Rzay
Дистрибьютор добра
По-моему уже размещал где-то, но мне нравится эта мультипликационная визуализация "Чёрного человека" Есенина:
https://www.youtube.com/watch?v=o50Cjby9WDw
https://www.youtube.com/watch?v=o50Cjby9WDw
ЛУЧШЕЕ в стихах
- Автор темы johnny
- Дата начала
Кто знает, где она, судьба?
В чем суждено ей проявится
Летят потоком дни и лица
И так до Страшного Суда,
Но выбора нам не дано-
Родится Авелем иль Буддой,
И даже если нас забудут,
То пред Всевышнем мы одно
И, впитывая запах трав,
Терзая землю суетою,
Мы остаемся за строкою
"Родившейся" , миры вобрав
Но если жизнь- лишь смерть Судьбы,
А смерть - лишь инопротяженность,
То в нас тупая напряженность
Самой бессмысленной борьбы
В чем суждено ей проявится
Летят потоком дни и лица
И так до Страшного Суда,
Но выбора нам не дано-
Родится Авелем иль Буддой,
И даже если нас забудут,
То пред Всевышнем мы одно
И, впитывая запах трав,
Терзая землю суетою,
Мы остаемся за строкою
"Родившейся" , миры вобрав
Но если жизнь- лишь смерть Судьбы,
А смерть - лишь инопротяженность,
То в нас тупая напряженность
Самой бессмысленной борьбы
То ли дождь в окно,
То ли сердца стук,
Но привык давно
К этим ритмам слух.
В суматохе дней
Ты и сам не рад,
Отыскав в толпе чей-то
Робкий взгляд.
Остановит он,
Позовет опять.
Но не сможешь ты
Снова жизнь начать,
Этот ритм сломать
Пусть неясных строк —
То ли стук в окно,
То ли сердца вздох
То ли сердца стук,
Но привык давно
К этим ритмам слух.
В суматохе дней
Ты и сам не рад,
Отыскав в толпе чей-то
Робкий взгляд.
Остановит он,
Позовет опять.
Но не сможешь ты
Снова жизнь начать,
Этот ритм сломать
Пусть неясных строк —
То ли стук в окно,
То ли сердца вздох
Rzay
Дистрибьютор добра
ТРИДЦАТКИ
Б. Слуцкий
Вся армия Андерса —
с семьями,
с женами и с детьми,
сомненьями и опасеньями
гонимая, как плетьми,
грузилась в Красноводске
на старенькие суда,
и шла эта перевозка,
печальная, как беда.
Лились людские потоки,
стремясь излиться скорей.
Шли избранные потомки
их выборных королей
и шляхтичей, что на сейме
на компромиссы не шли,
а также бедные семьи,
несчастные семьи шли.
Желая вовеки больше
не видеть нашей земли,
прекрасные жены Польши
с детьми прелестными шли.
Пленительные полячки!
В совсем недавние дни
как поварихи и прачки
использовались они.
Скорее, скорее, скорее!
Как пену, несла река
еврея-брадобрея,
буржуя и кулака,
а все гудки с пароходов
не прекращали гул,
чтоб каждый
из пешеходов
скорее к мосткам шагнул.
Поевши холодной каши,
болея тихонько душой,
молча смотрели наши
на этот исход чужой,
и было жалко поляков,
детей особенно жаль,
но жребий неодинаков,
не высказана печаль.
Мне видится и сегодня
то, что я видел вчера:
вот восходят на сходни
худые офицера,
выхватывают из кармана
тридцатки и тут же рвут,
и розовые
за кормами
тридцатки
плывут, плывут.
О, мне не сказали больше,
сказать бы могли едва
все три раздела Польши,
восстания польских два.
чем в радужных волнах мазута
тридцаток рваных клочки,
покуда, раздета, разута
и поправляя очки,
и кутаясь во рванину,
и женщин пуская вперед,
шла польская лавина
на английский пароход.
Б. Слуцкий
Вся армия Андерса —
с семьями,
с женами и с детьми,
сомненьями и опасеньями
гонимая, как плетьми,
грузилась в Красноводске
на старенькие суда,
и шла эта перевозка,
печальная, как беда.
Лились людские потоки,
стремясь излиться скорей.
Шли избранные потомки
их выборных королей
и шляхтичей, что на сейме
на компромиссы не шли,
а также бедные семьи,
несчастные семьи шли.
Желая вовеки больше
не видеть нашей земли,
прекрасные жены Польши
с детьми прелестными шли.
Пленительные полячки!
В совсем недавние дни
как поварихи и прачки
использовались они.
Скорее, скорее, скорее!
Как пену, несла река
еврея-брадобрея,
буржуя и кулака,
а все гудки с пароходов
не прекращали гул,
чтоб каждый
из пешеходов
скорее к мосткам шагнул.
Поевши холодной каши,
болея тихонько душой,
молча смотрели наши
на этот исход чужой,
и было жалко поляков,
детей особенно жаль,
но жребий неодинаков,
не высказана печаль.
Мне видится и сегодня
то, что я видел вчера:
вот восходят на сходни
худые офицера,
выхватывают из кармана
тридцатки и тут же рвут,
и розовые
за кормами
тридцатки
плывут, плывут.
О, мне не сказали больше,
сказать бы могли едва
все три раздела Польши,
восстания польских два.
чем в радужных волнах мазута
тридцаток рваных клочки,
покуда, раздета, разута
и поправляя очки,
и кутаясь во рванину,
и женщин пуская вперед,
шла польская лавина
на английский пароход.
1984
Претор
Сегодня 125 лет со дня рождения Фредерико Гарсиа Лорка, одного из крупнейших деятелей испанской культуры XX века. По нынешним временам упоминание его имени может быть сочтено добрыми людьми как антискрепное, а в свое время он был весьма популярен в СССР.
1984
Претор
Вам не знакома его биография?
Rzay
Дистрибьютор добра
Сегодня этот потомственный франкист - Адам Мицкевич - отметил бы 225-летний юбилей.
У моего отца был томик Мицкевича с основными его произведениями - "Дзяды", "Пан Тадеуш", "Конрад Валленрод", множество отдельных стихотворений, меня в отрочестве его содержание очень впечатляло - призраки там всякие, духи, ведьмы и т.п. (правда, русофобия зашкаливала - например в стихотворении "Смотр войска" - но это были 90-е, и это было повсеместно). Вот например "Песнь вайделота (литовского колдуна"" из Конрада Валленрода":
Когда к Литве идет зараза,
Для проницательного глаза
Она уж издали видна:
Тогда, коль верить вайделотам,
По рвам, кладбищам и болотам
Шагает дева: то - она!
Вся в белом; рост — под рост дубравам;
Та дева, в огненном венке,
Идет, летит с платком кровавым,
Широко вьющимся в рук.
И часовой у замка кроет
Глаза под шлем тяжелый свой,
И пес, врыв морду в землю, воет,
Почуяв запах смерти злой.
А та над замками, дворцами
Проходит лютыми шагами,
И где платком своим махнет,
Дворец становится оврагом;
Где ступит - под тлетворным шагом
Могила новая растет.
Всезлая мощь! Однако сила
Другая злей Литве грозила:
Та шла с немецкой стороны,
В блестящих шишаках высоких ....
Идет, а на плащах широких
Кресты, кресты начернены.
Видали мы в Литве заразу:
От ней страна не гибла сразу.
Где несся мор, где шла беда,
Там тлели села, города;
Где ж сила немцев проходила,
Там целый край был вдруг — могила....
Ах, в ком досель Литвой дыша
Жива литовская душа!
Приди, да доблестно наладим
Сердца на лад былых времен,
И с горькой думою возсядем
На гроб народов и племен,
И вместе старое вспомянем,
И думать, петь и плакать станем!
Конрад Валленрод (Мицкевич; Бенедиктов) — Викитека
Хоррор и патриотизм в одном флаконе.
Кстати, Александр нашего Сергеевича явно при написании "Пира во время чумы" сия поэма во многом вдохновляла.
aeg
Принцепс сената
Пушкин её и переводить пытался. Наверное, какие-то фрагменты использовал.
Палемон считался предком одного из литовских княжеских родов, бежавшим в Литву из Римской Империи. Или от Нерона, или от Аттилы.
Rzay
Дистрибьютор добра
По случаю сегодняшнего международного праздника:
Александр Пушкин
Из Пиндемонти
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…
Кто такой этот Пиндемонти?..
Александр Пушкин
Из Пиндемонти
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…
Кто такой этот Пиндемонти?..
Lucius Gellius
Проконсул
вообще это итальянский поэт Ипполито Пиндемонте (1753-1828),
Пиндемонте, Ипполито — Википедия
а конкретно в данном случае - намеренная мистификация Александра Сергеевича по цензурным, как раз-таки, мотивам. Первоначально стихотворение имело название "Из Alfred Musset", хотя и Мюссе автором оригинальных стихов не являлся.
К сегодняшнему празднику.
У меня был полный гербарий – из всех городов и сёл,
Все года издания: вид хомо, ветки и ствол…
(ну вот что вы собираете – книги, марки, медали?)
А потом в процедуре – и реальности – случился прокол:
Этот скучный тип из Вифании сдвинул плёнку, встал и ушел
И на проходной просто объяснил, что его позвали.
И конечно, я полюбопытствовал, кто.
Так что
Это не я внушал храмовым бюрократам арифметику дешевой шпаны,
Это не я пугал Пилата законами его же страны
И конечно не я подсказывал этот абсурд Иуде,
Потому что я все-таки бывший ангел, а не законченный идиот,
Я как понял, что Он же рано или поздно тоже умрет и, конечно, сюда зайдет,
Так и представил, что у нас здесь в результате будет.
(А вышло и того хуже, люди!)
Он в три дня воскрес – разумно по здешней жаре,
А у меня теперь не континуум, а дыра на дыре,
И от собрания остались одни куски и осколки,
И поскольку Его мама так и ходит ко мне как на базар,
Оставляя за собой запустение, погром, потоп и пожар,
Начинать коллекцию заново – даже из одних злодеев – в общем-то, мало толку.
И я гляжу на свой любимый склад,
внезапно превратившийся в ад,
И думаю: не только люди не ведают, что творят,
И копают себе яму, уже проживая в провале -
Потому что если б я не пахал в шесть рук и оба крыла,
Обучая этих смертных всему, что касается зла,
То хоть в ком-нибудь из участников той истории проснулись бы мозги или жалость,
Он бы жил и проповедовал, коллекция была бы цела,
Ну а после Его смерти… мы б хотя бы поторговались.
el-d.livejournal.com
У меня был полный гербарий – из всех городов и сёл,
Все года издания: вид хомо, ветки и ствол…
(ну вот что вы собираете – книги, марки, медали?)
А потом в процедуре – и реальности – случился прокол:
Этот скучный тип из Вифании сдвинул плёнку, встал и ушел
И на проходной просто объяснил, что его позвали.
И конечно, я полюбопытствовал, кто.
Так что
Это не я внушал храмовым бюрократам арифметику дешевой шпаны,
Это не я пугал Пилата законами его же страны
И конечно не я подсказывал этот абсурд Иуде,
Потому что я все-таки бывший ангел, а не законченный идиот,
Я как понял, что Он же рано или поздно тоже умрет и, конечно, сюда зайдет,
Так и представил, что у нас здесь в результате будет.
(А вышло и того хуже, люди!)
Он в три дня воскрес – разумно по здешней жаре,
А у меня теперь не континуум, а дыра на дыре,
И от собрания остались одни куски и осколки,
И поскольку Его мама так и ходит ко мне как на базар,
Оставляя за собой запустение, погром, потоп и пожар,
Начинать коллекцию заново – даже из одних злодеев – в общем-то, мало толку.
И я гляжу на свой любимый склад,
внезапно превратившийся в ад,
И думаю: не только люди не ведают, что творят,
И копают себе яму, уже проживая в провале -
Потому что если б я не пахал в шесть рук и оба крыла,
Обучая этих смертных всему, что касается зла,
То хоть в ком-нибудь из участников той истории проснулись бы мозги или жалость,
Он бы жил и проповедовал, коллекция была бы цела,
Ну а после Его смерти… мы б хотя бы поторговались.
Из старенького
У меня был полный гербарий – из всех городов и сёл, Все года издания: вид хомо, ветки и ствол… (ну вот что вы собираете – книги, марки, медали?) А потом в процедуре – и реальности – случился прокол: Этот скучный тип из Вифании сдвинул плёнку, встал и ушел И на проходной просто объяснил, что его…
el-d.livejournal.com
Rzay
Дистрибьютор добра
Мне из того блога про греков понравилось - вот это:
Черноморские греки по всем побережьям селились когда-то,
больше тысячи лет, предваряя царя Митридата,
виноградники, козьи стада, серебристые купы – оливы,
и рыбачьи шаланды на песчаных отлогах залива.
Черноморские греки назывались понтийские греки –
Понт Эвксинский – и грекам казалось, что они поселились навеки,
что они навсегда, что бессмертна лоза винограда,
и придет скумбрия, и ставрида придет как награда.
Кто бы думал, что выживет море, но греков не станет,
не окажется даже могил где-то в Северном Казахстане,
только несколько слов, сохранившихся в этом песке или глине,
их омоет таласса, как оно не зовется отныне.
И качнется волна, и отхлынет в шипящей обиде,
будто привкус вина сохранился у жареных мидий,
и еще долетит через море под ржавую песню уключин
этот ветер – Борей, этот берег, полночному ритму приучен.
Нет, не ехал тот грек через реку – он плыл через море,
раскидал свои сети на дальней гряде в поплавковом уборе,
опустил свою руку, волну, как струну, окликая, -
ни варягов, ни греков. Вот такая беда, Навсикая.
el-d.livejournal.com
Черноморские греки по всем побережьям селились когда-то,
больше тысячи лет, предваряя царя Митридата,
виноградники, козьи стада, серебристые купы – оливы,
и рыбачьи шаланды на песчаных отлогах залива.
Черноморские греки назывались понтийские греки –
Понт Эвксинский – и грекам казалось, что они поселились навеки,
что они навсегда, что бессмертна лоза винограда,
и придет скумбрия, и ставрида придет как награда.
Кто бы думал, что выживет море, но греков не станет,
не окажется даже могил где-то в Северном Казахстане,
только несколько слов, сохранившихся в этом песке или глине,
их омоет таласса, как оно не зовется отныне.
И качнется волна, и отхлынет в шипящей обиде,
будто привкус вина сохранился у жареных мидий,
и еще долетит через море под ржавую песню уключин
этот ветер – Борей, этот берег, полночному ритму приучен.
Нет, не ехал тот грек через реку – он плыл через море,
раскидал свои сети на дальней гряде в поплавковом уборе,
опустил свою руку, волну, как струну, окликая, -
ни варягов, ни греков. Вот такая беда, Навсикая.
Юрий Михайлик
ххх Черноморские греки по всем побережьям селились когда-то, больше тысячи лет, предваряя царя Митридата, виноградники, козьи стада, серебристые купы – оливы, и рыбачьи шаланды на песчаных отлогах залива. Черноморские греки назывались понтийские греки – Понт Эвксинский – и грекам казалось, что они…
el-d.livejournal.com
Rzay
Дистрибьютор добра
Виктор ГЮГО
Охота бургграфа
Старый бургграф с сенешалем у гроба
Оба.
"Готфрид святой, ты для нас господин
Один.
В наших лесах уже нету былого
Лова;
Если охотничьих дашь нам побед, –
Обет
Ныне даю почитать твои мощи.
Мощи
Дай своему, о лежащий в гробу,
Рабу!
Рог подарю тебе кости слоновой.
Новый
Склеп возведу с драгоценной плитой
Литой.
Будет у гроба всегда для поминок
Инок;
Сам средь монашьих паду власяниц
Я ниц!"
В склепе сыром выступает из мрака
Рака.
Знает бургграф, что избавит обет
От бед.
Солнце на небе высоко пылает.
Лает
Свора борзых: их не кормят псари
С зари.
"Паж, пусть печется получше о конях
Конюх.
Всыпать в кошель не забыл ты монет?" –
"О нет!"
"Полно вам, бросьте вы карты и кости,
Гости!
Выберет каждый немедля пусть лук
У слуг.
Вас в своем замке задумал собрать я,
Братья,
Чтоб вам охотничье сердце рожок
Ожег!"
Чаши и кубки выносят на блюде
Люди.
Вот поварята и повар седой
С едой.
Графу ременный стянул наколенник
Ленник;
Паж поправляет алмазный аграф,
А граф
В рог затрубил, созывая отважных:
Важных
Графов имперских и бедных дворян.
Он рьян!
С башни графиня рукой белоснежной
Нежной
Машет лукаво. Вокруг госпожи –
Пажи.
Мост на цепях опустили драбанты.
Банты
Ветер срывает с беретов и грив,
Игрив.
Мчитесь, спасаясь от рыцарской длани,
Лани!
Бойтесь, косули, тугой тетивы
И вы!
Скачут охотники. Вдруг – к их смятенью –
Тенью
Стройный олень промелькнул, где кусты
Густы.
"Гончих спустите по красному зверю!
Верю –
Псы нам покажут свою быстроту!
Ату!
Ловчие, вы удивитесь награде!
Ради
Дичи такой ничего, сенешаль,
Не жаль!
Нимфа, владычица мира лесного,
Снова
Мы в твоем царстве. Не будь к нам строга, –
Рога
Зверя своим волхвованием тайным
Дай нам!
Дай, мать охотников, дай, сестра фей,
Трофей!"
Вихрем несется скакун андалузский.
Узкий
Бархатный душит бургграфа камзол.
Он зол.
Графские псы самому королю бы
Любы,
Дать может волку-грабителю бой
Любой.
Мощны их лапы, свирепы их морды.
Орды
Мчат, чтоб, оскаливши бешено пасть,
Напасть.
Рощи, прощайте! Прощайте, лужайки!
Шайке
Яростной нужно оленя сгубить,
Убить.
Мчится олень, свою резвость удвоя.
Воя,
Псы настигают... Отстали на пядь
Опять.
Граф разъярен. Он скакать велит слугам
Лугом,
Сам же он лесом несется, гоня
Коня.
Мнут на лугах скакуны Калатравы
Травы.
Топчет охота, гремя и пыля,
Поля.
Тяжко храпят от безумной погони
Кони.
Вот покатился с конем паладин
Один.
Лес! Беглецу путь открой ты к спасенью!
Сенью
Свежих ветвей, где царит соловей,
Овей!
Гончих собак поредела густая
Стая:
Сбились иные, почуяв лису
В лесу.
Рыщут они средь кустов и бурьяна
Рьяно.
Скоро они след, оставленный тут,
Найдут.
Зверь убегает от стаи рычащей
Чащей.
Рвут ему сучья бока и живот.
И вот –
Озеро видит в лесу он дремучем.
Мучим
Жаждою, жадно пьет воду олень.
О, лень!
Здесь ты царила: склонялись, ленивы,
Ивы,
Речка прозрачная, как из стекла,
Текла...
Лай, улюлюканье, криков и смеха
Эхо,
Где лишь услышать могли шелест вы
Листвы.
Лес оглашен звуком рога знакомым.
Комом
Сжался олень: его ужас прожег.
Прыжок, –
Ив расступились зеленые своды.
В воды
Прянул олень. Водоем здесь глубок.
Клубок
Псов, потерявших от ярости разум,
Разом
В воду за ним... Это смерти порог.
О, рог!
Эхо разносит звук рога победный.
Бедный
Зверь, это гибели грозный пророк!
О, рог!
Видишь ли ты, что тебя окружили,
Или
Ищешь еще ты к спасенью дорог?
О, рог!
Руки тверды у стрелка и жестоко
Око.
Целит в тебя он, стянув лук тугой
Дугой.
К берегу зверь подплывает усталый.
Алой
Кровью окрашен, травы стал покров
Багров.
К стонам их жертвы охотников глухо
Ухо.
Что же, толпа палачей, обнажи
Ножи!
Кто же вонзит ему в сердце кинжала
Жало?
Первым по праву, бургграф-государь,
Ударь!
Вам будет знатный, с бургграфом кто дружен,
Ужин.
Ждет уже в замке, сеньор и вассал,
Вас зал.
Будут о подвигах петь менестрели.
Трели
Флейт и гобоев там будут греметь
И медь.
Но торжествует убийца твой рано:
Рана
И у него – его честь сражена.
Жена,
С мужем скучая суровым и старым,
Даром
Время не тратит. Смеются над ним
Одним
Двое: графиня и юноша вместе.
Мести
Радуйся, бедный олень: у врага –
Рога!
Перевод М. Донского
Охота бургграфа
Старый бургграф с сенешалем у гроба
Оба.
"Готфрид святой, ты для нас господин
Один.
В наших лесах уже нету былого
Лова;
Если охотничьих дашь нам побед, –
Обет
Ныне даю почитать твои мощи.
Мощи
Дай своему, о лежащий в гробу,
Рабу!
Рог подарю тебе кости слоновой.
Новый
Склеп возведу с драгоценной плитой
Литой.
Будет у гроба всегда для поминок
Инок;
Сам средь монашьих паду власяниц
Я ниц!"
В склепе сыром выступает из мрака
Рака.
Знает бургграф, что избавит обет
От бед.
Солнце на небе высоко пылает.
Лает
Свора борзых: их не кормят псари
С зари.
"Паж, пусть печется получше о конях
Конюх.
Всыпать в кошель не забыл ты монет?" –
"О нет!"
"Полно вам, бросьте вы карты и кости,
Гости!
Выберет каждый немедля пусть лук
У слуг.
Вас в своем замке задумал собрать я,
Братья,
Чтоб вам охотничье сердце рожок
Ожег!"
Чаши и кубки выносят на блюде
Люди.
Вот поварята и повар седой
С едой.
Графу ременный стянул наколенник
Ленник;
Паж поправляет алмазный аграф,
А граф
В рог затрубил, созывая отважных:
Важных
Графов имперских и бедных дворян.
Он рьян!
С башни графиня рукой белоснежной
Нежной
Машет лукаво. Вокруг госпожи –
Пажи.
Мост на цепях опустили драбанты.
Банты
Ветер срывает с беретов и грив,
Игрив.
Мчитесь, спасаясь от рыцарской длани,
Лани!
Бойтесь, косули, тугой тетивы
И вы!
Скачут охотники. Вдруг – к их смятенью –
Тенью
Стройный олень промелькнул, где кусты
Густы.
"Гончих спустите по красному зверю!
Верю –
Псы нам покажут свою быстроту!
Ату!
Ловчие, вы удивитесь награде!
Ради
Дичи такой ничего, сенешаль,
Не жаль!
Нимфа, владычица мира лесного,
Снова
Мы в твоем царстве. Не будь к нам строга, –
Рога
Зверя своим волхвованием тайным
Дай нам!
Дай, мать охотников, дай, сестра фей,
Трофей!"
Вихрем несется скакун андалузский.
Узкий
Бархатный душит бургграфа камзол.
Он зол.
Графские псы самому королю бы
Любы,
Дать может волку-грабителю бой
Любой.
Мощны их лапы, свирепы их морды.
Орды
Мчат, чтоб, оскаливши бешено пасть,
Напасть.
Рощи, прощайте! Прощайте, лужайки!
Шайке
Яростной нужно оленя сгубить,
Убить.
Мчится олень, свою резвость удвоя.
Воя,
Псы настигают... Отстали на пядь
Опять.
Граф разъярен. Он скакать велит слугам
Лугом,
Сам же он лесом несется, гоня
Коня.
Мнут на лугах скакуны Калатравы
Травы.
Топчет охота, гремя и пыля,
Поля.
Тяжко храпят от безумной погони
Кони.
Вот покатился с конем паладин
Один.
Лес! Беглецу путь открой ты к спасенью!
Сенью
Свежих ветвей, где царит соловей,
Овей!
Гончих собак поредела густая
Стая:
Сбились иные, почуяв лису
В лесу.
Рыщут они средь кустов и бурьяна
Рьяно.
Скоро они след, оставленный тут,
Найдут.
Зверь убегает от стаи рычащей
Чащей.
Рвут ему сучья бока и живот.
И вот –
Озеро видит в лесу он дремучем.
Мучим
Жаждою, жадно пьет воду олень.
О, лень!
Здесь ты царила: склонялись, ленивы,
Ивы,
Речка прозрачная, как из стекла,
Текла...
Лай, улюлюканье, криков и смеха
Эхо,
Где лишь услышать могли шелест вы
Листвы.
Лес оглашен звуком рога знакомым.
Комом
Сжался олень: его ужас прожег.
Прыжок, –
Ив расступились зеленые своды.
В воды
Прянул олень. Водоем здесь глубок.
Клубок
Псов, потерявших от ярости разум,
Разом
В воду за ним... Это смерти порог.
О, рог!
Эхо разносит звук рога победный.
Бедный
Зверь, это гибели грозный пророк!
О, рог!
Видишь ли ты, что тебя окружили,
Или
Ищешь еще ты к спасенью дорог?
О, рог!
Руки тверды у стрелка и жестоко
Око.
Целит в тебя он, стянув лук тугой
Дугой.
К берегу зверь подплывает усталый.
Алой
Кровью окрашен, травы стал покров
Багров.
К стонам их жертвы охотников глухо
Ухо.
Что же, толпа палачей, обнажи
Ножи!
Кто же вонзит ему в сердце кинжала
Жало?
Первым по праву, бургграф-государь,
Ударь!
Вам будет знатный, с бургграфом кто дружен,
Ужин.
Ждет уже в замке, сеньор и вассал,
Вас зал.
Будут о подвигах петь менестрели.
Трели
Флейт и гобоев там будут греметь
И медь.
Но торжествует убийца твой рано:
Рана
И у него – его честь сражена.
Жена,
С мужем скучая суровым и старым,
Даром
Время не тратит. Смеются над ним
Одним
Двое: графиня и юноша вместе.
Мести
Радуйся, бедный олень: у врага –
Рога!
Перевод М. Донского
Rzay
Дистрибьютор добра
Иннокентий Анненский. Старая усадьба
Сердце дома. Сердце радо. А чему?
Тени дома? Тени сада? Не пойму.
Сад старинный — все осины — тощи, страх!
Дом — руины… Тины, тины, что в прудах…
Что утрат-то!.. Брат на брата… Что обид!..
Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…
Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей?
Мертвой нищей логови́ще без печей…
Ну как встанет, ну как глянет из окна:
«Взять не можешь, а тревожишь, старина!
Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть!
Любит древних, любит давних ворошить…
Не сфальшивишь, так иди уж: у меня
Не в окошке, так из кошки два огня.
Дам и брашна — волчьих ягод, белены…
Только страшно — месяц за год у луны…
Столько вышек, столько лестниц — двери нет…
Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»
Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым
Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!
Иль истомы сердцу надо моему?
Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сердце дома. Сердце радо. А чему?
Тени дома? Тени сада? Не пойму.
Сад старинный — все осины — тощи, страх!
Дом — руины… Тины, тины, что в прудах…
Что утрат-то!.. Брат на брата… Что обид!..
Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…
Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей?
Мертвой нищей логови́ще без печей…
Ну как встанет, ну как глянет из окна:
«Взять не можешь, а тревожишь, старина!
Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть!
Любит древних, любит давних ворошить…
Не сфальшивишь, так иди уж: у меня
Не в окошке, так из кошки два огня.
Дам и брашна — волчьих ягод, белены…
Только страшно — месяц за год у луны…
Столько вышек, столько лестниц — двери нет…
Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»
Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым
Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!
Иль истомы сердцу надо моему?
Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…