, стр. 141-157) стр. 147 сл.:
«Правда, что славянские элементы проникли в румынский язык, но они проникли в него не из русского языка. Русское племя распространилось и расширилось только в позднейшее время; на юг до Дуная оно никогда не простиралось. Предположение, что Славяне, которые распространились на дакийской почве с VI века, были Русские, и что славянские местности в этой области доказывают присутствие в прежнее время русского населения, — произвольно. Нет никакого основания отделять те славянские поселения, которые сидели на левом берегу Дуная и в области реки Тиссы, от той большой славянской массы, которая наполняла Балканский полуостров до прихода восточных народов и среди которой, после ассимиляции Болгар, достиг процветания «древнеболгарский язык». Уже с эпохи гунской Болгары находились во внутренней связи со Славянами и могли постепенно ассимилироваться с ними; разбойнические шайки, тревожившие потом римские провинции, называются то Болгарами, то Славянами; предводитель одной болгарской /303/ орды носит славянское имя Пирагаста (Theophylact. VII, 4, за 596 г.); местом его убежища называется пространство земли при реке Ήλιβακίας, то есть, Jalowac, Jalomica; славянский князь (riga) Мусок (Musok) имеет свое местопребывание на соседней реке Πασπίριος, то есть, валашск. Paze pereu. Правда, Рёслер подробно (стр. 201-204) оспаривает мнение, что Болгары господствовали в области на севере Дуная, но не опровергая главного доказательства. Именно, как заметил Дюммлер (Ueber die sudostliclien Marken, S. 9), [129] значительные остатки Аваров были, по-видимому, оттеснены Франками за Тиссу и остались в соседних областях; а около 805 года болгарский хаган Крум покорил этих Аваров, вероятно, при помощи живущих там Словенов (Suidas I p. 1017 <s. Βούλγαροι): ὅτι τοὐς Άβάρις κατακράτος ἄρδην ἠϕάνισαν οἱ αὐτοὶ Βούλγαροι' ἠρώτησε δὲ Κρὲμ τοὺς τῶν Άβάρων αἰχμαλώτους и т. д.); не задолго до своей смерти (814 г.) Крум готовясь нанести последний удар Византии, пригласил также Аваров и соединенные с ними славянские племена (Symeon Mag. p. 617). Итак, Болгары господствовали и на севере от Дуная. Вследствие того, выражение: Βουλγαρία ἐκεῖϑεν τοῦ "Ιστρου (см. Рёслера стр. 205) находит свое объяснение, и важность его не может умалить никакая софистика. Позднее, при хагане Богоре (Богорисе), который в 864 году принял христианство, и эти северные Славяне, называвшие себя также Болгарами, как и южные их собратья, а вместе с ними и Валахи, должны были принять греческое исповедание; впрочем, христианское учение еще со времени готского князя Атанариха имело многочисленных приверженцев на дакийской почве».
Легко усмотреть, что возражения чешского ученого слабее, чем доказательства немецкого. Томашек опустил из виду ряд слов чисто русских и местностей, выдающих себя и теперь русскими, на которые указывал Рёслер, которые находятся и в Седмиградьи и даже в Валахии (Ursi-tscheui близ Яломицы). Мы, впрочем, не имеем столько сведений в этой области, чтобы считать себя в праве произнести окончательный приговор. Быть может, весь спор не имеет большой важности, и противоречия легко могут быть соглашены, если мы примем мнение, высказанное покойным Гильфердингом, что Славяне, переселившиеся на Балканский полуостров, выходили из нынешней Валахии, Молдавии и Бессарабии, и что то были колена славянские, ближайшие по родству с племенами Ильменскими и Днепровскими (Собрание сочинений, I, 15). Мы привели отрывок из сочинения Надеждина, указанный нам Κ. Η. Бестужевым-Рюминым, между прочим потому, что он, кажется, совсем забыт у нас, и выписку из сочинения Рёслера потому, что об этом замечательном исследовании в [130] нашей литературе не сказано еще ни одного слова, Мы хотели также объяснить нерешительные выражения ο древних русских поселениях на Дунае, употребленные в нашей статье.
Но как бы то ни было, жили или нет славянские русские предки на Дунае во времена глубокой древности, по старым следам или нет, но во всяком случае в XI и XII веке на Дунае несомненно являются новые русские поселения, и если там существовала русская жизнь искони, то оживляют ее снова, если же существовала только родственная стихия славянская, то накладывают на нес специальную русскую окраску. Русские свидетельства ο господстве русских князей и ο жительстве /304/ Русских на Дунае в XII веке известны. Слово ο полку Игореве характеризует такими словами могущество Ярослава Осмомысла: «Галичьскы Ярославе Осмомысле! Высоко седиши на своем златокованном столе. Подпер горы Угорския своими железными пелки, заступив королеви путь, затворив Дунаю ворота, меча бремены чрез облаки, суды рядя до Дуная». В другом месте: «девици поють на Дунаи, вьются голоси (их) чрез море до Кыева» на радости, что «Игорь, князь в Русьской земле», освободился из половецкого плена. Можно допустить, что и предания, записанные в нашей летописи ο жилищах русских Славян, приседящих к Дунаю, составились в начале XII века, потому только, что в то время там действительно оказывались русские поселения. Но это уже приводит нас, по крайней мере, к XI веку. Точно так же можно объяснять и список городов русских позднейшим господством галицких князей на Дунае и теми уделами, которые в XII веке русские князья получали здесь от византийского императора.
Обращаемся к византийским источникам. Мы привели в статье свидетельство Атталиоты, писателя современного, о разнохарактерности населения в дунайских городах после прекращения там греческой власти (в XI веке). Разнохарактерность эта существует помимо Печенежской орды, поселившейся между Балканами и Дунаем. Главные элементы, по крайней мере в городах, были славянские, что доказывается и назначением сюда из Византии Нестора, который вел свой род [131] от славян — άπὸ 'Ιλλυριῶν δὲ τὸ γένος ἓλχοντα, Attaliota p. 205,9.
От Анны Комниной мы узнаем, что среди этого славянского населения были несомненно Русские: властитель одного из придунайских городов называется чисто русским именем Всеслава. Anna p. 182 Β ed. Par.: τοῦ τε Τατοῦ καὶ Χαλῆ ỏνομαζομένου καὶ τοῦ Σεσϑλάβου καὶ τοῦ Σατζᾶ, — τοῦ μὲν τὴν Δρίστραν κατέχοντος, τῶν δὲ τὴν Βιτζίναν καὶ τάλλα. — Βιτζίνα есть скорее Бичин (Дичин русского списка), а не Виддин, как мы написали по недосмотру в тексте статьи. Анна Комнина на той же самой странице (182 АВ) прибавляет, что когда вышепоименованные варвары (Татуш-Печенег, Всеслав и пр.) господствовали в придунайских городах, то «какой-то род скифский, подвергавшийся постоянному разбою Савроматов, снявшись с родины спустился к Дунаю; переселенцы вошли потом в соглашение с вышеуказанными властителями придунайских городов и стали тогда без опасения переходить на другую сторону Дуная, опустошая прилежащую страну, так что они захватили даже и некоторые городки. После этого, пользуясь некоторым спокойствием (перемирием), они пахали землю и сеяли овес и пшеницу» (γένος τι Σκυϑικόν παρὰ τῶν Σαυρομα-τῶν καϑ' έκάστην σκυλευόμενοι, ἀπάραντες τῶν оἲκоι κατῆλϑον πρὸς τὸν Δάνουβιν — σπεισάμενοι γοῦν μετ' αὐτῶν ἀδεῶς του λοιποῦ δίαπερῶντες τὸν Δάνουβιν ἐλήζοντο τὴν παρακειμένην χώραν, ώς καὶ πολίχνιά τινα κατασχεῖν. κἀντεῦϑεν έκεχειρίαν τινά σχόντες ἀροτριῶν-τες ἔσπειρον κέγχρους τε καὶ πυρούς). Что переселенцы не были Печенеги, хотя Скифами у Анны по преимуществу называются /305/ Печенеги, это доказывается самым способом ее выражений: «какой-то скифский род». Так она не могла говорить ο Печенегах, слишком хорошо известных из ее истории. Такой способ выражения употребляется в XII веке ο Русских (τὸ δ' ἔϑνος τῶν ῾Ρῶς Σκυϑικὸν ὄν, Zonar. II, 162 A Par). Известно, что и Русские назывались вообще Скифами, и в частности Тавроскифами: но этого последнего названия Анна не употребляет, и, таким образом, она не имеет никакого специального обозначения для Русских. Далее, переселенцы пришли на Дунай, теснимые Савроматами или Сарматами: мы знаем, что [132] Сарматами у Анны Комниной называются Узы, или, что-то же — Куманы-Половцы. Уза, один из самых верных слуг ее отца, получивший свое имя от племени, к которому принадлежал по происхождению (р. 142 С: Οὐζᾶς δὲ τὴν κλῆσιν ϕερώνυμον ἐκ τοῦ γένους λαχών), называется Сарматом p. 195 D: ο τε Οὐζας καὶ ο Καρατζᾶς οἱ Σαυρομάται и р. 281 Β: τόν τε Οὐζᾶν (ἐκ Σαυροματῶν δὲ ούτος). Так как переселение «скифского рода» совершилось после утверждения Печенегов в пределах Византийской империи, то кто же мог быть всего скорее тесним Узами или Половцами, если не Русские? Мы указали в своей статье на то обстоятельство, что в смутное время, последовавшее за низвержением Михаила VII, придунайская вольница не принимала никакого участия в борьбе претендентов, тогда как Печенеги и даже Половцы спешили поживиться. В связи с этим мы поставили замечательный рассказ Атталиоты, одного из придворных Никифора Вотаниата, ο посольстве со стороны каких-то Скифов, живших около Дуная. Послы заявляли ο верности и готовности повиновения со стороны тех, кто их отправил. Для того, чтобы доставить удовлетворение вновь воцарившемуся императору, послы привели с собою несколько соотечественников, вступивших в связь с Печенегами при Михаиле VII, и подвергли их наказанию пред самим императором, называя поступок их схизмою и отступничеством (Attaliotap. 302 sq.: Οἱ δὲ περί τὸν Ἴστρον Σκύϑαι — πρέσβεις ἀπέστειλαν εἰς αὐτόν — καί τινας ἀποστάτας συνδυάσαι τοῖς Πατζινάκοις ἐπί τοῦ προβεβασιλευκότος διαγνωσϑέντας ἐνώπιον αὐτοῦ δέινῶς κατῃχίσαντο, τὸ σχίσμα πάντως παραδεικνυοντες καί τὴν ἀπ' ἐκείνου προφανεστάτην ἀπόστασιν). Скифы, приславшие послов, — не Печенеги, ибо они наказывают своих за участие в печенежских набегах на Византию; это не Куманы, ибо Атталиота и назвал бы их так, если бы это были они, уже будучи знаком с этим именем (см. р. 301, 1). Замечательные выражения ο схизме и отступничестве тех Скифов, которые связались с Печенегами, заставляет думать ο родственном по вере с Греками придунайском населении — из среды его, нужно думать, были виновные — и ο дружественном отношении властителей, отправивших посольство. [133]
Мы объясняем рассказ Атталиоты русскими известиями ο мирных сношениях русских князей с Византией при конце правления Михаила Дуки и начале царствования Никифора. Мы, во-первых, обращаем внимание на известие Татищева (II, 131. К. Н. Бестужев-Рюмин, О составе Русских летописей, Приложения, стр. 54): «Михаил царь Греческий ..... прислал ко Святославу послов со многими дары и обещании; прося его и Всеволода ο помощи на Болгар и Корсунян (?). Святослав же, согласяся со Всеволодом, хотел на Болгары сам итти с сыны, а Владимира сыновца и с ним сына Глеба послал на Корсунян; но вскоре сам разболевся послов /306/ отпустил, с тем, что сам немедленно пойдет, или сынов своих пошлет. По смерти же Святослава (25-го декабря 1076 г.) пришла от Грек ведомость, что Михаил умер, а царство приял Никифор (1078 г.). Всеволод же войско все распустил в домы, и сыны Владимира из Корсуня возвратил». Известий Татищева об отношениях Русских к Грекам никак нельзя отвергать без дальнейших рассуждений. В них что-то есть. Подобно тому, как сейчас приведенный отрывок совпадает с византийскими известиями, точно так же и другой рассказ — ο ссоре Святополка и Владимира с Алексеем и ο походе русских князей на Корсунь с Торками (Узами, Половцами?) и Козарами, относящийся к 1095 году (II, 156. Бестужев-Рюмин, в вышесказанном сочинении, стр. 58), совпадает с освобождением лже-Диогеновича Половцами из заключения в Корсуне и с походом тестя Святополкова Тугоркана на Византию. Нам думается, что еще не потеряна надежда открыть источник, из которого Татищев взял эти сведения, но в этом источнике Татищевым, вероятно, не все понято и многое искажено. Только в виде рискованной догадки мы можем пока предположить, что известный хорошо Корсунь поставлен Татищевым, пожалуй, не всякий раз на своем месте, и что в источнике Татищева был назван какой-нибудь похожий город (Корчунов, Камень?).11) К тому же почти году [134] (1074), под которым Татищев помещает известие ο заключении союза между Михаилом VII и Святославом Киевским, относится пребывание в Константинополе русского митрополита Георгия (начальная летопись под 6581 = 1073 г. П. С. Р. Л. I, 78 сл.). Наконец, здесь же отмечено основание церкви Печерской в Киеве: «В се же лето основана бысть церквы Печерьская, игуменом Феодосьем и епископом Михаилом, митрополиту Георгию тогда сущю в Грьцех, Святославу Кыеве седящю». Предания, сохраненные Киевским Патериком, совершенно достоверно указывают, что первыми строителями церкви были художники, прибывшие из Царяграда, точно так же, как чрез несколько времени оттуда явились и живописцы (Памятники русской литературы XII и XIII веков, изданные Влад. Яковлевым, стр. 117 и 121). Все это указывает на дружественные связи русских князей с Константинополем в конце правления Михаила и в начале правления Вотаниата, и все это наконец подтверждается известием Атталиоты (р. 253 sq.) о русских кораблях вблизи Константинополя и ο Варяго-Руссах, сражавшихся здесь около 1078 года за права Михаила Дуки против одного из узурпаторов.12)''
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 6 2012, 12:37
Создана #32


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Из В. Василевского
Между тем Печенеги, оставленные на свободе Половцами, опять требовали внимания. Они снова прошли через балканские проходы (железным запором) и расположились лагерем между Голоей и Ямболи (Диамполем), где недавно стоял император Алексей. Расставшись с графом Фландрским, неутомимый венценосец византийский отправился к своей армии, которая собралась в Адрианополе. Здесь он получил известие о планах, созревших между тем в половецких вежах. Половцы намерены были, как уже сказано, преследовать Печенегов где бы то ни было, готовились к походу за Дунай и Балканы. Мало хорошего обещали Византии эти известия. Половцы были теперь естественными союзниками империи против Печенегов, но неприятно было бы иметь таких союзников слишком близко. Благоразумие требовало не пускать их по крайней мере на юг Балканских гор — в коренные греческие провинция, не давать им случая познакомиться с путями к Адрианополю и столице. [63]

Император Алексей отправил своего посла к печенежским князьям с золотыми грамотами и щедрыми обещаниями, предлагая мир и союз. Печенеги, сами неспокойные на счет своих прежних задунайских друзей, пошли на мир, брали подарки и не отказывались, на словах, дать заложников. Между тем Половцы не заставили долго ожидать себя. Приблизившись /248/ к Балканам, еще не будучи знакомы с горными «запорами», но увидев здесь византийские отряды — вследствие соглашения с Печенегами, — они потребовали себе пропуска и проводников.

Половецкие ханы объясняли, что им необходимо сразиться с Печенегами, их смертельными врагами, которые к тому же были всегда врагами греческого императора. Византийцы благодарили Половцев за дружеское расположение, но учтиво просили их воротиться назад. «В настоящее время мы не нуждаемся в вашей помощи; получите дары и возвращайтесь домой».128) Степные хищники был на этот раз сговорчивы, нашли подарки удовлетворительными и ушли с миром. Такая смиренная покорность заставляет думать, что не без тайного наущения из Константинополя они поспешили из своих степей припугнуть Печенегов, что именно лежало в видах византийской политики.

Половцы ушли, а Печенеги начали грабить города и села, лежащие по близости к Балканам. Освобожденные византийским золотом от страшного столкновения с половецкими единоплеменниками, варвары вовсе не думали соблюдать мирного договора с империей. Расточивши множество казны на выкуп пленных и на умиротворение Половцев и не имея достаточно военных сил, император очутился в самом затруднительном положении. Он мог противопоставить Печенегам частную, так сказать, партизанскую войну — нападать на печенежские отряды в городах, ими занятых, когда они отдыхали после грабежа и попойки. Это не помешало вероломным наездникам занять Филиппополь, куда их уже давно звали Богомилы, и рассыпаться мелкими загонами по всей долине реки [64] Гебра (Марицы). Они захватили Кипселлу,129) и беспокоили самую столицу. Не видя никаких средств остановить этот бедственный разлив диких орд, Алексей принужден был искать мира. Анна Комнина с необычной у ней скромностью выражается, что ее отец просил мира у Печенегов. Из другого источника мы узнаем, что, несмотря на всю безысходную опасность положения, византийские приличия были соблюдены, и дело было поведено так, как будто сами Печенеги, грозившие Константинополю, умоляли о мире.

/249/ Недолгий отдых куплен был у Печенегов перед наступлением зимы 1088—1090 {так. OCR} года.130) В январе с обычным придворным церемониалом был отпразднован день Богоявления. Знаменитый в то время оратор, глава риторической школы, Феофилакт, вскоре вступивший на болгарскую кафедру, держал требуемую церемониалом речь к императору. Сильным и красноречивым, хотя несколько риторическим языком, описав ужас печенежского нашествия,131) оратор продолжал: «Тем не менее, страх, наведенный на них тобою (Алексеем), заменил десятитысячное войско и принудил их дать отдых своим коням, воткнуть в землю копья и сложить щиты. Но я едва не забыл о хитрой проделке Скифа. Он искал мира, но прислал послов, которые не сами просили мира, а готовы были дать мир просящему. Император угадал обман варваров, превзошел Омировых ораторов (δημηνάρους), то резко и отрывисто обвиняя Скифа, то держа речь подобно зимней вьюге (Iliad. III, v. 222). Посрамленные, они (послы) признались, что жаждут мира, издали почувствовав силу твоего огня. И те, которые едва знали другое решение кроме крови, вверились грамоте и договору. О, счастливый день! О, славные руки императора, одержавшие победу, прежде чем началась война... Если [65] бы война была увенчана миром после опасностей труда военного, после потоков крови, то и это было бы великим делом. Теперь же мы видели дело гораздо более достойное удивления: враги не дождались сражения (τὴν χεῖρα), но, осудив себя, сами произнесли справедливое решение. Только в этом они не были Скифами и варварами, что прежде беды приняли благоразумнейшее решение... Другой не принял бы посольства, показал бы бòльшую, чем следует, суровость, поднял бы брови выше надлежащего и не прежде отказался бы от мести, чем насытил бы зверя в своем сердце скифской кровью. Но ты и в том показал небывалый пример, что не захотел попирать ногами лежащих, не оттолкнул просящих милости... Не царское, не божественное дело — находить удовольствие в мести, но злое и дьявольское, свойственное злым натурам и злым силам... Итак, ты дал мир ищущим его и возвратил Римской империи многие города, как матери пленных дочерей. Теперь земледелец спит и видит безмятежные сны, благодаря твоему о нас бдению; ему не снится, что вот его /250/ преследуют, настигают, ловят, вот уже связывают, вот заносят меч над ним; но взошло солнце, и он исходит на делание свое даже до вечера. Солнце пошло на запад, и он оставляет работу; устрояет без страха полную трапезу и, наполнив свободную чашу, поздравляет себя с твоей силой, с презрением и отвращением вспоминает о Скифах (τῶν δὲ Σκυθῶν κατερεύγεται), шутит с домашними, сладко их обнимает, напоминая, что он видит все это, и они его видят — благодаря Великому Алексею».132)

Странные речи в устах человека глубоко образованного и, как увидим ниже, умеющего также говорить языком истины, любви христианской и гуманности. До того прониклась горделивой ложью официальная Византия, что и ее лучшие люди спокойно плавали в ней, как в привычной стихии. Не пришлось совсем несчастному земледельцу Фракии и Македонии увидеть те счастливые дни, о которых бредила придворная риторика. [66]

Оставив Кипселлу, Печенеги расположились недалеко от Адрианополя — в Таврокоме133) и провели здесь зиму. Жители Адрианопольской области своими слезами могли бы свидетельствовать о том, что законы цивилизованных стран не писаны для диких кочевников. Сам император Алексей, серьезно выслушивавший обязательную лесть, не обманывал себя насчет продолжительности мира с Печенегами. Всю зиму он занят был приготовлением возможных средств обороны. В ожидании помощи, обещанной графом Фландрским, он составил особый отборный полк так называемых архонтопулов из сыновей убитых воинов, наименованный так (архонтопулы — сыновья архонтов) ради почета и поощрения к военной доблести. Специально приготовленный к борьбе с Печенегами и обученный самим, опытным в военной тактике, императором, этот двухтысячный отряд напоминал классически образованной дочери Алексея «священный отряд Лаконцев».134) Едва наступила весна 1090 года, как печенежские шайки появились опять близ Хариуполя, где мы их уже раз видели. Здесь произошла схватка, кончившаяся несчастно для Византийцев: архонтопулы должны были сделать первую пробу своей /251/ пригодности, и триста юношей положили свои головы перед печенежскими телегами, на которых стояли меткие стрелки зорких кочевников. Император Алексей оплакал лично дорогих ему юношей, проливая горькие слезы и произнося горячие причитания.135) Удачнее была схватка под Апром (Апри136)), который Алексей успел занять ранее Печенегов. Печенежский отряд, вышедший на добычу, был разбит Татикием с Франками: триста буйных голов печенежских попались в плен. Некоторым утешением и ободрением послужило также прибытие рыцарского отряда из далекого запада; граф Роберт блистательно исполнил свои обещания: пятьсот отборных [67] всадников явились для борьбы с Печенегами на помощь Алексею;137) закованные в железо, смелые и гордые рыцари Фландрии были самой страшной грозой для легких стрелков печенежских. Византийский император так нуждался в коннице и конях, что принял с великой благодарностью полтораста лошадей, присланных в подарок ему лично Робертом Фризом; сверх того, купил у новоприбывших за деньги их излишних запасных лошадей. К несчастью, Алексей не мог дать рыцарям того назначения, которое предполагалось для них первоначально. Положение империи было тем более критическое, что турецкие орды (Печенеги и Сельджуки) наступали одновременно в Европе и Азии, и что Турки Сельджуки стремились подать через пролив руку своим единоплеменникам в Европе. Предприимчивый турецкий пират Чаха (Τζαχας), когда-то приведенный малолетним пленником в византийскую столицу, воспитанный при дворе Никифора Вотаниата, облеченный титулом протонобилиссима, потом изменивший своему второму отечеству для первого родного,138) питал широкие замыслы, которые не доступны были до сих пор турецкой ограниченности Сельджуков. Он понял, что самый жестокий удар Константинополю можно нанести с моря; он завел при помощи Смирнских Греков собственный флот, завладел приморскими городами Фокеей и Клазоменами, островами Лесбосом и Хиосом139) и завязал сношения с Печенегами, которые были ему хорошо /252/ известны со времени пребывания в Константинополе. Какие-то Печенеги, неизвестно откуда появляющиеся, сообщали ему сведения о движениях и намерениях византийских воевод.140) Необходимы были решительные меры и надежные силы, чтоб остановить дерзкого пирата. Алексей отправил в Малую Азию Фландрских рыцарей, откуда, впрочем, несколько позже они снова были вызваны в Европу. [68]

Себе император предоставил справиться с печенежским погромом. Тяжело прошло для него лето 1090 года. Вследствие лагерной жизни, душевных и физических тревог, его мучила жестокая лихорадка. Ему приходилось быть свидетелем сцен потрясающих, унизительных для его достоинства, и молча глотать оскорбления, подавлять и скрывать гнев в глубине души. Один значительный печенежский перебежчик — такие теперь были — на глазах императора заколол человека, который, благодаря своему знанию печенежского наречия, обличил варвара в обмане или даже явной измене. На царском коне, подарок которого должен был свидетельствовать об отсутствии гнева в душе Алексея, сметливый варвар ускакал потом к Печенегам, понимая, что дерзкий поступок не пройдет ему даром, и что только затруднение минуты спасли его от неизбежной казни. Другой его товарищ несколько раз переходил с одной стороны на другую, и несмотря на то не был подвергаем никакому наказанию.141) Так мало надежны были те элементы, которыми приходилось пользоваться Византийскому императору. Военные действия, если можно называть так печенежские грабеж и разбой, происходили за это лето (1090 г.) около города Русия (Ruskiöi),142) потом император перенес свою главную квартиру далее на восток в Чурул (Tchorlou), где его сейчас же окружили Печенеги. Этот город, находящийся на расстоянии двадцати льё от Константинополя, лежал на горе, которая быстрым скатом спускалась к долине. На вершине горы, под стенами крепости, Алексей /253/ велел поставить в ряд тяжелые телеги, отобранные у местных жителей; сняв настилку, оставив только оси и колеса, Византийцы привязали эти новоизобретенные военные машины кругом к стенам крепости, и как скоро печенежские всадники бросились на приступ и уже были на половине подъема, — они обрубили веревки, которыми телеги были удерживаемы; [69] катясь вниз с неудержимой быстротою, массивные колесницы производили расстройство и беспорядок в рядах вражеских.143) Под прикрытием такой странной артиллерии Греки сделали вылазку и нанесли довольно чувствительное поражение варварам. Этот частный успех, как он ни обрадовал императора, не имел, конечно, никакого влияния на общее положение дел. Печенеги все-таки оставались в близком соседстве к Константинополю. При начале зимы они раскинули свои палатки не далеко на север от Чурула, за рекою Еркене (около Визы и Люле-Бургаса).144) Алексей со своей стороны воротился в столицу и думал готовиться к военным действиям следующею весной. Печенеги не дали ему отдыха. Не пробыв и недели в своей столице, Алексей узнал, что вслед за ним был отправлен Печенегами значительный отряд к Хировакхам (между Кучук-Чекмедже и Буюк-Чекмедже, ближе к последнему). Вооружив городской гарнизон и новобранцев — всего до 500 человек, — утром 14-го февраля (пятница мясопустной недели) император Алексей отправился в местечко Хировакхи и сейчас же приказал запереть ворота, оставив ключи у себя, ибо было основание опасаться, что Печенеги найдут себе друзей в самой крепости. С восходом солнца на другой день действительно показались толпы диких наездников и расположились на одном холме вблизи городских стен; потом от их становища, на глазах Греков, отделилась масса в 6,000 человек и рассыпалась по окрестностям для грабежа и разбоя. Алексей опасался за сами стены своей столицы, не вполне полагаясь на бдительность властей в своем отсутствии. С другой /254/ стороны, он понимал, что самое лучшее было воспользоваться раздроблением неприятельской силы. Он взошел наверх городской стены, окинул зорким взглядом соседние холмы и [70] долины, чтоб убедиться, не скрываются ли где еще другие толпы Печенегов, не поставлено ли где засады. Все кругом было пусто: только вблизи — прибывший утром и ослабленный отделением шести тысяч — отряд Печенегов отдыхал от походного утомления: одни спали, другие еще ели. Император решил захватить врага врасплох. Большого труда стоило ему склонить на такое смелое предприятие свою малочисленную дружину: новобранцам и гарнизонной страже, привыкшей сидеть за крепкими и высокими стенами столицы, его замысел казался безумным и дерзким, в виде явного превосходства сил на стороне Печенегов, о которых они наслышались всего страшного. «Мы погибли», убеждал их Алексей, «если тот шеститысячный отряд, который теперь ушел на добычу, соединится с этим, который мы видим перед собой; мы все одно погибли, если, расположившись под стенами столицы, шесть тысяч ушедших Печенегов лишат нас всякой возможности воротиться в столицу. Лучше идти на встречу опасности, чем умереть в постыдном бездействии. Я первый иду впереди всех; кто хочет, пусть следует за мною и не отстает от меня, когда я брошусь в середину печенежского стана; кто не хочет со мною идти, пусть остается здесь и даже пусть не выглядывает из-за степы». Потихоньку отворились городские ворота, и тайком Греки зашли сзади того холма, на котором отдыхали беспечные варвары; император первый бросился в их средину и первый убил попавшегося ему под руку Печенега. Его пример подействовал и пробудил некоторый пыл и военный задор в сподвижниках. Печенеги, не успевшие, быть может, сесть на коней, были отчасти перебиты, отчасти взяты в плен. Победоносные Византийцы, по приказанию императора, нарядились в печенежское платье, снятое с пленных и убитых, сели на печенежских лошадей, взяли их знамена и сделались до того похожи на Печенегов, что могли бы испугаться самих себя. В этом виде они направились к реке Меласу (Карасу), протекающей вблизи Хировакх, где должен был проходить на возвратном пути печенежский отряд, ушедший к столице. Расчет Алексея вполне оправдался. Шеститысячная шайка Печенегов, возвращаясь с награбленным [71] добром, издали приняла переряженных Византийцев за своих земляков и, неосторожно приблизившись к ним, понесла /255/ чувствительное поражение. Число пленников увеличилось, точно так же, как и число голов, снятых с печенежских трупов. Это было в субботу вечером 15-го февраля.145)

В понедельник масляной недели (17-го февраля) утром император Алексей Комнин отправился обратно из Хировакх в Константинополь в торжественном и странном шествии: впереди ехали на печенежских конях и в варварском убранстве переодетые Византийцы, за ними шли со связанными на спине руками настоящие Печенеги, которых вели крестьяне, собранные из ближайших сел; затем еще следовали греческие всадники, подняв к верху окровавленные копья с воткнутыми на них отрубленными головами убитых Печенегов. Классически образованная дочь Алексея с видимым удовольствием описывает этот отвратительный маскарад, которым ее отец праздновал наступление масленицы; она с наслаждением припоминает рассказы участников маскарада о разных забавных случаях, которые сопровождали его шествие. Что в самом деле могло быть комичнее той сцены, когда попадавшиеся навстречу вооруженные Греки трусили пред мнимыми Печенегами, пока не узнавали в них подлинных Византийцев? В таком же шествии вступил император в свою столицу. Население встретило его с восторгом, радуясь минутному избавлению от опасности и сочувственно удивляясь забавной выдумке. Но среди толпы, помешавшейся от масленичного веселья, нашелся один благоразумный человек, который напомнил о том, что для особенного торжества нет соответствующего повода. «Много радости, да мало пользы, много печали, да мало вреда», сказал кесарь Никифор Мелиссин, определяя значение победы, одержанной Алексеем при Хировакхах, для победителей и побежденных.146) Его замечание не замедлило оправдаться самым горьким образом. Потеря нескольких тысяч человек не много ослабила грозную массу Печенежской орды, но зато сильно возбудила в ней желание скорейшей мести и [72] побудила сняться с зимних кочевьев ранее обыкновенной поры. Не прошло двух недель, как Печенеги снова разоряли города и села в окрестностях Константинополя. В первое воскресенье поста (2-го марта в 1091 году) греко-восточная церковь празднует память мученика Феодора Тирона, который /256/ во время отступника Юлиана чудесным образом спас христиан от осквернения пищей, тайно окропленной кровью языческих жертв. В этот день благочестивые жители греческой столицы в особенном множестве посещали храм мученика Феодора в предместьях за городской стеной. Теперь они должны были отказаться от своего обычая: подле самого храма стояли Печенеги, городские ворота были заперты, из города никого не выпускали.

С моря грозила не меньшая опасность. Предприимчивый Чаха, увеличив свой флот купеческими кораблями завоеванных приморских городов, замышлял нечто ужасное, хотел напомнить гордой Византии времена давно забытые, когда Сарацины с моря, Авары и Болгары на суше держали ее в крепкой осаде недалеко от конечной гибели. В Константинополе сделалось известно, что эмиссары смелого пирата, породнившегося с султаном Никейским, появлялись среди палаток печенежских. Турецкая орда Сельджуков и турецкая орда Печенегов, давно разлученные в своих странствованиях, затем снова встретившиеся на полях Малой Азии в двух враждебных лагерях и уже тогда пришедшие к сознанию своего родства, готовились теперь соединить свои усилия, чтоб основать на развалинах Восточной империи турецкое Сельджуко-Печенежское царство. Чаха требовал, чтобы к следующей весне Печенеги заняли Херсонис Фракийский (полуостров Галлиполи), то есть, хотел открыть с ними прямые и постоянные сообщения через Дарданеллы, заставить их действовать по общему плану, отрезать совершенно Константинополь от всяких связей с провинциями в Европе и в то же время запереть его с моря.147) Сделалось известно также, что Чаха был в [73] тайных сношениях с теми из своих азиатских соплеменников-Турок, которые в известном количестве находились на службе в виде наемников у греческого императора, и склонял их щедрыми обещаниями на свою сторону, назначая удобный момент для измены, когда он сам займет южную оконечность полуострова Галлиполи.148) Чаха так был уверен в успехе, /257/ что уже заранее называл себя Византийским императором.149)
Давно Византийская империя не бывала в таком критическом положении. В самой природе совершались явления, которые поселяли на веселых берегах Босфора печаль и уныние, которые на несколько времени нарушили обычный строй городской жизни и сделали затруднительными ободряющие общественные отношения. На улицах Константинополя выпал снег в таком количестве, какого никто не помнил, как будто уже заранее начиналось превращение Византии в жилище людей, пришедших с севера. Несколько времени, говорит Анна, положительно невозможно было отворить дверей в доме от глубокого снега.150)...
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 6 2012, 13:35
Создана #33


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Копипаста из Василевского:
'' Император воротился в Энос и скоро получил известие о приближении к укрепленному лагерю несметной толпы Печенегов. Он немедленно явился на место опасности. Убедившись в страшном неравенстве сил, Алексей смутился; боязнь проникла в его душу, привыкшую давно к самым трудным положениям. Судя по-человечески, говорит Анна, не было надежды на спасение.190) В то время, как самые тяжелые и тревожные мысли волновали ум императора, на четвертый день после прибытия в лагерь показались новые массы степных наездников. Это были Половцы: они пришли ордою в 40 тысяч человек. Никто не мог сказать, что несла с собою эта грозная орда: спасение или конечную гибель. Было неизвестно, явились ли Половцы как союзники на зов императора, вследствие его грамот, посланных еще зимою в приднепровские степи, или же они предпочтут вместе с своими единоплеменниками, Печенегами, нанести последний и решительный удар Византийской империи, разнести и расхитить ее провинции и, быть может, ее столицу. Во главе половецких полчищ стояло несколько предводителей, но главными были двое: Тугоркан и Боняк, два хищника, так хорошо известные в русской /280/ истории.191) В их руках находилась судьба христианского мира. [99]
Император Алексей сам был проникнут таким убеждением, и его дочь, помнившая беседы отца в семейном кругу, сохранила это убеждение на страницах своей истории.192) Чтобы выйти из тяжелой неизвестности, чтобы склонить половецких ханов на сторону империи, Алексей поспешил пригласить их к себе для дружеской беседы. Он пережил еще несколько тяжелых минут, прежде чем они явились. Долее других заставил ожидать себя самый страшный и самый сильный — шелудивый Боняк: на первое приглашение он отвечал отказом. Богатая и роскошная трапеза была предложена гнусным сыроядцам. За столом Византийский император старался быть как можно более любезным. После обеда, за которым варвары отлично и сытно угостились, Алексей расцеловался с ними и поднес каждому богатые подарки всякого рода.193) Сам суровый и мрачный Боняк не устоял против такого приема и такой ласки. Умягченные варвары готовы были сделать все угодное Византийскому императору. Алексей потребовал от ханов, чтоб они дали клятву быть его друзьями и помогать ему против Печенегов, и просил заложников. Половецкие ханы дали клятву, обещали прислать заложников. С кичливым панибратством они успокаивали императора насчет Печенегов, обещали покончить с ними в три дня, пусть только император предоставит им на эти три дня полную свободу расправляться с Печенегами, как они знают. С самонадеянной щедростью они делили добычу и целую половину обещали дать [100] императору. Обрадованный Алексей с удовольствием давал не три, а целых десять дней для единоборства с Печенегами, отказывался от добычи и всю уступал Половцам. Союзники расстались довольные друг другом.....
Тяжелая неизвестность положения еще не скоро миновала. Прошло три дня, и опасения относительно верности половецких обещаний снова стали осаждать ум Алексея. В страшной тревоге он несколько раз менял расположение своего лагеря, переходя с одной стороны Гебра на другую. Как настроена была небольшая византийская армия, достаточно показал один случай. Никифор Мелиссин, исполнив поручение императора, /281/ выслал на помощь к нему значительное количество новобранцев; крестьяне, превращенные в воинов, шли пешком, а пожитки и запасы их следовали за ними на телегах, запряженных волами. Греки увидели вдали этот ряд повозок, и смятение распространилось в лагере. Всем казалось, что это приближается печенежский табор, что еще новая орда кочевников идет с востока. Сам император смутился. Скоро однако оказалось, что весь страх был напрасен, что вместо Печенегов идет подкрепление, которого давно следовало ожидать. После этого Византийцы стали несколько смелее. При новом перемещении лагеря они встретились с отрядом настоящих Печенегов и вступили с ним в схватку: император Алексей, сам управлявший движением, одержал победу.194)

Новым поводом к беспокойству послужили известия о сношениях между Половцами и Печенегами. Печенеги пытались переманить Половцев на свою сторону и присылали послов к самому императору с мирными предложениями. Алексей угадывал злые намерения хитрых варваров и давал уклончивые и неопределенные ответы. Ему хотелось как можно долее протянуть время; несмотря на соглашение с Боняком и Тугорканом, он боялся решительной минуты. С лихорадочным нетерпением он ожидал известий с запада и рассчитывал на скорое прибытие вспомогательного войска из Италии.195) [101]
Половцам первым наскучила праздная бездеятельность. Обещания Печенегов не прельстили их, но и медленность императора им не нравилась. Половецкие ханы послали сказать Алексею: «До коих пор мы должны будем откладывать битву? Знай, что мы не будем ждать более; завтра с восходом солнца мы будем есть либо волчье мясо, либо баранье».196)
Дикая, кровожадная речь означала, что Половцы на следующий день будут биться, если не с Печенегами, то с Византийцами. Император Алексей хорошо понимал, как серьезна была эта речь в устах варваров, способных внезапно принять самое неожиданное решение. Он обещал им битву на следующий день. Но тревожные опасения не переставали его мучить. Половцы были так же страшны, как и Печенеги; какая-нибудь /282/ внезапная вспышка могла превратить союзников в беспощадных врагов; на самом поле битвы обе единоплеменные орды могли примириться и сообща обратить свои стрелы на византийскую армию. Неожиданное, счастливое событие было несколько ободрило смущенный дух императора. Накануне рокового дня, пред закатом солнечным, пятитысячный отряд отделился от половецкого стана и присоединился к греческому лагерю. Это были смелые и мужественные обитатели горных стран, то есть, Русские, пришедшие вместе с Половцами из Карпатской Руси.197) [102]
/283/ Их князь, знаменитый своею предприимчивостью Василько Ростиславович, еще в том же 1091 году участвовал в походе Половцев на Венгрию, в 1092 году с ними же ходил на Ляхов. Нужно думать, что и теперь он не усидел дома и был в числе тех второстепенных вождей, которые обедали у Алексея, но не названы по имени его дочерью. [103]
Половина ночи прошла в молитве; при свете зажженных Факелов все войско пело священные гимны; кто мог, тот украсил свое военное копье восковою свечей или лампадой. После полуночи последовал кратковременный отдых. С восходом солнца началась кровавая битва. Греки и Половцы бросились на печенежский стан, огражденный громадными степными телегами; император Алексей был впереди всех. Печенеги не выдержали напора и потеряли дух. Видя неминуемую беду, несколько Печенегов выехали навстречу и отдались Половцам, прося их посредничества для примирения с императором. Этот случай опять возбудил подозрения Алексея: он боялся, что и другие последуют тому же примеру, что это охладит военный пыл и усердную ревность его союзников, пришедших с Боняком и Тугорканом.
Он приказал знаменосцу стать с императорским /284/ знаменем посреди половецкого ополчения и идти вперед, чтоб увлечь за собою воинственных кочевников. Стратагема увенчалась блестящим успехом. Сопротивление Печенегов было окончательно сломлено; началась беспощадная, невиданная резня позади телег, ограждавших стан печенежский. Полуденное, жаркое весеннее солнце освещало ужасную сцену остервенения; утомленные зноем и жаждой победители готовы были прекратить свою кровавую работу, усталые руки отказывались служить более. Но император Алексей еще раз находчиво распорядился. Он послал гонцов в ближайшие деревни; по их требованию, крестьяне явились к армии и привезли на своих лошаках бочки, кувшины и меха, наполненные водою. Немного освежившись, воины и союзники Алексея снова начали сражение, то есть, беспощадное истребление побежденного врага. «Здесь можно было видеть новое зрелище», говорит Анна Комнина, «как целый народ, считавшийся не десятками тысяч, превышавший всякое число, с женами и детьми погиб в один день».198) Только на закате солнечном прекратилась резня беззащитных и безоружных Печенегов, их жен и детей, скрывавшихся в повозках и кибитках и всегда сопровождавших воинственную [104] орду в ее передвижениях. Все, что уцелело от меча, попало в плен к победителям. Несмотря на кровопролитие, продолжавшееся целый день, число пленных было громадно. Припомним, что, по словам византийского историка, Печенежская орда за сорок лет тому назад вступила в пределы империи в числе 800 тысяч [а теперь состояла из 600 тысяч].
Так кончился день 29-го апреля 1091 года (вторник), о котором в Константинополе сложили песню с таким припевом: «Из-за одного дня Скифы не увидели мая».199) За страшным днем последовала не менее ужасная ночь. Огромное число пленников, при утомлении войска, при близости Половцев, в которых могло пробудиться сострадание к своим единоязычным одноплеменникам, казалось весьма опасным воеводам и приближенным советникам Алексея. Один из них явился к императору, когда тот садился за ужин, и с дьявольским хладнокровием просил позволения низвести число пленников до безопасного количества, то есть, перерезать большую часть /285/ их. Алексей взглянул сурово на бесчеловечного Синесия — это очень почтенное имя носил Византиец — и сказал: «Хоть то и Скифы, но все-таки люди, хоть и враги, но все-таки достойны жалости». Отослав с гневом кровожадного искусителя, император строго приказал у всех Печенегов отобрать оружие, сложить его в одно место и приставить стражу к связанным пленникам; потом спокойно отдался ночному сну, приятному после утомительного и трудного дня. Тем не менее, ночью большая часть пленных Печенегов была перебита солдатами. Сообщая ужасный факт, дочь императора Алексея делает замечание, которое заставит всякого содрогнуться еще больше, чем самое происшествие, если только понимать замечание в буквальном смысле. Цесаревна Анна не может решить, совершилось ли избиение пленных «по божественному внушению или каким-другим образом», во всяком случае оно совершилось вдруг как бы по данному знаку.200) Сам император Алексей [105] узнал о кровавых событиях ночи только утром на другой день и подозревал виновника в своем вчерашнем советнике. Он хотел строго наказать Синезия, но просьбы всех родных знатного вельможи склонили Алексея к милости''.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 6 2012, 13:37
Создана #34


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Любчанская Татьяна Владимировна - Средневековые кочевники Восточной Европы и Древняя Русь
http://lib.udsu.ru/a_ref/04_11_001.pdf
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 6 2012, 13:39
Создана #35


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Микола МЕЛЬНИК - ПРОБЛЕМА СТОСУНКІВ ВІЗАНТІЇ І КОЧІВНИКІВ ПІВНІЧНОГО ПРИЧОРНОМОР’Я Х–ХІ ст. У СУЧАСНИХ НУМІЗМАТИЧНИХ ТА СФРАГІСТИЧНИХ ДОСЛІДЖЕННЯХ
http://www.lnu.edu.ua/faculty/webhistory/nz8/2.pdf
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 6 2012, 13:43
Создана #36


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Копипаста из Ф. Успенского


ВОЙНЫ С РОБЕРТОМ ГВИСКАРОМ. ПЕЧЕНЕГИ И ТУРКИ В 1089—1091 гг.



В истории Анны Комниной есть прекрасная страница в похвалу бабки ее, матери царя Алексея Комнина. По сло­вам Анны, Алексей никогда не пренебрегал пользоваться советом своей матери, но имея ее участницей и помощни­цей во всех своих планах. Отвлекая ее от мыслей о монастырском уединении, он вводил ее в дела управления государством, ибо это была женщина высокого образования и государственного ума. Принимая в августе 1081 г. решение, вызванное нападением на империю Роберта Гвискара, царь Алексей выразил как высокое уважение к уму своей матери, так и свои сыновние к ней чувства в хрисовуле, ко­торым на время своего отсутствия передавал ей единолич­но свои верховные права. Этот любопытный документ за­ключался в следующем.

«Ничто не может сравниться с нежной и чадолюбивой матерью, не найдется более надежного талисмана ни против предвидимой опасности, ни против неожиданных каких-либо бедствий. Данный ею совет будет надежен, ее молитва будет твердыней и непобедимой стражей. Тако­вою была для моего царства с самого юного моего возрас­та моя августейшая мать и государыня, бывшая для меня и кормилицей и водителъницей. Любовь матери предше­ствовала мне в сенаторском звании, причем и сыновняя преданность осталась во мне во всей неприкосновеннос­ти. Единая душа познавалась в разделенных телах и по благодати Христа сохранилась в целости и доныне.

Между нами не произносилось этих холодных слов: мое или твое, и, что особенно важно, ее молитвы, ежедневно возносимые, дошли до ушей Господа и возвели нас на высо­ту царства. Но и по получении мной скипетра царства она не переставала уделять мне свое сотрудничество и заботиться о пользах государственных. Готовясь ныне с помощию Божией к походу на врагов Ромэйской земли [1] и полагая великую заботу о сборе и снаряжении войска, не меньшее попечение отдаем и мероприятиям по устрое­нию административных и гражданских дел. Итак, мы признали в том лучшую охрану государства, что возло­жили верховное управление на августейшую и высоко­чтимую родительницу.

Итак, настоящим хрисовулом определяем, чтобы все, что она при своей обширной опытности в житейских делах найдет нужным утвердить, будет ли то пред­ставление председателя приказов или доклад одного из подчиненных ему чинов приказа или других, на обязанно­сти коих лежит составление докладов, ходатайств или решений по скидке казенных недоимок, — чтобы все ее распоряжения имели неизменную силу как постановле­ния царства нашего и как бы написанное было выраже­нием ее собственных слов. Какие бы ни были предъявлены от ее имени постановления или повеления, письменные или словесные, с указанием оснований или без оных, нося­щие печать со знамением Преображения и Успения, должны быть принимаемы равносильными с актами, ис­ходящими от царства моего. И не только по отношению к настоящему председателю приказов царица-мать имеет власть поступать по своему свободному у смотре­нию, но точно также относительно назначений на выс­шие места, замещение мест в приказах и в фемах, в раз­даче чинов и должностей и в выдаче земельных пожало­ваний. Лица, пожалованные назначениями в приказы или в фемы, равно как отставленные от должностей, возве­денные в высшие, средние и низшие звания и чины, — должны оставаться на будущее время на своих местах твердо и без перемен. Точно так же увеличение жалова­нья за службу, прибавку к наградам, прощение так назы­ваемых обычных податей, уменьшение или пресечение выдачи жалованья она может считать своим неотъем­лемым правом, и вообще, что бы она ни приказала пись­менно или словесно, все должно иметь обязательное зна­чение. Ибо слова ее и приказания равносильны словам и приказам царства моего, и ни одно из них не может быть произнесено всуе, но должно оставаться власти­тельным, и твердым на все последуюгцее время, не подле­жа ни расследованию, ни проверке ни ныне, ни в будущем. И ни одна власть, ни даже сам нынешний логофет при­казов не может отменить ее распоряжений, как бы ни казались ему они правильными или неправильными. Да исполняется все беспрекословно, что постановлено на­стоящим хрисовулом» (1).

Не отрицая важности приведенного акта, свидетельст­вующего о безграничном доверии царя Алексея к своей матери, мы все же должны признать преувеличением слова Анны Комниной, будто Алексей имел только вид царской власти, а она — самую власть, будто она издавала законы, двигала всем и управляла, а он письменные и не­письменные ее распоряжения запечатлевал одни подпи­сью руки, другие живым голосом. Из рассмотрения при­веденного хрисовула можно выводить заключение, что царь предоставил регентше-матери всю обузу текущих дел по внутреннему управлению и по судопроизводству, оставив за собой политические дела, ведение войны и во­енную администрацию.

Весной 1078 г. в Константинополе произошел перево­рот, следствием которого было низвержение Михаила VII Дуки и сына его Константина, за которого была сосватана дочь Роберта Гвискара. Уже это подавало ему благовид­ный предлог вмешаться в византийские дела, но восста­ние собственных вассалов в Южной Италии на этот раз помешало ему воспользоваться столь давно ожидаемым случаем. Через два года Роберт мог использовать для сво­ей цели и другое благоприятствующее его видам обстоя­тельство. В Италии появился летом 1080 г. один грек, вы­дававший себя за Михаила VII и объяснявший, что он бе­жал из заточения в Студийском монастыре и желает с помощию норманнов возвратить отнятую у него власть. Хотя, несомненно, это был самозванец, но Роберт, может быть сам подготовивший это столь обычное для Византии орудие для произведения смуты, ласково принял его и воздавал ему отменные почести. Весьма важно было и то, что права претендента принял под свою защиту и папа Григорий VII, который после заключенного с Гвискаром соглашения в Чеперано (1080) обязался поддержать все­ми средствами норманнские виды на Византию. Сохрани­лось письмо папы епископам Апулии и Калабрии, в кото­ром разрешается верным сынам Церкви идти на помощь Михаилу VII под знаменами герцога Роберта Гвискара. Та­ким образом, уже за год до восшествия Алексея Комнина на престол в Южной Италии созрел план открытого напа­дения на имперские владения.

Алексей, оценивая угрожавшую опасность, употребил все меры к тому, чтобы удовлетворить притязания падшей династии Дук. Прежде он поступился правами своей су­пруги Ирины и не возложил на нее короны. Рядом с этим династическим видам Комнинов наносился удар торжест­венным распоряжением приобщения к царской власти порфирородного Константина, сына Михаила VII и Ма­рии. Ходили слухи, что вместе с Константином может при­близиться к высшей власти и царица Мария, с которой буд­то бы Алексей находился в связи. Вместе с тем и дочери Ро­берта Гвискара, проживавшей в Константинополе в качестве невесты царевича Константина, оказан был осо­бый почет и внимание, которыми царь Алексей думал, между прочим, устранить повод к враждебному нападе­нию со стороны норманнов.

Несмотря на просьбы о помощи со стороны папы, не­взирая на противодействие своих вассалов, не питавших расположения к заморской войне с Византией, Гвискар с невероятной настойчивостью готовился к походу. Для уп­равления герцогством на время отсутствия самого герцо­га оставлен был старший сын Роберта Рожер, происшед­ший от брака с Сигельгантой, княжной Салерно, между тем как другой его сын, Боемунд, не уступавший отцу в смелости, силе и храбрости и неукротимом мужестве, должен был начать поход и приготовить возможность вы­садки норманнов на греческой земле. Приняв эти реше­ния, Роберт в середине мая 1081 г. был уже в Отранто, где присоединилась к отряду и супруга его, желавшая принять участие в походе. Когда уже все было готово к движению флота из Бриндизи, Роберт был несколько встревожен прибытием из Константинополя посла его графа Рауля, который сообщил о последовавшем в Константинополе перевороте, предоставившем власть Алексею Комнину. Из данных послом объяснений можно было понять, что по­ложение Дук при дворе совершенно не соответствовало сведениям, бывшим у Роберта, и что сопутствовавший ему претендент на имя Михаила VII есть обманщик, так как действительного Михаила Дуку посол видел в Студийском монастыре.

Несмотря на эти известия, достаточно, впрочем, расстроившие его, Роберт приказал сниматься с якоря 1 мая 1081 г. С ним шло 1300 норманнов и 15 тысяч сборных отрядов (2). Выше было замечено, что сын Роберта Боемунд отправлен был с 15 кораблями вперед, чтобы приготовить на эпирском берегу место высадки для норманнского войска. Боемунд успел завладеть береговыми городами Валлоной, Каниной и Ориком и затем сделал попытку взять Корфу, но так как здесь встретил большое сопротивление, то остановился поблизости в ожидании при­бытия главного войска. Между тем Роберт без труда высадился в упомянутых морских гаванях, которыми завладел его сын, направился к Корфу и принудил его к сдаче, а за­тем обратил внимание на главный город этой части Эпира, Диррахий, или Драч. В то время как Боемунд подошел к городу с суши, Роберт предполагал начать осаду его с моря, но сильная буря погубила часть его флота и лиши­ла его сделанных для похода запасов. Тем не менее с ос­татками флота он подошел к Драчу и приступил к его оса­де. Стратегом фемы и начальником крепости был Геор­гий Палеолог, которому были предоставлены большие военные средства и который, кроме того, ожидал прибытия венецианского флота, имевшего выступить против норманнов в союзе с империей. В июле того же 1081 г. под предводительством дожа Доменико Сельво прибыла к Драчу венецианская морская эскадра, которой удалось удалить от города норманнские корабли и вступить в сношения с греческим гарнизоном осажденного города. Несмотря на такой оборот дела, угрожавший положению норманнов в других завоеванных городах Эпира, Роберт употребил все усилия, чтобы не отказываться от осады Драча, и продолжал держаться под ним до осени. В октя­бре явился на театр военных действий Алексей Комнин с вновь собранным войском в числе 70 тысяч. Несмотря на советы Палеолога уклониться от генерального сражения, Алексей решился вступить в бой и проиграл его. После этого сражения, показавшего все превосходство военного таланта Роберта Гвискара, который разбил в несколько раз сильнейшего неприятеля, судьба Драча была уже предрешена. Он держался еще несколько месяцев, но в начале 1082 г. должен был сдаться норманнам (3). Дальнейший план Роберта состоял в движении на восток, в Македонию, где он рассчитывал завладеть Солунью, а затем он мечтал о завоевании Константинополя. Но слухи об отчаянном положении папы, которому угрожал германский император Генрих IV, и о враждебном движении среди его собственных вассалов в Южной Италии побудили его приостановиться походом на империю, почему он, сделав нужные распоряжения насчет армии, поспешил возвратиться в Италию весной 1082 г.

Оставим Роберта Гвискара заниматься устройством итальянских дел и посмотрим, как шло его смелое и громадное предприятие на Балканском полуострове. После удаления в Италию своего отца Боемунд приостановил дальнейшее движение на запад. Внимание его сосредоточилось теперь на организации военных средств в занятой стране и на переговорах с албанскими вождями, на помощь которых, несомненно, рассчитывал Роберт Гвис-кар, предпринимая войну с империей. Как ни скудны наши сведения об этнографии побережий занимающей нас полосы Адриатики, тем не менее ясно, что албанцам и итальянцам принадлежала здесь важная роль: напомним хотя бы краткую заметку Анны Комниной, что в составе гарнизона в Драче венецианцы занимали видное место и что защита города принадлежала албанскому вождю, почтенному званием комита[2]. Весьма вероятно, что притязания хорватских и хорутанских князей на власть в приморских городах играли известное значение в политических планах норманнского герцога. Некоторое время Боемунд остается в приморских областях Эпира. Арта и Янина составляли предмет домогательства со стороны норманнов и греков, здесь Алексей Комнин снова потер­пел поражение. Легко видеть, что области на север от Фессалии и Эпира были еще под влиянием брожения, вы­званного разгромом болгар, и представляли благодарную почву для новых политических движений, которые мог­ли быть полезны для Роберта Гвискара. Театр военных действий захватил македонские города, доходя до Охри-ды, Острова и Веррии, между тем как сам Боемунд про­должал держаться в Фессалии и имел серьезное дело под Лариссой с византийским вождем Львом Кефалой; хотя под Лариссой греки вновь потерпели поражение, но вме­сте с тем и норманны потеряли свои запасы и снаряже­ние. Царь Алексей нашел между тем возможным восполь­зоваться против норманнов теми же условиями местной вражды и противоположности между этнографическими элементами, на которые рассчитывал и Роберт. И прежде всего в самом центре отряда Боемунда было крайнее не­довольство на этот отдаленный поход, которое усилива­лось еще более оттого, что Роберт задерживал выдачу ус­ловленной платы приглашенным в поход своим вассалам и их дружинам. На этой почве возникали шумные сходки, на которых заявлялись требования выдачи денег или воз­вращения назад в Италию. Агенты царя Алексея умело воспользовались этими обстоятельствами и переманили на службу императора некоторых норманнских вождей, таковы Петр Алифа и Амичетти Джиованеццо. Осенью 1083 г. на сторону империи перешел целый отряд нор­маннов, державший гарнизон в Кастории. Не менее важ­ное значение имели те мероприятия, которыми обеспе­чивалась империи служба Венеции и ее могущественно­го в то время флота. Благодаря громадным торговым преимуществам, уступленным Венеции знаменитой в ис­тории буллой 1082 г., республика охотно шла на норман­нов в союзе с империей, и в 1083 г. прибывшая в гавань Драча венецианская эскадра вместе с греками отняла у норманнов Корфу. Таким образом, в течение двух лет норманны не могли обеспечить своего положения на Балканском полуострове, почему весной 1084 г. Боемунд должен был лично отправиться в Салерно, чтобы побу­дить оказать содействие задуманному им предприятию. Осенью того же года в Таренте собралась большая воен­ная сила для вторичного похода против империи. В сви­те герцога были четыре его сына: Боемунд, Рожер, Роберт и Гвидо, командовавшие частями флота. Передовой отряд под начальством Рожера и Гвидо направился к Валлоне и овладел г. Бутринто, где скоро соединился с ними и сам Роберт Гвискар. Поздней осенью последовало движение на Корфу, где в кремле крепости держался еще неболь­шой норманнский гарнизон. С большим трудом Роберту удалось победить сопротивление союзников империи венецианцев и завладеть крепостью Корфу, но прибли­жалась зима, и нельзя было думать о продолжении похо­да. Остановившись на зимнюю стоянку в местности близ города Бундица, он подвергся зимой злокачественной болезни, от которой сильно пострадало и все его войско, и старший сын его Боемунд, которого для поправления здоровья он должен был отправить в Италию. Несмотря на эти невзгоды, летом 1085 г. Роберт стал продолжать движение на запад, но скоро злокачественная болезнь вновь обнаружилась и свела его в могилу 17 июля 1085 г. Хотя остававшийся в лагере Рожер принял присягу на верность от войска, но не считал возможным, зная рас­положения норманнов, настаивать на продолжении по­хода. Таким образом, все сделанные норманнами завое­вания в Фессалии, Эпире и Македонии оказались утра­ченными неожиданно и бесславно. Норманнский отряд поспешно сел на суда, не успев взять ни оружия, ни ло­шадей, ни добычи.

Со смертью Гвискара закончился период утверждения норманнов в Южной Италии. Это громадной важности событие, произведшее полный переворот в западноевро­пейской и византийской истории, несомненно, зависело главнейше от того человека, который в течение 40 лет и с невероятными трудностями вел борьбу с греками и ита­льянцами, с лангобардами и арабами, доставив преобладание своим сородичам, составлявшим ничтожное мень­шинство среди окружавших его чуждых народностей (4). Сыновья Танкреда Готвиля, читается в летописи Готфрида Малатерры, так были устроены природой, что, будучи ис­полнены ненасытной жадностью к власти, насколько хватало их сил, не могли оставить в спокойном владении землями и людьми ни одного своего соседа, который ока­зывался в необходимости или служить им, или посту­питься в их пользу всем своим достоянием. Жестокосер­дый и свирепый, коварный и вероломный Роберт Гвискар не пренебрегал никаким случаем, чтобы настойчиво приближаться к предположенной им цели. Никакое со­ображение и никакой роковой удар судьбы не в состоя­нии были заставить его поколебаться в раз принятом ре­шении. Нельзя отрицать, что большая часть успехов Ро­берта зависела от его военной удачи, но важнейшими своими приобретениями он был обязан своим политиче­ским и дипломатическим талантам. Среди разнообраз­ных контрастов столь раздробленной южноитальянской территории Роберт должен был иметь трезвый взгляд на политические отношения и руководящие факторы, что­бы достигнуть предположенной цели. Хотя он победил лангобардов силой оружия, но примирения их с нор­маннским господством он достиг через свой брак с доче­рью лангобардского королевского дома. Сепаратные стремления его соотечественников, которые могли вос­препятствовать развитию и укреплению единого политического тела и таким образом поставить преграды для са­мого существования норманнского господства, хотя он подавил силой, но вместе с тем умело воспользовавшись теми особенными чертами норманнских вождей, кото­рые были свойственны и ему самому. Поселяя между ни­ми раздоры, ненависть и вражду, он легче подчинил их своей власти, чем если бы стал действовать оружием. Не менее того Роберт обнаружил большую изворотливость и проницаемость в важных вопросах внешней политики, именно в своих отношениях к Западной империи и к Ви­зантии, равно как в сношениях с Римской Церковью. Замечательная черта в характере Роберта — его благотво­рительность и церковностроительная деятельность. Между церквами особенным его почетом пользовалось аббатство св. Бенедикта, которого он избрал своим специальным патроном; между постройками особенно замечательна церковь Богоматери в Палермо и собор в Салерно, украшенные фресками, колоннами и мозаика­ми. В союзе с Римской Церковью и ее аскетически-иерар­хическими тенденциями заключено и мировое значение Роберта. Его предприятия против сарацин и греков нахо­дились под защитой Церкви и имели значение религиоз­ных войн, которые вместе с земными выгодами заключа­ли надежды на небесные награды. Как Григорий VII был предвестником воинствующей Церкви на Востоке, так Роберт Гвискар и его героическая дружина были прооб­разом того западного рыцарства, которое в союзе с воин­ствующей Церковью стало главнейшим носителем крес­тоносного движения.

Со смертию Роберта Алексей освободился от страшной опасности, которая в течение нескольких лет угрожала империи и новой династии.

Как ни серьезны были затруднения, вызванные движе­нием к Балканскому полуострову Роберта Гвискара, тем не менее царю Алексею предстояло испытать еще ряд других опасностей, которые поэтому и должны быть здесь по­дробно указаны, что имеют не местный, а всемирно-исто­рический характер. Выше мы видели, что в конце XI в. му­сульманство вновь организовало свои силы и направило их против христианской империи. На Востоке магоме­танский мир приобрел новых прозелитов в лице туркме­нов, живших у Каспийского и Аральского морей, которые вторглись в области Багдадского калифата, подчинили се­бе мелких владетелей Ирана и Месопотамии и начали принимать деятельное участие в судьбах калифата. Став известными под именем турок-сельджуков, к занимающе­му нас времени они перенесли на себя весь интерес вос­точного мусульманства. Образованием могущественного султаната в Малой Азии со столицей в Конии турки-сельджуки стеснили восточные владения империи и продвинулись до Мраморного моря и Босфора, угрожая столице христианской империи на Босфоре. Как увидим ниже, сельджуками был испробован план действия против Константинополя, практически осуществленный впоследствии османскими турками. Широкий размах политики мусульманского мира, совпадающий с началом царствования Алексея Комнина, получает надлежащее освещение при рассмотрении событий, театром коих был северо-восток Балканского полуострова. В этом отношении обращают на себя внимание европейские сородичи сельджуков, хорошо известные по русской летописи половцы и печенеги, которые, переходя из южнорусских степей за Дунай и утвердившись на севере Балканского полуостро­ва, не раз вносили опустошительные набеги в европей­ские владения Византии. Наиболее интересным наблюде­нием является то, что турки-сельджуки и их южнорусские сородичи, половцы и печенеги, пришли к мысли об одно­временном и более или менее комбинированном движе­нии против Византии, вновь поставив на очередь гроз­ный вопрос о поединке между христианским и мусуль­манским миром (5).

Господство над малоазийскими областями, постепен­но переходившими под власть турок, принадлежало сул­тану Сулейману ибн-Кетельмушу который получил вер­ховную власть на эти области от калифа Малек-шаха. Сулейман в конце 1084 г. лишил Византию последнего оплота ее на Востоке, завоевав Антиохию. Этим нанесен был непоправимый ущерб еще державшемуся в Сирии влиянию византийского императора и положен конец власти его на Востоке. Мелкие князья, державшиеся про­тив притязаний Сулеймана при помощи империи или ка­лифата, должны были теперь подчиниться конийскому султану. Так был побежден эмир алеппский Шереф ад-Дауле, так была объявлена война наместнику Дамаска, брату калифа, Тутушу, которая, впрочем, имела гибельные по­следствия для Сулеймана. Когда эмир Дамаска нанес Су­лейману поражение, в котором этот последний потерял жизнь, калиф нашел необходимым вмешаться в сирий­ские дела. Следствием его похода было новое распределе­ние политических сил в Сирии и Малой Азии. Антиохия осталась под мусульманской властью и получила отдель­ного эмира в лице Яги-Сиана, управлявшего городом и областью до появления под стенами Антиохии кресто­носцев; в Алеппо получил власть Касим ад-Дауле Ак-Сонкор, в Эдессе — Бузак, остальные сирийские области с го­родами Шейзар, Лаодикея, Апамея и Кафартаб, будучи от­торгнуты из-под влияния Фатимидов, присоединены к Багдадскому калифату.

Неожиданная смерть Сулеймана сопровождалась по­трясениями в Малой Азии, которыми, однако, не мог вос­пользоваться царь Алексей, занятый в то время войной с печенегами. Из владетелей отдельных городов, зависев­ших от Сулеймана, выдвигаются в это время в качестве са­мостоятельных эмиров: Чаха в Смирне, Абул-Касим в Никее и его брат эмир Пулхас в Каппадокии.

В начале 1087 г. царь Алексей должен был сосредото­чить все внимание на событиях, происходивших в севе­ро-восточной части Балканского полуострова. Здесь опасность от вторжения и опустошительных набегов со стороны хищников из южнорусских степей осложня­лась внутренними и, так сказать, домашними волнения­ми, исходившими от богомилов. Уже во время войны с норманнами бывшие в военной службе империи бого-милы под начальством собственных вождей Ксанты и Кулеона изменили царю в самый критический момент и вызвали потом, в 1085 г., жестокие меры против них, со­провождавшиеся восстанием среди филиппопольских богомилов (6). Здесь в первый раз упоминается имя Травла, занимавшего важный пост на службе империи и бежав­шего к своим единоверцам, которые большими массами присоединились к нему как к своему защитнику и вождю. Заняв крепость Белятово поблизости от Филиппополя, Травл начал вести партизанскую войну с византийским правительством и поднял большое движение среди бо­гомилов. Местное волнение среди богомилов нашло благоприятную и восприимчивую среду в болгарском насе­лении и сообщилось печенегам, кочевавшим поблизос­ти от Дуная и выжидавшим лишь благоприятного случая, чтобы сделать набег на имперские области. Западный доместик Пакуриан и его помощник Врана, которым бы­ло поручено усмирить начавшееся движение, встретили в Травле опасного и хорошо подготовленного против­ника, который занял горные проходы и защищенные по­зиции и нанес императорской армии сильное пораже­ние; Врана был убит, а Пакуриан ранен. Это послужило началом печенежского и половецкого вторжения в Севе­ро-Восточную Болгарию, которое побудило царя Алек­сея призвать войска из Малой Азии, хотя там турки-сель­джуки подходили к Никее и хозяйничали у берегов Мра­морного моря. В военных действиях против печенегов получает известность Татикий, турок по происхожде­нию, получивший воспитание в Константинополе и пользовавшийся личным доверием царя. Он одержал по­беду над одним отрядом печенежской орды и следил из Филиппополя за дальнейшими предприятиями врага. Вследствие принятых им мер и его настойчивости пече­неги были принуждены возвратиться на свои становища к Дунаю. Это было осенью 1086 г.

Весной следующего года в южнорусских степях, где ко­чевали половцы, и в придунайских равнинах, занятых пе­ченегами, происходили оживленные сношения, направля­емые угорским королем Соломоном, лишенным престола своими двоюродными братьями, целью которых было од­но общее нападение на Византию. Печенежский хан Челгу с союзными половцами и Соломон с венгерской дружи­ной, всего в числе 80 тысяч, сделали вторжение в безза­щитную Северо-Восточную Болгарию и, не встречая отпо­ра, прошли балканскими проходами в Македонию. По до­лине Марицы кочевники спустились к Мраморному морю, производя везде убийства и опустошения, но здесь им дал отпор воевода Маврокатакалон и заставил их возвратиться на север, за балканские проходы, где они давно уже были полными хозяевами и где влияние империи сведено было на нет. Чтобы предупредить дальнейшие набеги хищни­ков, царь Алексей решился сам идти за Балканы и летом 1088 г. собрал с этой целью значительное войско. Сорок дней, однако, простоял он при подошве Балканских гор, близ Ямполи, ожидая сбора других войск и движения фло­та к устьям Дуная с целью противодействия сношениям половцев с их соотечественниками Южной России и со­единенного действия как морских, так и сухопутных войск, которыми командовал Георгий Евфорвин. Приня­тые царем оборонительные меры действительно приоста­новили половцев и печенегов и их союзников.

И вот отправили они, по словам Анны Комниной (7), ог­ромное посольство из 150 лиц «просить о немедленном заключении мира и, ввернув в речь угрозу, вместе с тем обе­щать, что, если самодержец захочет склониться на их представления и просьбы, они дадут ему вспомогатель­ный отряд из 30 тысяч всадников».

Царь хорошо понимал, с кем имеет дело, и решил пора­зить печенегов неожиданным для них явлением. Зная, что в тот день должно последовать солнечное затмение, он сказал послам:

«Предоставляю суд Богу. Если в нынешний день будет явное знамение с неба, то вы должны будете совершенно согласиться, что я справедливо не соглашаюсь на ваши предложения, не доверяя вашему посольству, если же нет, это будет доказательством, что моя догадка ошибочна». Можно понять, какое сильное впечатление произвело на печенегов последовавшее затем солнечное затмение. Их взяли под стражу и отправили в Константинополь, но дорогой они избили стражу и возвратились к своим.

Поход 1088 г. имел для царя тяжелые последствия. Он двинулся через балканские проходы и остановился лаге­рем на северной стороне гор у древней Преславы на ре­ке Тыге, или Большой Камгии[3], где уже рыскали печенеж­ские разъезды и делали нападения на передовые части царского войска. От Преславы небольшой переход к Плискове, первой столице болгарских царей, которая тогда, по всей вероятности, уже была разрушена. Нако­нец царь достиг Дуная и остановился лагерем в некото­ром расстоянии от крепости Дристра, или Силистрии. Здесь была уже неприятельская страна, и самая Силист-рия находилась во власти печенегов, которых смелые наезды простирались даже на царский лагерь и произво­дили в нем смущение и тревогу. Греки начали осаду Си­листрии, но встретили большие затруднения в двух зам­ках, которые возвышались над городом и которые были защищаемы родичами хана Тутуша, владевшего придунайскими областями. Не будучи в состоянии выгнать из кремля печенежский отряд, Алексей решился отступить от Силистрии. В объяснение этого решения, которое имело роковые последствия для греческого войска, мож­но разве сослаться на то, что царь опасался перехода за Дунай половецкой орды и желал быть ближе от балкан­ских проходов. Но когда началось обратное движение византийского войска по направлению к Преславе, пече­неги начали теснить его с большой настойчивостью и скоро окружили его со всех сторон. Произошла битва, длившаяся целый день и окончившаяся для царя весьма неудачно, в особенности когда к вечеру на помощь к пе­ченегам явился свежий отряд, который поселил смяте­ние между византийцами и был причиной их бегства. Хотя царь показал здесь чудеса личной храбрости и пы­тался личным примером ободрить свое войско, но все было напрасно. С большим трудом он спасся от плена, поспешно миновал балканские проходы и только в Го­лое почувствовал себя в безопасности. В Константинополе сложилась ироническая поговорка насчет печаль­ной развязки похода: «От Дристры до Голои хорошая станция, Комнин!» Печенегам досталась большая добыча и значительное число важных пленников, между послед­ними известен Никифор Мелиссин, зять царя по сестре. Было множество убитых, таковы сын Романа Диогена Лев, брат царя Адриан и другие. Множество знатныхвождей, взятых в плен печенегами, давало им право наде­яться на большой выкуп, и действительно, царь не пожа­лел казны, чтобы удовлетворить требования победите­лей. Но едва печенеги успели поделить добычу, как из-за Дуная прибыла орда половцев, предводимых ханом Тутушем. Последние считали себя вправе получить долю с добычи, так как прибыли с тем, чтобы помочь печенегам, «и не наша вина, — говорили половцы, — что греческий каган вступил в сражение, не дождавшись нас». Варвары от слов перешли к делу и начали взаимную кровавую бойню. Половцы оказались сильней и победили печене­гов и хотя возвратились в свои становища в Южной Рос­сии, но с твердым намерением скоро предпринять но­вый поход за Дунай.

Хотя взаимная вражда из-за добычи на этот раз осво­бодила империю от совокупного движения печенегов и половцев, но никто не мог поручиться за то, что между ни­ми не последует нового соглашения. Правда, половцы грозили двинуть за Дунай всю орду, чтобы отомстить пе­ченегам, и в этом отношении могли быть полезны Визан­тии, но нельзя было не понимать, что таких союзников лучше было держать дальше от своих границ, а между тем театром столкновений и предметом опустошительных набегов были Македония и Фракия. На следующий год по­вторилось вторжение печенегов в Македонию, где они расположили даже свою стоянку на том месте между Ямполи и Голоей, где недавно стоял византийский лагерь. Еще более опасений возбудили доходившие до прави­тельства слухи о том, что половцы приготовляются к по­ходу и что целью движения было нападение на печенегов. Хотя, таким образом, непосредственно Византии полов­цы не угрожали, но была опасность в том, что, узнав доро­гу к Адрианополю и ознакомившись с культурными и пло­дородными местами, хищные кочевники захотят осно­ваться на новых местах. С целью воспрепятствовать переходу половцев за Дунай царь Алексей вступил в сно­шения с печенегами, роздал им на подарки большие сум­мы и убедил их дать заложников в том, что они будут иметь мир с империей. Но переход через Дунай половец­кой орды тем не менее совершился, хотя дальше Балкан­ских гор половцам не удалось на этот раз продвинуться. Со стороны царя предложено им удовлетвориться денеж­ными подарками и оставить византийские владения. Меж­ду тем новые союзники, печенеги, хозяйничали в занятых ими местах, захватили Филиппополь, овладели течением Марицы, где утвердились в городе Кипселы, неподалеку от Димотики.

Самым неожиданным обстоятельством было то, что за­мечено было одновременное и комбинированное движе­ние против империи с востока и запада, именно турки-сельджуки, вступив в сношения с своими европейскими единоплеменниками, задумали сделать нападение на Кон­стантинополь с востока и запада, с суши и с моря. Таков был Чаха, турок по происхождению, в юности получив­ший воспитание в Константинополе и хорошо ознако­мившийся с положением империи в качестве носителя высокого служебного звания протоновелиссима. Он явля­ется весьма тонким дипломатом, искусно ведущим пере­говоры с византийскими военными и гражданскими чи­нами с целью усыпить их бдительность, и в то же время весьма умным организатором, приготовлявшим империи большой удар. Пользуясь затруднительным положением царя[4], он овладел влиянием на море и построил при помо­щи смирнских греков собственный военный флот и на некоторое время совершенно вытеснил кивиррэотскую морскую фему из сферы ее действий у берегов Малой Азии. Имея точку опоры в Смирне, Чаха овладел Клазоме-нами, Фокеей и островами Хиосом, Лесбосом и Митиленой. Увеличив свои силы купеческими кораблями, захва­ченными в завоеванных городах, Чаха был в состоянии померяться с царским флотом и доказал это тем, что на­нес морское поражение Никите Кастамониту и завладел его кораблями, а спустя несколько времени принудил императора вызвать против него адриатический флот, быв­ший под командой великого дуки Иоанна Дуки. Стало из­вестно, что Чаха вступил в переговоры с ханом печенегов и уговаривал его занять европейский берег со стороны Дарданелл с тою целью, чтобы отрезать Константинополь от сношений с Грецией и островами, как уже он был со­вершенно изолирован от азиатских областей. В то же вре­мя, состоя в родстве с никейским султаном и подкупив да­рами разных мелких владетелей, правивших от имени сельджукского султана в Малой Азии, Чаха составил себе громадное число приверженцев и мечтал уже о присвое­нии себе титула византийского императора[5]. Это был мо­мент крайнего потрясения для империи, имевший, несо­мненно, большое влияние на душевное состояние царя Алексея. Во время этих событий, происходивших на ост­ровах и поблизости к Дарданеллам, сам император погло­щен был заботами об отражении печенежско-половецко-го наводнения. Хотя он имел союз с печенегами, но они прежде всего не хотели довольствоваться уступленными им пределами и пытались прорваться за балканские про­ходы через Маркеллы, или ныне Корнобадский Хиссар (8). Переход половецкой орды за Дунай должен был произве­сти передвижение печенежского стана, который в тече­ние 1089—1090 гг. показывается в долине реки Марицы. Царское войско занимало линию от Адрианополя к Кон­стантинополю, защищая дорогу к столице. Главнейшие военные дела происходили в тех же местах, которые ста­ли так известны в войне балканских союзников с турками в 1913г. Военные действия сосредоточивались близ горо­да Русия, в долине упомянутой Марицы, неподалеку от Ро-досто. Когда царь передвинулся с войском на север и был на главной дороге к Константинополю, в местности Чорлу печенеги окружили его и начали теснить его в укрепленном лагере, но на этот раз Алексей нашел возможным прогнать хищников и остался на зиму в Чорлу, чтобы за­щищать столицу от набегов опасного врага, который расположился на зиму по берегам Эргене в Люле-Бургасе. Лишь зимой 1091 г. он решился направиться в Константи­нополь, оставив войско под командой Николая Маврокатакалона. Но печенеги не дали ему спокойного отдыха и выслали конный отряд в Хировакхи, ныне Чекмедже, что побудило царя немедленно отправиться к угрожаемой пе­ченегами крепости. Византийский отряд подвергался большой опасности быть совершенно отрезанным от сто­лицы, но император воспользовался тем обстоятельст­вом, что печенеги разделились на две части, из коих одна бросилась грабить окрестности. Алексей нанес пораже­ние каждой части порознь и тем доставил константино­польским грекам давно не виданный ими пример триум­фального вшествия в столицу. Впереди ехали на печенеж­ских конях и в варварском убранстве переодетые византийцы, а за ними шли со связанными назад руками настоящие печенеги под охраной крестьян из соседних селений, шествие замыкали всадники с поднятыми копья­ми, на которых были головы убитых печенегов. Но дейст­вительное значение этой победы было в высшей степени призрачно. Уже через две недели, т. е. в начале марта 1091 г., печенеги снова стали угрожать самым предместь­ям столицы, так что в первое воскресенье Великого поста благочестивым чтителям памяти св. Феодора Тирона не было возможности выйти из города и помолиться в храме великомученика, так как поблизости рыскали печенеж­ские разъезды.

Мы имеем особенные побуждения остановиться по­дробней на этих событиях, так как в связи с ними, как видно будет далее, находится объяснение мотивов пер­вого крестового похода. И прежде всего заметим, что зи­ма 1091 г. имела в этом отношении чрезвычайно важное значение для царя Алексея Комнина. Если ему удалось удержать печенегов в некотором страхе перед стенами Константинополя и даже отогнать их на север, тем не менее положение дел оставалось крайне серьезным вви­ду задуманного турками и печенегами соединенного движения. Пират Чаха готовил флот с целью сделать высадку на полуострове Галлиполи, где ему должны были помочь печенеги, раскинувшие свои становища по тече­нию Марицы. При устье этой реки находился город Энос, который в XI в., как можно заключить из тогдаш­них известий, не был еще отделен от моря, как ныне, песчаными заносами и болотными зарослями, обратив­шими этот важный прежде город в жалкое местечко, ок­руженное развалинами домов и церквей и величествен­ными боевыми укреплениями и башнями. Царь избрал Энос стоянкой для флота и сборным местом для войска, откуда он мог удобно наблюдать за действиями врагов и препятствовать сношениям между ними. Здесь, поблизо­сти от города, устроен был военный лагерь, и отсюда на­правлялись военные распоряжения царя Алексея. На чет­вертый день по прибытии его к месту получено было из­вестие, что половецкая орда под предводительством ханов Тугоркана и Боняка численностью в 40 тысяч че­ловек приближается к Эносу. Хотя можно было ожидать, что половцы будут действовать в соглашении с импера­тором, но пока никто не мог еще поручиться за это. Со стороны императора последовало приглашение по­ловецким вождям прийти к нему для переговоров. Им предложено было богатое угощение и дорогие по­дарки, которыми и удалось склонить половецких ханов дать заложников и обещать союз и помощь против пече­негов. Но в лагере стали получаться известия о перегово­рах между половцами и печенегами, и были основания к опасениям, что может последовать соглашение между кочевниками и одновременное нападение их на гречес­кий лагерь. Но на этот раз страхи были напрасны. Половцы, получая от печенегов двусмысленные обеща­ния, не шли с ними в союз и объявили царю: знай, что до­лее ждать мы не будем, завтра с восходом солнца будем есть либо волчье мясо, либо баранье. Такая картинная речь требовала решительных действий, и царь объявил, что битва произойдет завтра (9). К большой радости гре­ков, накануне битвы от печенежского стана отделился пятитысячный отряд и перешел на сторону империи. Это был русский отряд, пришедший из Карпатской Руси под предводительством Василька Ростиславича. После­довавшая между половцами и печенегами битва имела для последних роковой исход. Это одна из битв, в кото­рой погибла вся печенежская орда, т. е. вся боевая сила этой орды.

«Здесь, — говорит Анна Комнина, — можно было ви­деть, как целый народ, считавшийся не десятками ты­сяч, превышавший всякое число, погиб в один день с жена­ми и детьми».

Так окончился ужасный день 29 апреля 1091 г., о кото­ром сложилась поговорка: из-за одного дня скифы (пече­неги) не увидели мая. Но огромное число пленников, за­хваченных половцами и остававшихся по случаю утомле­ния войска без надежной охраны, побудило греков обезопасить себя от них беспощадным средством: в ночь безоружные пленники были беспощадно истреблены.

Между тем, говорится в истории Алексея, написанной дочерью его, «около средней стражи по Божественному ли внушению или как иначе, но только по одному условно­му знаку наши воины перебили почти всех пленных».

Грубая наивность рассказа получит в глазах читателя надлежащий смысл, если он ознакомится с несколькими строками ниже в той же истории. Утонченная жесто­кость образованных греков поразила самих половцев, которые, очевидно, никак не ожидали такой грубой ноч­ной бойни. Они боялись, чтобы на следующую ночь им­ператор не сделал с ними того же, что случилось с пече­негами, и при ее наступлении оставили свой лагерь, зараженный запахом трупов. Нужно было посылать за ними погоню, чтобы вручить им то, что им следовало по уговору сверх добычи. В начале мая император с торже­ством возвратился в столицу, освободившись от боль­шой опасности. Половцы ушли за Балканы, а печенегов более не осталось как орды, небольшая их часть перешла в подданство императора и получила земли для поселе­ния в Могленской области. С этим вместе нанесен был непоправимый удар и предприятию Чахи. Не успев выса­диться в Галлиполи, он не сделал необходимой для успе­ха его предприятия диверсии и не отвлек к себе внимания императора. Освободившись от печенежско-половецкого наводнения, царь нашел возможным настроить против Чахи его тестя, никейского султана, от руки кото­рого и погиб этот авантюрист, впервые пустивший в оборот политический и военный план против империи, осуществленный османскими турками в XIV—XV вв.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 6 2012, 13:46
Создана #37


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



The role of the Hungarian rulers in relations of Bulgaria and Byzantium with nomads of Northern coast of the Black Sea in 10 – 11 centuries: the lacuna in historiography or the insufficiency of sources?
http://lnu.academia.edu/MykolaMelnyk/Paper...ency_of_sources
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Alexy
post Feb 7 2012, 00:38
Создана #38


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5929
Зарегистрирован: 28-November 05
Пользователь №: 393



QUOTE(Kryvonis @ Feb 6 2012, 13:23)
Улус Белемарнидов отпал, по его приглашению, от общего союза печенежских племен, во главе которого стоял Тирах. Этому примеру последовал и другой улус — Пагуманиды

Кеген располагал теперь достаточными силами, чтобы начать открытую междоусобную войну с Тирахом, своим гонителем, под властью которого оставалось, однако, 11 колен
А каким фемам из восьми печенежских фем, перечисленных К Багрянородным, соответствуют эти 2 улуса?

Почему в 11 в улусов у печенегов было 11, а во времена Багрянородного было всего 8 фем?
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Alexy
post Feb 7 2012, 00:48
Создана #39


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5929
Зарегистрирован: 28-November 05
Пользователь №: 393



QUOTE
Вызваны были из Азии последние греческие силы, там остававшиеся, местные ополчения округа Телух, Черной горы и проч. Это были, по своему вооружению, конные стрелки, [23] следовательно, самое целесообразное войско в борьбе с дикими кочевниками. Всего набралось до 20 тысяч. Приняв главное начальство над этими силами, Никифор Вриенний, будущий претендент на императорский престол, должен был обуздывать дерзость печенежских шаек, не вступая в решительное сражение
А где именно эти округа Телух и Чёрная гора?
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Alexy
post Feb 7 2012, 01:14
Создана #40


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5929
Зарегистрирован: 28-November 05
Пользователь №: 393



QUOTE(Л Н Гумилёв)
В Х в. печенеги были "самыми жестокими и упорными из всех язычников". Так их характеризовал католический миссионер Бруно, окрестивший за полгода (в 1008 - 1009 гг.) менее тридцати печенегов[4]. Но в XI в., точнее - после 1010 г., произошло следующее: "„.после 400 года хиджры случился у них пленный из мусульман, ученый богослов, который объяснил некоторым из них ислам, вследствие чего те приняли его.

И намерения их были искренни, и стала распространяться между ними пропаганда ислама. Остальные же, не принявшие ислама, порицали их за это, и дело кончилось войной. Бог же дал победу мусульманам, хотя их было только 12 тысяч, а неверных вдвое больше. И они (мусульмане) убивали их, и оставшиеся в живых приняли ислам. И все они теперь мусульмане, и есть у них ученые, и законоведы, и чтецы корана"
[5 - Куник Л., Розен В. Известия ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах Т. 1. С. 58-60].

Эту же ситуацию византийцы передают без конфессионального оттенка, а просто как вражду между полководцем Кегеном, не раз побеждавшим гузов, и главой печенежского союза Тирахом. Разбитый Кеген бежал со своими сторонниками в Византию, и все они приняли крещение[6 - См.: Василевский В.Г. Византия и печенеги//Труды. Т.1. СПб., 1908. С. II]. А то, что большая часть печенегов стали мусульманами, подтверждает автор XII в. Гарнати[7 - См.:Большаков О.Г., Монгайт А.Л. Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131-1153).М., 1971]
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 7 2012, 09:47
Создана #41


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Фема или округ Телух ''В 962 на территориях между Антиохией и Евфратом вокруг города Германикея, отвоёванных у арабов, образована новая фема Телух (греч. Θέμα Τελούχ) во главе со стратигом''
http://krymology.info/index.php?title=%D0%...%B5%D0%BC%D0%B0
Думаю в том же регионе Черная Гора. Ромеи использовали против печенегов курдов.

Сообщение отредактировано Kryvonis: Feb 7 2012, 09:49
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 7 2012, 10:34
Создана #42


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



С печенегами интересная ситуация в том, что мусульманские источники сообщали об их обращении в ислам, но не знали многих деталей их истории, а в европейских источниках было много информации но не упомянуто ни одного мусульманского имени. Думаю часть печенегов таки приняла ислам, но сохранила свои тюркские имена (подобно тому как на Руси после крещения использовались славянские имена Владимир, Всеволод, Мстислав, Святослав, Святополк, Ярослав, Ярополк). Они могли молиться в направлении Мекки, произносить пятикратную молитву, погребать умерших по мусульманскому обычаю, жетвовать часть имущества на закят бедным, но в то же время сохранять значительные пережитки язычества: поклоняться солнцу, луне, грому как проявлению Бога, называть Бога Тенгри (подобно караимам, которые вместо Яхве, Саваофа или Адоная называют бога Тенгри, при этом имея ввиду именно иудейского Бога), приносить на поминки жертвенную еду на могилы своих умерших родственников, справлять поминки по умерших, праздновать традиционные тюркские праздники но без многих тюркских ритуалов. Ислам у печенегов мог быть не таким как на Ближнем Востоке или Северной Африке, но похожим на те формы которые он обрел у кочевых народов. В чем-то ислам у печенегов мог быть похож на ислам у ногайцев и казахов в первые столетия существования этих народов. Также не совсем традиционным ислам был у берберских кочевников которые жили подальше от средиземноморского побережья в глубине Сахары. Только так можно объяснить. что ал-Гарнати видевший их сам описывал их как мусульман в Венгрии и то что византийцы и венгры не упоминали среди печенегов мусульманских имен и особо не обращали на факт исповедования ислама печенегами. Думаю ислам у печенегов был синкретичным и соединял в себе исламские обычаи и часть обычаев язычников. Мусульманин который попал в плен к печенегам и обратил в ислам их часть был суфием. Суфии активно действовали в таких регионах как Сахара, Индия и евразийские степи, где исламу нужно было расширяться учитывая часть местных традиций.

Сообщение отредактировано Kryvonis: Feb 7 2012, 10:34
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Feb 7 2012, 10:53
Создана #43


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Печенеги, которые жили в Византии состояли в византийской феме Парадунавон-Паристрион. Вместе с местным населением они воевали против центральных властей ALEXANDRU MADGEARU - THE PERIPHERY AGAINST THE CENTRE: THE CASE OF PARADUNAVON
http://www.doiserbia.nb.rs/img/doi/0584-98...8880340049M.pdf
Относительно печенежских племен, то, к сожалению, византийские авторы XI-XII вв. не были столь внимательны к печенегам, как Константин Багрянородный. Имеем упоминание о 13 улусах (племенах, фемах). но не имеем конкретных данных о них. Йавдыэртим и Куэрчичур были разгромлены Ярославом на Стугне и Владимиром на Трубеже. Печенеги Хабуксингилы должны были раньше всех мигрировать в Венгрию в Х веке. Именно Хабуксингила была союзником кочевых мадьяр при походах на Византию. Всередине печнежских племен должны были произойти изменения. Некоторые кланы ослабевали и на смену им могли прийти другие. Думаю именно так случилось с Пагуманидами, которые пришли к власти в XI веке. Некоторые племена должны были разделиться (вследствие конфликта кланов и поражений от соседей) и образовать новые племенные союзы. В общем ситуация может быть похожа на существование племенного союза антов и с распадом его на отдельные племена. Распад союза антов спровоцировали поражения от аваров. Не будем также забывать о давлении торков, которые я думаю уже в 30-40-х гг. XI в. вышли к границам Руси на Днепровском Левобережье. Думаю в момент вторжения в Византию печенеги контролировали территорию от Днепра до Дуная и Карпат, будучи при этом разделеными на тринадцать племен.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Alexy
post Feb 7 2012, 14:30
Создана #44


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5929
Зарегистрирован: 28-November 05
Пользователь №: 393



QUOTE(Kryvonis @ Feb 7 2012, 10:47)
QUOTE(Alexy @ Feb 7 2012, 10:47)
Вызваны были из Азии последние греческие силы, там остававшиеся, местные ополчения округа Телух, Черной горы и проч. Это были, по своему вооружению, конные стрелки, [23] следовательно, самое целесообразное войско в борьбе с дикими кочевниками. Всего набралось до 20 тысяч. Приняв главное начальство над этими силами, Никифор Вриенний, будущий претендент на императорский престол, должен был обуздывать дерзость печенежских шаек
Фема или округ Телух ''В 962 на территориях между Антиохией и Евфратом вокруг города Германикея, отвоёванных у арабов, образована новая фема Телух (греч. Θέμα Τελούχ) во главе со стратигом'' http://krymology.info/index.php?title=%D0%...%B5%D0%BC%D0%B0
Думаю в том же регионе Черная Гора. Ромеи использовали против печенегов курдов
А точно ли это курды? Если курды, ото они уже были мусульманами?
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Alexy
post Feb 7 2012, 14:33
Создана #45


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5929
Зарегистрирован: 28-November 05
Пользователь №: 393



А армяне не могли быть этими конными стрелками? Среди армян могли быть полукочевые группы?

Сообщение отредактировано Alexy: Feb 7 2012, 14:37
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение

5 страниц < 1 2 3 4 5 >
ОтветитьОпции темыСоздать новую тему
1 человек читают эту тему (1 гостей и 0 скрытых пользователей)
0 пользователей:
 

Упрощенная Версия Сейчас: 18th July 2018 - 15:44

Ссылки: