Фон Ган, старавшийся держаться на одной линии с полковником, чтобы не
потерять ни крупицы его одобрения своей затеи, подбросил, как мог
молодцеватей, голову, точно приготовился говорить перед целым батальоном, и
начал, тщательно выбирая слова и глядя не столько на Задорожного, сколько на
трех других около него:
- Украинцы!.. Мы все понимаем, все знаем! Вас заставили сражаться
против нас большевики, - мы это знаем. В восемнадцатом году, тогда... все
было тогда иначе, чем теперь. Тогда вы могли быть свободным народом, - вот
чем могли вы быть тогда, если бы не русские большевики вами тогда
овладели!.. Кто нес вам свободу, независимость тогда? Мы, немцы!.. Это
называлось тогда по-украински, вы знаете, само-стийность, - вот как это
называлось, украинцы!.. Так я говорю? - вдруг перебил он свою речь вопросом,
однако ему никто не ответил, и он продолжал, слегка взглянув на полковника:
- Я говорю так, как надо: самостийность, и мы, немцы, вам ее дали, они же,
русские, - показал он пальцем на Молодушкина и других, - у вас ее отняли!..
Они, русские большевики, с которыми мы воюем, отняли у вас все, чем вы жили:
хозяйство, землю, завели эти самые кол-хо-зы, которые вы, - нам хорошо
известно это, - ненавидите изо всех сил!.. Они отняли у вас религию, да,
даже ре-ли-гию, а вы были такие религиозные - в каждом хуторе церковь и ваш
этот, как называется, поп!.. Они уничтожили по-ме-щика, да, которого вы
почи-та-ли... у которого вы... могли брать в аренду землю!.. Они, это они,
русские, - он опять указал пальцем на Молодушкина, - ввели у вас большевизм,
который вы ненавидите!
Тут фон Ган посмотрел искательно на барона Гебзаттеля, и тот при слове
"большевизм" качнул одобрительно головой.
- Вот врет-то, - буркнул Плотников Молодушкину.
Очеретько же, обращаясь к Задорожному вполголоса, сказал то же самое,
только по-украински:
- Бреше, як цюцик!
