Д. С. Мережковский, написавший роман "Александр I и декабристы",
изучил огромное количество книг и документов. В предисловии ко второму
заграничному изданию своего романа Д. С. Мережковский, сочувственно
относившийся к декабристам, пишет:
"Идеи Декабристов, несмотря на постигшую их неудачу, оставили
неизгладимый доныне след в русском общественном сознании, и были для ряда
последующих поколений "священным заветом".
Простят ли чистые герои?
Мы - их завет не сберегли...
После нашего Великого Крушения, для нас особенно важно и поучительно
оглянуться на эту недавне-давнюю, живую страницу русской истории.
Быть может, кто-нибудь прочитает мою книгу и не как "художественное
произведение". Новым, страшным светом озарено для нас теперь то, что было
тогда. Новые вопросы встают в душе...
Кто они, эти "первенцы русской свободы"? Чьи они? С кем они? С
"ними", поработителями, убийцами души, тела и самого имени Родины, или с
нами, чающими ее воскресения, ее свободы? Имеющие уши, чтобы слышать, и
глаза, чтобы видеть, найдут в моей книге ответ: не сними а с нами!"
Вышеприведенное предисловие с неоспоримой ясностью показывает, что
Мережковский относился к декабристам положительно. Следовательно едва ли
его можно заподозрить в желании исказить нравственные облики декабристов.
Как же выглядят в изображении Д. С. Мережковского любезные иго сердцу
Пестель, Каховский, Якубович?
Возьмем для начала хотя бы Пестеля.
"...Ему лет за тридцать. Как у людей, ведущих сидячую жизнь,
нездоровая, бледно-желтая одутловатость в лице; черные, жидкие с начинающей
лысиной, волосы; виски по военному наперед зачесаны: тщательно выбрит;
крутой, гладкий, точно из слоновой кости точеный лоб; взгляд черных, без
блеска, широко расставленных и глубоко сидящих глаз такой тяжелый,
пристальный, что, кажется, чуть-чуть косит; и во всем облике что то
тяжелое, застывшее, недвижное, как будто окаменелое".
"В ожидании Пестеля, говорили о нем. Рассказывали об отце его,
бывшем сибирском генерал-губернаторе, - самодуре и взяточнике, отрешенном
от должности и попавшем под суд; рассказывали о самом Пестеле - яблочко от
яблони недалеко падает, - как угнетал он в полку офицеров и приказывал бить
палками солдат за малейшие оплошности по фронту".
"...Умен, как бес, а сердца мало, - заметил Кюхля.
- Просто хитрый властолюбец: хочет нас скрутить со всех сторон... Я
понял эту птицу, - решил Бестужев.
- Ничего не сделает, а только погубит нас всех ни за денежку, -
предостерегал Одоевский.
- Он меня в ужас привел, - сознался Рылеев, - надобно ослабить его,
иначе все заберет в руки и будет распоряжаться как диктатор.
- Знаем мы этих армейских Наполеонов,- презрительно усмехался
Якубович, который успел в общей ненависти к Пестелю примириться с Рылеевым,
после отъезда Глафиры в Чухломскую усадьбу.
- Наполеон и Робеспьер вместе. Погодите-ка ужо, доберется до власти
- покажет нам Кузькину мать! - заключил Батенков".
"...- Он! Он! - пронесся шепот, и все взоры обратились на вошедшего.
Однажды, на Лейпцигской ярмарке, в музее восковых фигур, Голицын
увидел куклу Наполеона, которая могла вставать и поворачивать голову.
Угловатою резкостью движений Пестель напомнил ему эту куклу, а тяжелым,
слишком пристальным, как будто косящим, взглядом - одного школьного
товарища, который впоследствии заболел падучею.
Уселись на кожаных креслах с высокими спинками, за длинный стол,
крытый зеленым сукном, с малахитовой чернильницей, бронзовым
председательским колокольчиком и бронзовыми канделябрами - все взято на
прокат из Русско-Американской Компании; зажгли свечи, без надобности, -
было еще светло, - а только для пышности. Хозяин оглянул все и остался
доволен: настоящий парламент.
- Господа, объявляю заседание открытым, - произнес председатель
князь Трубецкой и позвонил в колокольчик, тоже без надобности, было тихо и
так.
- Соединение Северного Общества с Южным на условиях таковых
предлагается нашею Управою, - начал Пестель. - Первое: признать одного
верховного правителя и диктатора обеих управ; второе: обязать совершенным и
безусловным повиновением оному; третье: оставя дальний путь просвещения и
медленного на общее мнение действия, сделать постановления более
самовластные, чем ничтожные правила, в наших уставах изложенные (понеже
сделаны были сии только для робких душ, на первый раз), и, приняв
конституцию Южного Общества, подтвердить клятвою, что иной в России не
будет...
- Извините, господин полковник, - остановил председатель изысканно
вежливо и мягко, как говорил всегда, - во избежание недоумений позвольте
узнать, конституция ваша - республика?
- Да.
- А кто же диктатор? - тихонько как будто про себя, но так, что все
услышали, произнес Никита Муравьев, не глядя на Пестеля. В этом вопросе
таился другой: "уж не вы ли?"
- От господ членов Общества оного лица избрание зависеть должно, -
ответил Пестель Муравьеву, чуть-чуть нахмурившись, видимо почувствовав жало
вопроса.
- Не пожелает ли, господа, кто-либо высказаться? - обвел
председатель собрание.
Все молчали.
- Прежде чем говорить о возможном соединении, нужно бы знать
намерения Южного Общества, - продолжал Трубецкой.
- Единообразие и порядок в действии... - начал Пестель.
- Извините, Павел Иванович, - опять остановил его Трубецкой также
мягко и вежливо, - нам хотелось бы знать точно и определенно намерения ваши
ближайшие, первые шаги для приступления к действию.
- Главное и первоначальное действие - открытие революции посредством
возмущения в войсках и упразднения престола, - ответил Пестель, начиная,
как всегда, в раздражении, выговаривать слова слишком отчетливо: раздражало
его то, что перебивают и не дают говорить. - Должно заставить Синод и Сенат
объявить временное правление с властью неограниченною...
- Неограниченною, самодержавною? - опять вставил тихонько Муравьев.
- Да, если угодно, самодержавною...
- А самодержец кто?
Пестель не ответил как будто не услышал.
- Предварительно же надо, чтобы царствующая фамилия не существовала,
- кончил он.
- Вот именно, об этом мы и спрашиваем, - подхватил Трубецкой, -
каковы по сему намерения Южного Общества?
- Ответ ясен, - проговорил Пестель и еще больше нахмурился.
- Вы разумеете?
- Разумею, если непременно нужно выговорить, - цареубийство.
- Государя императора?
- Не одного государя..."
"Говорил так спокойно, как будто доказывал, что сумма углов в
треугольнике равна двум прямым; но в этом спокойствии, в бескровных словах
о крови было что-то противоестественное.
Когда Пестель умолк, все невольно потупились и затаили дыхание.
Наступила такая тишина, что слышно было как нагоревшие свечи потрескивают и
сверчок за печкой поет уютную песенку. Тихая, душная тяжесть навалилась на
всех.
- Не говоря об ужасе, каковой убийства сии произвести должны и сколь
будут убийцы гнусны народу, - начал Трубецкой, как будто с усилием
преодолевая молчание, - позволительно спросить, готова ли Россия к новому
вещей порядку?
- Чем более продолжится порядок старый, тем менее готовы будем к
новому. Между злом и добром, рабством и вольностью не может быть середины.
А если мы не решили и этого, то о чем же говорить? - возразил Пестель,
пожимая плечами.
Трубецкой хотел еще что-то сказать.
- Позвольте, господин председатель, изложить мысли мои по порядку, -
перебил его Пестель.
- Просим вас о том, господин полковник.
Так же как в разговоре с Рылеевым, начал он "с Немврода". В речах
его, всегда заранее обдуманных, была геометрия - ход мыслей от общего к
частному.
- Происшествия 1812, 13, 14, и 15 годов, равно как предшествовавших
и последовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько
царств уничтоженных, столько переворотов совершенных, что все сии
происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями
совершать оные. К тому же имеет каждый век свой признак отличительный.
Нынешний - ознаменован мыслями революционными: от одного конца Европы до
другого видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая
Англии и Турции, сих двух противоположностей, дух преобразования заставляет
всюду умы клокотать...
Говорил книжно, иногда тяжелым канцелярским слогом, с неуклюжею
заменою иностранных слов русскими, собственного изобретения: революция -
превращение, тиранство - зловластье, республика - народоправление. "Я не
люблю слов чужестранных", - признавался он.
"Планщиком" назвал Пушкин стихотворца Рылеева; Пестель в политике
был тоже планщик. Но в отвлеченных планах горела воля, как в ледяных
кристаллах - лунный огонь".
"...Муравьев хотел произнести свою речь, когда Пестель выскажет все
до конца, но сидел, как на иголках, и, наконец, не выдержал.
- Какая же аристократия, помилуйте? Ни в одном государстве
европейском не бывало, ни в Англии, ни даже в Америке, такой демокрации,
каковая через выборы в Нижнюю Палату Русского Веча, по нашей конституции,
имеет быть достигнута...
- У меня сударь, имя не русское, - заговорил вдруг Пестель с едва
заметною дрожью в голосе, - но в предназначение России я верю больше
вашего. Русскою правдою назвал я мою конституцию, понеже уповаю, что правда
русская некогда будет всесветною, и что примут ее все народы европейские,
доселе пребывающие в рабстве, хотя не столь явном, как наше, но, быть
может, злейшем, ибо неравенство имуществ есть рабство злейшее. Россия
освободится первая. От совершенного рабства к совершенной свободе - таков
наш путь. Ничего не имея, мы должны приобрести все, а иначе игра не стоит
свеч...
- Браво, браво, Пестель! Хорошо сказано! Или все, или ничего! Да
здравствует Русская Правда! Да здравствует революция всесветная! -
послышались рукоплескания и возгласы.
Если бы он остановился вовремя, то увлек бы всех и победа была бы за
ним. Но его самого влекла беспощадная логика, посылка за посылкой, вывод за
выводом, - и остановиться он уже не мог. В ледяных кристаллах разгорался
лунный огонь, - совершенное равенство, тождество, единообразие в живых
громадах человеческих.
- Равенство всех и каждого, наибольшее благоденствие наибольшего
числа людей, - такова цель устройства гражданского. Истина сия столь же
ясна, как всякая истина математическая, никакого доказательства не
требующая и в самой теореме всю ясность свою сохраняющая. А поелику из
оного явствует, что есть нетерпимое зловластье, уничтожению подлежащее. Да
не содержит в себе новый порядок ниже тени старого...
Математическое равенство как бритвой, брило до крови; как острый
серп - колосья, - срезывало, скашивало головы, чтоб подвести всех под общий
уровень.
- Всякое различие состояний и званий прекращается; все титулы и
самое имя дворянина истребляется; купеческое и мещанское сословия
упраздняются; все народности от права отдельных племен отрекаются, и даже
имена оных, кроме единого, всероссийского, уничтожаются...
Все резче и резче режущие взмахи бритвы. "Уничтожается",
"упраздняется" - в словах этих слышался стук топора в гильотине. Но
очарование логики, исполинских ледяных кристаллов с лунным огнем, подобно
было очарованию музыки. Жутко и сладко, как в волшебном сне - в видении
мира нездешнего, Града грядущего, из драгоценных камней построенного
Великим Планщиком вечности.
И здесь англичанка гадит! 
