Умер Горбачёв

[Fomalgaut]

Я слышал от многих, не являющихся поклонниками Горбачева, что некоторые его идеи - гуманизм, например, или борьба за мир поередившими свое время.

Удивляет количество людей которые верят политикам. Что политики преследуют цели которые декларируют. Гитлер с "Тысячелетним Рейхом", Троцкий с "Мировой Революцией", Горбачёв с "Перестройкой". Горбачёв - "засланый казачёк", истинная цель которого была - передел собственности СССР в пользу Номенклатуры.

 

[garry]

Совершенно верно. Можно считать Горбачева выдающимся философом (хотя, с другой стороны - как можно говорить о том, что он опередил свое время, если пока его идеи никак не подтвердились?), но на невысокую оценку его как политика это никак не влияет.

Все-таки в мире уже много веков существует тренд в сторону общей гуманизации. И идеи Горбачева направлены в эту сторону. Поэтому про него так и говорят. Кстати еще одна черта Горбачева - неприятие насилия. Причем даже для сохранения собственной власти. Это черта уникальна в российской истории.

По этой причине - да. Но важно понимать, что как политик он потерпел поражение, и не пытаться пост-фактум объявить его победителем.

Конечно не победитель. Но вульгарное и опереточное представление его как обычного краснобая и Манилова тоже, видимо, неверно.

За Франко не скажу, но Пиночет - омерзительный тип и никакие попытки макияжа не способны скрыть эту его сущность. Григорий Юдин, кстати, метко подметил, что выражение симпатий к Пиночету - это несмываемое пятно на облике российских либералов (ну, и разного рода их союзников).

Ну это чисто идеологическое у Юдина. Если быть объективным Ленин во всех смыслах гораздо более омерзительный тип, чем Пиночет

 

[garry]

Кстати, про социальную базу Горбачева хочу отметить ещё одно. Сегодня от его поклонников часто можно услышать, что, дескать, наша страна обязана ему очень многим. Если это так, то что же мешало этим людям и самим до конца поддерживать этого политического лидера, и других агитировать за то же самое? Тем не менее, в 1990-91гг они все отшатнулись от Горбачева в пользу Ельцина. Вот такая непостоянная социальная база была у Михаила Сергеевича...

Это естественно для революционного процесса, если захотите развить тему - приведу аргументированую цитату по этому поводу

 

[Val]

Это естественно для революционного процесса, если захотите развить тему - приведу аргументированую цитату по этому поводу

Конечно, давайте

 

[Val]

Все-таки в мире уже много веков существует тренд в сторону общей гуманизации. И идеи Горбачева направлены в эту сторону. Поэтому про него так и говорят. Кстати еще одна черта Горбачева - неприятие насилия. Причем даже для сохранения собственной власти. Это черта уникальна в российской истории.

В мире также существует тренд на, к примеру, благотворительность. Но, согласитесь, что руководитель фирмы, отдавший на эти цели всю прибыль, едва ли может претендовать на звание выдающегося предпринимателя. И то, что Горбачев, как я уже выразился, "профукал" власть над огромной страной, которая в результате его правления просто развалилась, едва ли способствует его реноме как выдающегося правителя.
Что касается тренда на общую гуманизацию, то он - лишь один из векторов, определяющих историческое развитие. Скажем, когда он зародился в 18 веке, то многим казалось, что это навсегда. Но затем пришла эпоха революционных войн - и этот тренд прервался. То же самое можно сказать про "Боль Эпок", на смену которой пришла Мировая война. Сегодня, по-видимому, мы тоже переживаем слом этого тренда. Такие факты, как кризис правозащитного движения, (что проявилось, например, в недавнем скандале вокруг "Эмнисти Интерншнл"), подтверждают это предположение. Да и поддержка Запада решения властей Украины сражаться до конца - разве не пример из того же ряда. Где же тут гуманизация?

Ну это чисто идеологическое у Юдина. Если быть объективным Ленин во всех смыслах гораздо более омерзительный тип, чем Пиночет

Я, по-видимому, вновь нечетко выразился. Омерзительным здесь выступает не Пиночет как таковой, а отношение к нему либералов, т.е. людей, декларирующих приверженность идеологии прав человека. Если скажем, какой-нибудь фашист, желающий смерти всем левым, сторонникам коммунистических взглядов, восхищается Пиночетом - то это выглядит по своему органичным. Но со стороны тех, кто осуждает коммунизм именно за пренебрежение правами человека - это и в самом деле отвратительно. И Юдин прав здесь в том, что этот "казус Пиночета" является ярким штрихом к представителям либерального лагеря.

 

[Diletant]

Но со стороны тех, кто осуждает коммунизм именно за пренебрежение правами человека - это и в самом деле отвратительно.

Ну вот Белый Дом поддерживал разных антидемократических диктаторов с антикоммунистическими взглядами. Reapolitik.

 

[Val]

Ну вот Белый Дом поддерживал разных антидемократических диктаторов с антикоммунистическими взглядами. Reapolitik.

Конечно. При этом, правда, честно характеризуя их как "сукиных сынов, но наших". Однако мы говорим не о политике, а именно об альтруистических идеологических представлениях. И когда в таковых декларируемые принципы противоречат реальным кумирам, то это и в самом деле отвратительно. Перед самими собой люди должны стараться быть честными.

 

[garry]

Ок. Возьму цитату из книги Стародубовская Мау. "Великие революции от Кромвеля до Путина". Я не люблю этих авторов за прогайдаровскую позицию, но начальный этап революции у них описан верно с моей точки зрения?:Вот часть главы о общем характере правления умеренных в первой фазе революции. То что совпало с правлением генсека, а потом и президента Горбачева:

4.2. Власть и безвластие умеренных​

Первая стадия революции, которую традиционно связывают с приходом к власти революционного правительства, – это власть умеренных. Однако уже в трактовке этой стадии у К. Бринтона можно заметить, что она имеет сложную внутреннюю структуру и включает в себя несколько совершенно различных по своему характеру этапов: начиная с момента всеобщего единства, названного Бринтоном «медовый месяц» (и формально отнесенного им к первым стадиям революции до наступления власти умеренных), и кончая ситуацией двоевластия, которая также в полной мере не может быть отнесена к власти умеренных, поскольку в этот период они вынуждены делить ее с радикальными силами. Наша задача состоит в том, чтобы объяснить, каким образом и по каким причинам происходит столь решительное изменение ситуации – от торжества умеренных к их падению и радикализации революционного процесса.

Первоначальный момент всеобщего единства, который наступает после победы первого революционного натиска, обычно не привлекает особого внимания исследователей, более озабоченных дальнейшими перипетиями революционной борьбы. Мимолетный характер этого единства не вызывает сомнения, поскольку участники борьбы объединены лишь недовольством старым режимом и кратковременным взлетом революционного энтузиазма, но имеют совершенно разные позитивные программы. Бринтон не без сарказма описывает этот период: «…Партия революции победила. Мутные воды сомнений, дебатов и агитации мгновенно очищаются. Революция, едва начавшись, кажется завершенной. В Англии после того, как Долгий парламент избавился от Стратфорда и вырвал уступки у Короля; в Америке после Конкорда и Банкер Хилла, этой величайшей моральной победы; во Франции после падения Бастилии; в России после отречения царя – наступает короткий период радости и надежд, иллюзорный, но восхитительный медовый месяц этой несовместимой пары, Реального и Идеального» (Brinton, 1965. Р. 79).


Однако недооценивать значение этого периода было бы неправильно. Будучи по своей природе мимолетным и преходящим, он оставляет после себя иллюзии, которые живут несравнимо дольше его самого и серьезно влияют на всю политику умеренных. Поскольку при первом натиске революционных сил старый режим рассыпается как карточный домик, создается впечатление, что у него не оставалось никаких внутренних ресурсов, никакой серьезной опоры. Кроме того, широкое единство по вопросу о невозможности сохранения старых порядков умеренные ошибочно принимают за объединение вокруг конечных целей борьбы, а патриотический подъем рассматривают как долговременный фактор, на который можно опираться в реальной политике. Иллюзия безграничного кредита доверия в сочетании с уверенностью в наличии широкой коалиции революционных сил, готовых поддержать масштабные преобразования, а также существование еще достаточно работоспособного и, как правило, лояльного государственного аппарата – все это создает у новой власти ощущение собственной всесильности. Что бы ни происходило в реальности, умеренные на протяжении всего отпущенного им срока так и не могут избавиться от подобного рода иллюзий. Понятно, что это существенно снижает способность власти адекватно реагировать на возникающие проблемы.

Еще один фактор, ограничивающий свободу маневра умеренных, – их жесткая приверженность определенной программе общественного переустройства. С этой точки зрения они оказываются гораздо более индоктринированными, чем следующие за ними радикалы. Программа умеренных формируется еще в предреволюционный период, обычно она основывается на наиболее передовых религиозных и философских идеях, сформировавшихся в условиях старого режима, и освящена авторитетом видных мыслителей своего времени. Она вбирает в себя опыт других стран, более адекватно реагирующих на «вызовы времени». И, наконец, в той или иной форме в ней присутствует экономическая доктрина[92].

Программа умеренных как воплощение духа эпохи пользуется в предреволюционный период широкой общественной поддержкой. Попытки ее реализации наиболее прогрессивными деятелями в условиях старого режима, которые из-за противодействия консерваторов обычно заканчивались неудачей, еще более укрепляют в обществе уверенность в безальтернативности нового курса. Казалось бы, все это буквально обрекает программу умеренных на успех. Однако результат ее практической реализации оказывается диаметрально противоположным.

Дело в том, что программа обновления, выработанная при старом режиме и не предназначенная в его условиях для немедленного практического воплощения, обладает рядом специфических особенностей, делающих ее принципиально нереализуемой, особенно в рамках революционного общества. Во-первых, эта программа носит явно выраженный нормативный характер, т. е. описывает желательное с точки зрения передовых идей состояние общества, но оказывается весьма туманной, как только речь заходит о конкретных механизмах достижения поставленных целей. Во-вторых, она в полной мере несет в себе комплекс ограничений и предрассудков, характерных для прежнего режима, пытаясь так или иначе совместить в себе все лучшее, что есть в старой системе, с новыми веяниями времени. Наконец, в-третьих, она не ориентирована на интересы конкретных социальных сил, но стремится воплотить в себе некие абстрактные общие цели, отражающие представления о справедливом, правильном, идеальном общественном устройстве, и потому способные получить поддержку всех или почти всех.

Сопровождающееся широким единством социальных сил начало революции создает представление о возможности быстро и легко достичь того нормативного состояния общества, которое вытекает из имеющейся программы, – и это определяет действия умеренных после прихода к власти. В итоге новый режим, еще не обремененный грузом ошибок прошлого и имеющий достаточно широкое поле для маневра, занят тем, что стремится достичь утопичных целей негодными средствами, опираясь на иллюзорных сторонников. С вполне предсказуемыми результатами. Достаточно вспомнить, как в начале революций – 1789 г. во Франции и 1917 г. в России – решались самые острые проблемы, оставшиеся в наследство от старого режима. Для Франции это было преодоление финансового кризиса, для России – вопросы мира и хлеба. Основные черты политики умеренных в обоих случаях обнаруживают поразительное сходство.


Во-первых, это склонность к принятию решений преимущественно стратегического, долгосрочного характера. Явно или неявно предполагается, что осуществление программы стратегических мер само по себе способно привести к общей стабилизации ситуации, преодолеть те конкретные экономические и политические трудности, которые обусловили политический кризис и приход нового правительства к власти. «Дело теперь идет не о комбинации мелких ресурсов фиска и ажиотажа, – отмечал Монтескьё, председатель финансового комитета Национального собрания Франции, – эти таланты, издавна столь рекомендованные и расхваливаемые, не будут иметь успеха среди нас. Нам нужен теперь всеобъемлющий план, план финансового возрождения» (цит. по: Фалькнер, 1919. С. 23)[93]. Точно так же, в соответствии со стратегическими задачами, осмысливаемыми «подлинно народной властью», собиралось решать текущие проблемы функционирования предприятий и продовольственного снабжения Временное правительство России. В этом отношении весьма характерно заявление В. Громана, ответственного в то время за распределение потребительских товаров в Петрограде: «Я не распределю ни единой пары ботинок, покуда все народное хозяйство не будет регулироваться по плану» (цит. по: Jasny, 1972. Р. 99). В результате власть оказывается неспособной осуществить те неотложные меры, которые необходимы для преодоления кризиса.

Во-вторых, это стремление опираться в политике не на реальные интересы, а на революционный энтузиазм и патриотизм. Вот как Национальное собрание Франции решало после победы революции неотложные проблемы финансовой стабилизации в стране. В принципе к услугам депутатов была уже разработанная физиократами весьма последовательная экономическая доктрина, существенным элементом которой был перенос всей тяжести налогообложения на земельную собственность. Однако, столкнувшись с трудностями практической реализации этого подхода, власти отложили его проведение в жизнь на неопределенное будущее. Пока же принцип равного для всех сословий налогообложения был трансформирован в принцип отказа от налогообложения вообще. 17 июня 1789 г. все налоги были объявлены незаконными, а в 1791 г. Учредительное собрание и вовсе отменило их (за исключением земельного). Взамен налогов власти предложили «единовременное патриотическое обложение каждого гражданина в размере 1/4 его доходов, исчисляемых на основе добровольного и не подлежащего проверке заявления» (Смирнов, 1921. С. 8). Финансовый эффект подобных решений был вполне очевиден. Весьма схожими принципами в своих попытках решить вопросы продовольственного снабжения руководствовалось и Временное правительство. Апеллируя к революционной сознательности народа, власть предлагала различные варианты самообложения крестьян или разверстки, размеры которой определяли бы органы местного самоуправления вместе со специально выбираемыми (самыми «ответственными», «уважаемыми», «работящими») местными жителями. Чтобы в условиях растущей инфляции стимулировать деревню продавать хлеб, правительственные экономисты предлагали крестьянам сдавать зерно в обмен на некие бумаги, справедливая цена (курс) которых будет определена позднее, после стабилизации экономической ситуации в стране.


В-третьих, это явная переоценка умеренными своих возможностей эффективно использовать, благодаря поддержке народа, те инструменты, которые не работали либо давали отрицательные результаты в условиях старого режима. В 1789 г., созывая Генеральные Штаты, Людовик XVI назначил фактическим руководителем правительства авторитетного и популярного финансиста Неккера, который за несколько лет до этого был уволен в отставку за попытку провести существенные преобразования финансовой системы. Пытаясь изыскать в первые месяцы революции финансовые ресурсы для новой власти, Неккер при поддержке Национального собрания пошел по естественному для финансовой администрации старого режима пути – выпустил новые государственные займы. Бюджетная эффективность таких займов накануне революции была уже исключительно низка. Однако традиционность метода в сознании новых властей сочеталась с новизной ожиданий – и министр, и новоизбранные депутаты теперь рассчитывали на патриотизм и революционный дух населения, которое в новых условиях должно было изменить свое отношение к власти и дать ей деньги. Ожидания Неккера и депутатов, понятно, не оправдались: собрать удалось менее 10 % от запланированного. Точно так же Временное правительство, вводя в стране в соответствии с распространенными в то время взглядами об эффективности государственного монополизма хлебную монополию, осознавало безуспешность попыток ее использования при царской администрации. Однако оно было уверено, что в новых условиях последствия будут совершенно иными. Сталкиваясь с ростом социальной напряженности и активным противодействием подобным мерам со стороны крестьянства, политики и пропагандисты того времени не шли дальше рассуждений типа: «Где причины беды? Причин много, но самая большая причина лежит в нас самих. Интересы государства – ведь это теперь наши интересы. Ведь правительство теперь не чужое, а свое, народное» (Продовольствие и снабжение. 1917. № 2. С. 3).


Тем временем единство сил, составляющих социальную базу умеренных, становится все более иллюзорным. Два процесса активно протекают в этот период. С одной стороны, происходит быстрая структуризация революционного общества, его дифференциация в соответствии с интересами входивших в исходный блок социальных сил. С другой стороны, идет радикализация интересов участников революции, отчетливо формируется два противоположных полюса, к которым тяготеют недавно еще единые социальные группировки. Эти центры можно условно назвать «партией конца революции» и «партией радикализации революции».

Применительно к английской революции эти процессы хорошо иллюстрируются изменением соотношения социальных сил в парламенте в 1641–1648 гг. Как отмечает К. Хилл, наибольшее единство в Долгом парламенте наблюдалось в момент вынесения обвинительного вердикта по делу Страффорда в мае 1641 г., когда против проголосовало только 59 человек. Шесть месяцев спустя уже 148 парламентариев выступили против Великой ремонстрации[94]. А в ходе гражданской войны 236 человек в той или иной степени связали себя с роялистской партией (из них примерно 100 человек имели поместья в районах, контролировавшихся королевской армией) (НШ, 1962. Р. 111). Д. Андердаун более подробно анализирует перегруппировку сил среди тех членов парламента, которые вступили в войну с королем. По его мнению, в 1642–1645 гг. в парламенте существовали три основные группы: «партия мира», желавшая соглашения с королем почти на любых условиях; «партия войны», стремившаяся к полному поражению короля и глубокой реформации церкви и государства, и «средняя группа», которая хотела мира, но требовала дальнейших уступок со стороны Карла в области парламентского контроля над вооруженными силами и назначением министров. Каждая из этих «партий» насчитывала примерно 30 приверженцев, основную же массу парламентариев составляли «независимые», в целом поддерживавшие «среднюю группу», которой в этот период удалось превратить свои цели в цели всей парламентской партии. В 1644–1645 гг. в Долгом парламенте сложились партии пресвитериан и индепендентов. Первая возникла на основе «партии мира», к которой примкнули отдельные члены «средней группы», все противники армии «нового образца»[95] и члены осуществлявших власть на местах парламентских комитетов, все сторонники скорейшего соглашения с королем на выгодных для него условиях. Вторая была в сущности союзом между «средней группой» и радикалами и имела прочные связи с армейским руководством. Д. Андердаун подчеркивал, что критерии разделения между этими двумя партиями были не столько религиозными, сколько политическими, проводя различие между «религиозными» и «политическими» пресвитерианами, а также «религиозными» и «политическими» индепендентами. Пока союз со «средней группой» сохранялся, индепенденты могли успешно сдерживать и пресвитериан, и радикалов. Но с весны 1647 г. начинают обостряться разногласия между верхушкой армии, радикализировавшейся под давлением «снизу», и «средней группой», сдвигавшейся вправо. К осени эти разногласия обостряются, а к весне 1648 г. наступает полный разрыв (Underdown, 1971. Р. 45–97).

Во Франции сложившаяся на начальном этапе революции широкая коалиция социальных сил дала первые трещины еще в сентябре 1789 г., когда от нее откололась небольшая группа прежних революционеров, в первую очередь включавшая в себя представителей либерального дворянства, которые были обеспокоены общим ходом революции и, в частности, насильственными действиями. «Что объединяло этих, как их стали называть, «монархьяров» (monarchiens), так это желание положить конец Революции» (Furet, 1996. Р. 76). С этого момента размежевание все больше набирало обороты. В начале 1790 г. один из самых известных деятелей революции, граф Мирабо, устанавливает активные контакты с королевским двором и фактически становится тайным советником короля. Весной – летом 1791 г. к остановке революции призывает так называемый триумвират – влиятельная группа умеренных политиков, члены которой настойчиво проводят мысль о недопустимости ее дальнейшего углубления[96]. Обострение вопроса о судьбе монархии и расстрел революционной властью демонстрации парижан на Марсовом поле вызвали новый кризис в среде революционеров, который в июле 1791 г. привел к расколу Якобинского клуба – организации, первоначально объединявшей широкий круг противников абсолютизма. Часть его умеренных членов покинула клуб и основала новую организацию, получившую название Клуб фейянов. Параллельно нарастали и консервативные тенденции в деятельности властей: в сентябре 1791 г., после того как Людовик XVI поклялся в верности Конституции, Законодательное собрание провозгласило конец революции (Furet, 1996. Р. 97). Однако этот вывод оказался явно преждевременным – усиление консервативных веяний вызывало все большее недовольство левых сил. Размежевание продолжалось, воплотившись в противостоянии Горы и Жиронды в Законодательном собрании и Конвенте. Одновременно все большую роль в ходе революции приобретала самоорганизация радикальной парижской бедноты: с августа 1792 г. Коммуна Парижа фактически становится самостоятельным центром власти. А в противовес этому в то же время консолидируется и активизируется внешняя и внутренняя контрреволюция.

Не менее, а зачастую значительно более сложные процессы перегруппировки сил, усиливающегося размежевания, поляризации характерны и для других революций. Рассмотрим причины, которые дают импульс этим процессам.

Во-первых, интересы участников любой коалиции рано или поздно неизбежно расходятся. Это обусловлено искусственностью исходного единства, построенного не на позитивной, а на негативной программе. Как только основная задача, объединившая различные силы, а именно свержение старого строя, оказывается достигнутой, база для объединения исчезает. Эта мысль достаточно банальна и часто встречается в литературе, посвященной различным революциям. Кроме того, процесс структуризации неизбежно ускоряется деятельностью раннего революционного правительства, которое, формально провозглашая политику в общих интересах, на деле весьма по-разному воздействует на положение различных слоев и групп. Интересы одних быстро реализуются, для них революция фактически уже завершена. Для других же революция только начинается – особенно для тех, кто, принимая активное участие в низвержении старого режима, вдруг обнаруживает, что их положение по ряду позиций существенно ухудшилось. «Манифест бешеных», представленный в Конвент уже после победы якобинцев, четко выражает эти настроения: «Богатые уже четыре года пользуются выгодами революции; торговая аристократия, более ужасная, чем аристократия знати, угнетает нас, и мы не видим конца их вымогательствам…» (Добролюбский, 1930. С. 29). Особую роль начинают играть и сторонники прежнего режима, которые, после первоначального шока, постепенно консолидируются и приступают к активным действиям.

Во-вторых, в ходе революции обостряются экономические проблемы. Это связано и с тяжелым финансово-экономическим наследием, оставшимся от старого режима, и с объективными сложностями приспособления экономики к новым экономическим регуляторам и новой структуре спроса, и с ошибками самого правительства умеренных. Ухудшение экономических условий происходит разными темпами в различных революциях. Там, где умеренные оказываются способными на определенный период стабилизировать ситуацию, их положение на время укрепляется. В противном случае они быстро сходят с исторической арены. Напомним, что во Франции правление умеренных продолжалась несколько лет, в России же 1917 г. – лишь несколько месяцев.

В-третьих, на фоне перегруппировки и размежевания политических сил происходит общая радикализация масс. Иллюстрацией этого процесса может быть, например, резкое возрастание роли большевистской партии в России: с февраля по октябрь 1917 г., когда ее численность увеличилась с 25 тыс. до 300 тыс. человек. В чем причины подобной радикализации? Первоначальный период революции сопровождается крайне высоким уровнем ожиданий быстрого улучшения общей ситуации в стране, торжества социальной справедливости, экономического процветания. Контраст этих ожиданий с действительностью оказывается разительным – ухудшение экономического положения, несправедливое, по мнению многих, распределение «завоеваний революции». Расхождение между ожидаемым и действительным, которое в теории революции называют «относительные лишения» (relative deprivation), считается важнейшей предпосылкой массового насилия[97]. Нам представляется, что на первом этапе революции данный фактор играет принципиальную роль в радикализации масс. Даже если проблемы, которые объективно ухудшают общую ситуацию, не имеют никакого отношения к революционному процессу и связаны, например, с неурожаем либо тяготами войны, вину все равно возлагают на революционное правительство. И на смену всеобщему энтузиазму приходит нарастающее разочарование. Все более активно циркулирующие слухи о надвигающемся голоде и холоде, все громче звучащие слова «раньше было лучше» являются вполне адекватным индикатором приближающегося падения умеренных.


Совокупность всех этих процессов порождает ситуацию, которую К. Бринтон характеризует как двоевластие: «.. когда первая стадия революции завершена, борьба между умеренными и радикалами превращается в борьбу между двумя соперничающими государственными машинами» (Brinton, 1965. Р. 134). Нам представляется, что это не совсем верно. Фактически умеренные испытывают противодействие с двух сторон – и справа, и слева; и со стороны тех, кто требует углубления революции, и со стороны тех, кто считает, что революция дала слишком много воли народу и пора уже навести порядок. Центристская, средняя линия, которая еще недавно, казалось, устраивала всех и могла примирить все интересы, вдруг оказывается не устраивающей никого. Базовые ценности демократии и свободы быстро теряют поддержку, ассоциируясь с нерешительностью и мягкотелостью. А «самое популярное правительство» внезапно становится самым непопулярным, ответственным за углубление кризиса и потому лишенным всякой поддержки.

Осознавая, что социальная база неуклонно размывается, власть умеренных начинает метаться. Опасаясь усиления радикальных настроений и потери контроля за движением низов, она идет на силовое подавление тех, кто выступает за углубление революционных преобразований. История знает тому яркие примеры: расстрел мирной демонстрации парижан на Марсовом поле в июле 1791 г., июльский расстрел 1917 г. в Петрограде. Одновременно усиливаются настроения в пользу компромисса со старым режимом, даже ценой существенных уступок. Умеренные, неспособные полностью порвать с теми принципами и ценностями, ради которых, по их представлениям, совершалась революция, и с программой, предполагавшей соединение всего лучшего из старого и из нового, оказываются неготовы пойти на установление жесткой диктатуры. Очень показательна в этом отношении жалоба главы Временного правительства А.Ф. Керенского: «Мне трудно, потому что я борюсь с большевиками левыми и с большевиками правыми, а от меня требуют, чтобы я опирался на тех или других. Я хочу идти посередине, а мне не помогают» (цит. по: Рабинович, 1989. С. 141). Также были растеряны и военачальники английской парламентской армии, не желавшие ни воевать с королем, ни пойти ему на принципиальные уступки.

Неустойчива и экономическая политика властей. Во Франции происходят колебания в разрешении аграрного вопроса со стороны Законодательного собрания. В России Временное правительство клятвенно заверяет, что сохранит твердые закупочные цены на зерно на весь 1917 г., однако затем неожиданно их удваивает. Уговоры и манипуляции с ценами правительство сочетает с угрозами реквизиций и тому подобных репрессивных мер, но у него не хватает жесткости осуществить их на практике.

Естественно, такая неуверенность и непоследовательность не прибавляют популярности умеренным, чьи позиции и так уже существенно подорваны. А ситуация тем временем все более ухудшается: обостряются экономические трудности, поднимает голову внутренняя и внешняя контрреволюция, усиливается недовольство масс. Кризис, по своему характеру весьма сходный с тем, что еще совсем недавно привел к падению старого режима, набирает обороты.

Непоследовательность и противоречивость политики умеренных в этот период еще раз показывает: они не выступают самостоятельной силой, а колеблются между двумя крайностями. Можно привести другие аргументы, которые подтверждают представления о размывании социальной базы власти умеренных, об образовании двух полюсов, названных нами «партией конца революции» и «партией радикализации революции».

Аргумент первый состоит в том, что решающий конфликт, приводящий к падению власти умеренных, обычно происходил между силами, оказавшимися справа и слева от них. Вторая гражданская война в Англии, начавшаяся после отказа Карла пойти на компромисс с парламентом; измена Дюмурье, готового вести войска на Париж для реставрации монархии и восстановления конституции 1791 г.; корниловский мятеж в России – во всех этих случаях именно консервативные силы провоцировали обострение ситуации, что создавало прямую угрозу завоеваниям революции и в конечном счете приводило к власти радикалов. Умеренные же продолжали демонстрировать нерешительность, колебания и неспособность принимать жесткие решения, которые диктовала экстремальная обстановка.

Аргумент второй: если на первом этапе революции умеренным удается подавить радикальные силы, они, умеренные, все равно не могут удержать власть: происходит сплочение правых, и революция неизбежно терпит поражение. Революции 1848 г. в Германии и 1905 г. в России – два хрестоматийных тому примера. Таким образом, мы считаем по крайней мере неточной трактовку двоевластия как противостояния умеренных и радикалов.

Подводя итоги анализа политики и обстоятельств в период власти умеренных, можно сделать окончательный вывод о причинах их слабости. Здесь происходит сложное переплетение объективных и субъективных факторов. Общество входит в революцию столь фрагментированным и гетерогенным, что его в принципе невозможно удержать в рамках какой-либо единой политической линии. Причем именно тогда, когда возникает абсолютная необходимость консолидации социальных сил для защиты завоеваний революции и преодоления экономических трудностей, структуризация и дифференциация противоречивых интересов заявляют о себе с особой остротой. В этих условиях обнаруживается объективная слабость демократических институтов, установленных в противовес «тирании» старого режима. И сама власть умеренных оказывается весьма плохо приспособленной к выживанию в условиях многообразия целей и требований, неспособной маневрировать между разными социальными слоями, формировать коалиции для поддержания собственной социальной базы. Силы, пришедшие к власти на волне широкого единства и передовой для старого режима идеологии, так до конца и не могут освободиться от иллюзии, что они и только они способны выражать интересы всего общества. Но того общества, интересы которого они стремятся выражать, уже не существует. Друг другу противостоят два враждебных, диаметрально противоположных лагеря, компромисс между которыми становится все менее возможным. Именно результаты столкновения между этими двумя лагерями и определяют дальнейший ход революции. Победа радикалов означает переход революции на новую фазу.

Сочинения. Том 3. Великие революции. От Кромвеля до Путина

🕮 Читать книгу Сочинения. Том 3. Великие революции. От Кромвеля до Путина В. А. Мау 🧑 - страница 11 текста книги : К. Бринтона можно заметить, что она имеет сложную внутреннюю структуру и включает в себя несколько совершенно различных по своему характеру этапов: начиная с момента всеобщего...

iknigi.net

 

[Val]

Ок. Возьму цитату из книги Стародубовская Мау. "Великие революции от Кромвеля до Путина". Я не люблю этих авторов за прогайдаровскую позицию, но начальный этап революции у них описан верно с моей точки зрения?:Вот часть главы о общем характере правления умеренных в первой фазе революции. То что совпало с правлением генсека, а потом и президента Горбачева:

Спасибо, я прочитал. И знаете, что сразу же бросилось в глаза? Что, приводя многочисленные исторические примеры, авторы игнорируют тот, к которому охотно прибегал сам Горбачев в своих речах в защиту "перестройки": ленинский НЭП. Ведь та революция отнюдь не привела к ускользанию власти из рук тех, кто его осуществил.

 

[garry]

Спасибо, я прочитал. И знаете, что сразу же бросилось в глаза? Что, приводя многочисленные исторические примеры, авторы игнорируют тот, к которому охотно прибегал сам Горбачев в своих речах в защиту "перестройки": ленинский НЭП. Ведь та революция отнюдь не привела к ускользанию власти из рук тех, кто его осуществил.

Так авторы четко аргументируют, что революционная власть умеренных - это отрезок от февраля до октября 1917 года. Ленинский НЭП это уже другой этап - это уже период, который сравнивают с Революционной Францией периода Термидора после падения Робеспьера. Кстати Ленин сам говорил, когда вводил НЭП, что мы сами сознательно вводим Революцию в период Термидора. Цитату точную не приведу., но говорил о том, что мы "термидоризируем партию большевиков".

 

[Val]

Так авторы четко аргументируют, что революционная власть умеренных - это отрезок от февраля до октября 1917 года. Ленинский НЭП это уже другой этап - это уже период, который сравнивают с Революционной Францией периода Термидора после падения Робеспьера. Кстати Ленин сам говорил, когда вводил НЭП, что мы сами сознательно вводим Революцию в период Термидора. Цитату точную не приведу., но говорил о том, что мы "термидоризируем партию большевиков".

Ну, правильно, об этом же я и говорю. НЭП явился, по сути, революцией, исходя из того ПЕРЕЛОМА, который он представлял собой по сравнению с предыдущим режимом "военного коммунизма". Тем не менее, он не повлёк за собой утрату власти Лениным и его окружением. Стало быть, подобная утрата власти не является НЕПРЕМЕННЫМ признаком таких потрясений. При наличии необходимого политического мастерства её вполне возможно избежать. И Ленину это удалось, а Горбачеву - нет.

 

[Rzay]

Первая стадия революции, которую традиционно связывают с приходом к власти революционного правительства, – это власть умеренных

Умеренных в сравнении с существующими на тот момент политическими силами или с теми, кто придёт следом (великие революции, как известно, идут по пути радикализации, смены прихода к власти всё более радикальных группировок, соответственно, вчерашние радикалы начинают казаться умеренными)?

 

[garry]

Ну, правильно, об этом же я и говорю. НЭП явился, по сути, революцией, исходя из того ПЕРЕЛОМА, который он представлял собой по сравнению с предыдущим режимом "военного коммунизма". Тем не менее, он не повлёк за собой утрату власти Лениным и его окружением. Стало быть, подобная утрата власти не является НЕПРЕМЕННЫМ признаком таких потрясений. При наличии необходимого политического мастерства её вполне возможно избежать. И Ленину это удалось, а Горбачеву - нет.

Тут моя вина, наверное, что я ограничился в цитировании только главой о периоде власти умеренных и не продолжил цитировать дальнейщие этапы. Но следующий этап - приход к власти Радикалов. В Случае Революции начала века - это период от прихода большевиков к власти до введения НЭПа, в случае Французской революции - это период господства якобинцев до термидорианского переворота, в случае революции в России 20 века - это от роспуска СССР до провала сторонников Ельцина на выборах в Госдуму в декабре 93 года и ухода Гайдара из правительства. А как раз следующий этап - это поздневеволюционная "стабилизация" (точнее эпоха слабого умеренного правительства после радикалов), которая в случае России начала века совпала с годами НЭПа, в революционной Франции с периодом Директории, а в конце 20 века - период с начала зимы 1993 года до прихода к власти Путина осенью 1999 года. Горбачева в этой схеме касался только этап власти умеренных 1989 -91 годов, его предыдущее правление было дореволюционными реформами сверху. Его можно сравнить с Керенским или французскими жирондистами

 

[Cahes]

Ну так НЭП то был разумной экономической политикой, может быть даже единственно возможной в тот период, а экономическая политика Горбачева таковой не была. Собственно, социалистический проект Горби никуда не девал. он просто захотел его немножко улучшить. Но, по факту улучшения свелись к поломке финансового механизма функционирования этого проекта.

 

[garry]

Умеренных в сравнении с существующими на тот момент политическими силами или с теми, кто придёт следом (великие революции, как известно, идут по пути радикализации, смены прихода к власти всё более радикальных группировок, соответственно, вчерашние радикалы начинают казаться умеренными)?

Это умеренные в рамках революции, конечно, по сравнению с теми, кто придет следом.

 

[Val]

его предыдущее правление было дореволюционными реформами сверху. Его можно сравнить с Керенским или французскими жирондистами

На мой взгляд - нельзя, т.к. он получил власть в рамках ТРАДИЦИОННОЙ политической системы, а не революционной.

 

[Val]

Ну так НЭП то был разумной экономической политикой, может быть даже единственно возможной в тот период, а экономическая политика Горбачева таковой не была. Собственно, социалистический проект Горби никуда не девал. он просто захотел его немножко улучшить. Но, по факту улучшения свелись к поломке финансового механизма функционирования этого проекта.

Я бы не сводил здесь все к экономике. На мой взгляд, важнейшей ошибкой Горбачева стало то, что он не понял: в рамках социалистической системы в СССР появился новый класс - исторический "могильщик" партноменклатуры. В этом проявилась его величайшая недальновидность как политика.

 

[Cahes]

На мой взгляд, важнейшей ошибкой Горбачева стало то, что он не понял: в рамках социалистической системы в СССР появился новый класс - исторический "могильщик" партноменклатуры

Я так не думаю

 

[Val]

Я так не думаю

Ценю Вашу немногословность.

 

[Rzay]

Это умеренные в рамках революции, конечно, по сравнению с теми, кто придет следом

Так насколько корректно их называть умеренными, если имманентно они таковыми не являются? Они - вчерашние радикалы.
А вот заканчивают революцию как раз объективно умеренные - революции заканчиваются, когда более радикальным группировкам власти говорят: "Всё, стоп игра!" (ну как говорят - попросту мажут их вождям и активистам лбы зелёнкой).