Mukaffa
Цензор
Прелестно.
Т.е. ханаанские имена в "иудейской диаспоре"?
Так может она не совсем чтобы и "иудейская"?
Разберёмся... или отмахнёмся?
Конфликт миропониманий Востока и Запада.
- Автор темы Dedal
- Дата начала
Т.е. ханаанские имена в "иудейской диаспоре"?
Так может она не совсем чтобы и "иудейская"?
Разберёмся... или отмахнёмся?
Dedal
Ересиарх
Похолодало у нас... Комар как то продрался сквозь маскитку ,в тепло. Третью ночь жужжит на ухом, удивительно- мелкий такой, а как жужжит. Всё разобраться с ним хочу, но нет контакта. Отмахиваюсь в темноте только.Разберёмся... или отмахнёмся?
Образованный китаец всегда был личностью амбивалентной. При этом такая система сложилась еще в эпоху Хань. Скажем, внешне он был конфуцианцем, выполнял свои обязанности перед государством, кланом, родом, семьей. Но внутренне, для себя он был даосом. Это характерно для такого чиновника-чиновника, как Сыма Цянь, который официально был придворным историографом. Но в душе он был даосом. Поэтому включил в свой грандиозный труд "Ши цзи" ("Исторические записки") биографии даосов, написанные с явной симпатией, да и вообще высказывал даосские идеи. И этот случай не единичен, это норма. Например, тот же Цинь Ши-хуанди собрал даосов и послал их искать эликсир бессмертия, а умер, по современным данным, от отравления ртутью, которая входила в эликсиры бессмертия, которые ему готовили даосы. И многие императоры Китая покровительствовали даосам, например, император Сун 12 в. Хуэй-цзун (на свою беду). А многие танские императоры умерли так же, как и Цинь Ши хуанди, от отравления ртутью. И это императоры, которые должны были быть просто вершиной конфуцианства, что уж говорить об обычных чиновниках!
Так вот, примерно с 3 в н.э. роль даосизма в этой конструкции начинает замещать буддизм. И многие императоры в 4-6 вв, а также позднее, в эпоху Тан, были буддистами. И покровительствовали буддизму. И для образованных китайцев тогда быть буддистами было нормой. Дошло до того, что в эпоху Тан даже богом войны в Китае был один из буддистских локопал Вайшравана!
В эпоху Сун буддизм широко распространился среди китайцев, существовала масса монастырей, кроме того, возникли общества мирян-буддистов.
Позднее, в эпохи Мин и Цин появилась масса народных сект, в которых причудливо переплелись буддизм, даосизм и манихейство. Т.е. буддизм ушел в народ.
То, о чем Вы пишите, это характерно для эпохи Цин, когда буддистов стали во многом воспринимать как чужаков, как бродяг. При этом буддисты еще с раннего средневековья монополизировали все что касается смерти: погребальные обряды в Китае выполняют буддистские монахи. А если Вы откроете самый известный роман о жизни образованных китайцев этой эпохи, "Сон в красном тереме", то увидите, что он начинается с буддистских идей. Мало того, герои этого романа совершают паломничество в буддистский монастырь, хотя это знатный клан. А если возьмете "Рассказы Ляо Чжая" Пу Сунлина, то заметите просто массу буддистских идей, представлений и т.д. Вот, пожалуйста, Пу Сунлин снаружи был конфуцианец, а внутри даос и буддист.
Например, рассказ "Пока варилась каша": " Обида захватила ей грудь, закрыла дыхание, сжала ее и сдавила ее... Запрыгав, заскакав,
она во весь голос кричала о своей обиде, кричала и сознавала, что во всех девяти мрачных странах ужаса и в восемнадцати адах мучений нет нигде такого темного мрака".
Кандидат второй степени (цзюйжэнь) Цзэн из провинции Фуцзянь одержал на экзаменахв Южном Дворце столицы блестящую победу и сейчас же с двумя-тремя товарищами по экзамену, тоже только что получившими степень, отправился гулять за город.
Совершенно случайно они узнали, что в храме Будды Вайрочаны живет какой-то астролог, и вот сели вместе на коней, чтобы ехать туда погадать о своей судьбе.
Приехав, они вошли к астрологу в комнату и расселись. Тот, видя, каково их настроение,начал льстиво разглагольствовать. Цзэн сидел, обмахиваясь веером, и слегка улыбался.
– Скажите, – спросил он прямо, – есть у меня в судьбе «змей и яшма» первого министра[66]?
Гадатель сделал важное, серьезное лицо и сказал:
– Будете в течение двадцати лет первым министром в царствование великого мира.
Цзэн был очень рад.
Стал накрапывать легкий дождь. Цзэн с товарищами зашли укрыться от дождя в келью хэшана. Там был какой-то старый монах с глубоко посаженными глазами и высоким носом. Он сидел на молитвенном коврике, смотрел надменно и не обратил на вошедших
никакого внимания. Те тоже, сделав ему кое-как приветствие, залезли на диван и стали разговаривать между собой, причем поздравили Цзэна со званием первого министра.
Душа молодого человека была охвачена высочайшим подьемом, и он, обращаясь к своим спутникам, говорил им:
– Когда я буду великим министром, знай, Чжан Няньчжан, я тебя устрою в губернаторы на юг; тебя, свояк, – в генералы... Даже тебя, старина, моего слугу, и то устрою так, что у тебя будут тысячи. Тогда все мои желания будут удовлетворены. Довольно с меня!
Весь диван покатился со смеху... Дождь за дверями лил все сильнее и сильнее. Цзэн устал и прилег на диван. Вдруг он видит, что к нему являются двое императорских
секретарей и вручают ему собственноручно подписанный указ государя, призывающего великого министра и наставника Цзэна к разрешению государственных задач. Цзэн, крайне удовлетворенный, сейчас же кинулся во дворец. Войдя к государю, он был принят
лично и посажен пред его лицом. Государь говорил с ним очень долго и ласково и в заключение всего распорядился, чтобы все чины, начиная от третьего класса и ниже, зависели от его назначений и увольнений. Государь пожаловал ему расшитый змеей
«ман» халат и яшмовый пояс, а также великолепного породистого коня. Цзэн облачился, поклонился государю и вышел.
Когда он пришел к себе, то перед ним был уже не тот старый дом, в котором он жил ранее... Расписные балки, резные скульптурные перекладины – все это было доведено до
совершенства красоты и внушительной серьезности. Цзэн думал и не мог понять, как все
это и с такой быстротой могло достичь такой чудесной перемены.
Однако, не подавая вида, он покрутил свою бороду, слегка крикнул – и сейчас же ему в
ответ, как гром, прокатилось эхо ответных кликов свиты. Появились сановники всех
степеней с подарками, состоящими из заморских вещей. Согнувшись, с раболепными
приветствиями входили они к нему и выходили шеренгами. Теперь, когда приходили
главы министерств, то он, как говорится, спешил им навстречу, «надев туфли задом
наперед»[67]. Когда приходили их секретари и помощники, он делал им простое ручное
приветствие и сейчас же заговаривал. Тех же, кто был ниже их, он встречал кивком
головы – не больше.
Шаньсийский губернатор прислал ему десять певиц, и все они были девственницы,
честные девушки. Из них две особенно были хороши. Одну звали Няоняо, а другую
Сяньсянь. Обе они были удостоены Цзэном особого фавора. И вот он с ними,
непричесанный, связав кое-как в узел волосы, сидел, развлекаясь и купаясь, проводя весь
день среди пения и музыки.
Однажды ему пришло на память, что, когда он был еще неизвестным ничтожеством, Ван
Цзылян, влиятельный человек в его городе, оказывал ему всяческую помощь и
содействие. Теперь, когда он вознесен, как говорится, до «темных туч», бедный Ван все
еще топчется на мелких чиновничьих местах. Почему бы не протянуть ему руку? И вот в
один прекрасный день Цзэн пишет доклад государю, представляя Вана к должности
советника и контролера при министерстве. Сейчас же получается на его имя указ, и Ван
тут же назначен на должность...
Однажды, когда он проезжал за городом, какой-то пьяный человек задел одного из его
носильщиков, шедших впереди с его флагом. Сейчас же он распоряжается послать
человека, веля ему связать пьяницу и передать столичному градоначальнику. И
преступник тут же под палками издыхает.
Соседи по дому и имению, боясь его силы и влияния, отдают ему теперь самые жирные
угодья, и с этих пор его богатства могут сравняться только с царскими.
Прошел год. У придворных чинов начались какие-то перешептывания, как будто они в
нем чего-то втайне не одобряли. Однако каждый из них стоял перед ним, словно
игрушечный конь, и Цзэн, по-прежнему надменный и высокомерный, не задумывался над
этим и не считался с ними.
Вдруг академик Бао, состоящий при дворцовом учреждении Лунтугэ, подает государю
доклад, в котором, между прочим, говорит следующее:
«Позволю себе доложить вашему величеству, что известный Цзэн был раньше простой
пьяница, картежник, никуда не годный, ничтожный уличный шатун...."
Доклад пошел к государю. Узнав об этом, Цзэн в ужасе, захватившем дух, весь затрясся и
дрожал, словно глотнул ледяной воды. На его счастье, государь отнесся к этому
великодушно и снизошел к Цзэну, оставив доклад у себя и не дав его распубликовать.
Однако вслед за этим докладом все цензоры и высшие сановники с разных сторон, один
за другим, явились к трону с обличениями по его адресу. И что же? Даже те самые люди,
что раньше кланялись ему у ворот и стен его дома и называли его своим вторым отцом,
вдруг отвернули от него лицо и показали спину.
Пришел приказ конфисковать его имущество и сослать его в юньнаньские[70]солдаты. К
сыну его, занимавшему должность пиньянского префекта, тут же был послан чиновник
для допроса по этому делу.
Узнав об указе, Цзэн впал в ужас и уныние. Но вот является несколько десятков солдат с
саблями и пиками, идут прямо к спальне, срывают с него платье и шапку министра,
связывают его и с ним вместе жену. Тут же он видит, как несколько человек выносят на
двор его богатство: целыми миллионами золото, серебро, деньги. Целыми сотнями ведер
жемчуга, дорогие цветные камни, яшмы и агаты. И все, что было в альковах, за
занавесями, на постелях – тысячи разных вещей, даже таких, как детские пеленки и
женские башмаки, – все было выброшено на дворовые крыльца. Цзэн взглянет сюда,
посмотрит туда – сердце щемит, колет глаза.
Еще минута – и вот солдат вытаскивает красивую наложницу, которая, вся растрепанная,
тоненьким нежным голоском так и плачет, а яшмовое личико полно растерянности. Цзэн,
весь пылая жалостью, сжигавшей душу, скрывает свой гнев и не смеет ничего сказать.
Закрыли и запечатали все строения, здания, кладовые и амбары, а затем крикнули
Цзэну, чтоб убирался. Приставленный к ним надсмотрщик, связав мужа и жену, потащил
их к выходу. И вот они оба двинулись в путь, глотая звуки. Стали было просить дать им
какую-нибудь клячу и хоть скверную телегу, чтобы как-нибудь избежать пешего пути, но и
это оказалось невозможным. Так прошли верст пять. У жены Цзэна ноги ослабели, и она
уже готова была свалиться, но Цзэн от времени до времени давал ей руку и так ее
поддерживал. Так прошли еще верст пять, а то и больше. Теперь Цзэн и сам чрезмерно
устал.
Вдруг перед ними высокие горы, прямо воткнувшиеся в небо, в Млечный Путь. Цзэн, с
грустью сознавая, что у него не хватит сил подниматься на горы и переваливать через
них, по временам, таща за собой жену, оборачивался и плакал. Но являлся надсмотрщик,
свирепо смотрел на них и не позволял остановиться ни на минуту. К тому же Цзэн
заметил, что косое солнце уже упало, а им негде искать пристанища. Но делать нечего,
кое-как, шатаясь и ковыляя, шел да шел. Дошли до середины горы. Тут силы у жены Цзэна
истощились, она села у дороги и стала плакать. Цзэн тоже сел отдохнуть, предоставив
надсмотрщику кричать и браниться, сколько ему угодно.
Вдруг раздаются сотни голосов, кричащих все разом; появляется толпа разбойников,
каждый с острым ножом в руке, и нападает на них. Надсмотрщик в ужасе бросается
бежать, а Цзэн, стоя на коленях, говорит, что он осиротевший человек, сосланный в
далекие места, и что в мошне у него ничего порядочного нет.
Говорил и слезно просил сжалиться и не убивать его. Разбойники же, вытаращив от
гнева глаза, кричали ему со всех сторон:
– Мы все беженцы, которых ты погубил. Нам ничего от тебя другого не нужно: мы
желаем получить голову льстивого вора – и больше ничего!
Цзэн тут вскипел гневом.
– Эй, вы, – закричал он, – правда, что я отбываю наказание, но все-таки я царский
министр. Как вы смеете, негодяи?
Разбойники тоже осерчали и огромным топором ударили Цзэна но шее. И вот он
чувствует, как голова падает со стуком на землю. В ужасе, ничего не понимая, вдруг он
видит перед собой двух чертей. Они связали ему руки, заложив их за спину, и погнали
его.
Пройдя так некоторое время, он вошел в какой-то большой город. Еще миг – и он видит
перед собой дворцы и залы. В одной из зал сидит какой-то безобразный с виду царь,
который, склонясь над столом, распределяет кары и блаженства. Цзэн пополз перед ним
на коленях и просил дать ему приговор, сохраняющий жизнь. Царь стал проглядывать его
книгу. С первых же строк он разразился громовым гневом:
– Здесь преступник, обманувший государя и морочивший всю страну! Положить его за
это в котел с маслом!
Тысячи чертей разом отозвались, и голоса их напоминали раскаты грома. Сейчас же
появился огромный черт, который схватил Цзэна и стащил вниз, под крыльцо. Цзэн
увидел треножник-котел, высотой футов в семь, а то и больше. Со всех сторон пылали
угли, так что ноги котла были сплошь красны. Цзэн, бодаясь от страха из стороны в
сторону, жалобно стонал и плакал, но скрыться было решительно невозможно. Черт
ухватил его левой рукой за волосы, а правой за щиколотку ноги и бросил в котел. Цзэн
почувствовал, как все его тело сжалось в комок и стало всплывать и тонуть вслед за
движениями волн масла. Кожа и мясо горели и жарились с такой силой, что боль шла ему
прямо в сердце. Вот кипящее масло попало в рот, и стали вариться легкие и все
внутренности. Всем его помыслам овладело теперь желание поскорее умереть, но как он
ни придумывал, не мог добиться смерти.
Так приблизительно через полчаса или час – время, нужное, чтоб поесть, – появился
черт и огромной вилкой вытащил Цзэна и опять поставил его перед столом царя. Царь
стал опять разбирать Цзэновы списки.
– Как? – вскричал он в гневе. – Пользоваться своей властью, чтобы угнетать народ? За
это следует получить муки Ножовой горы!
Черт опять схватил его и унес. Цзэн видит теперь перед собой гору, не очень большую и
широкую, но откосы ее и зубцы стоят стеной, а на них во все стороны торчат острые
лезвия – целыми пачками здесь и там, словно густые ростки бамбуков. Цзэн видит также,
как несколько человек перед ним уже повисли на горе своими намотавшимися кишками
и пропоротыми животами. Их стоны и крики разрывали скорбью всю душу и сокрушали
глаза. Черт стал погонять Цзэна в гору, но тот зарыдал, попятился и весь сьежился. Тогда
черт взял шило, намазанное ядом, и вонзил ему в мозг. Цзэн, весь подавленный
страданием, умолял сжалиться, но черт рассвирепел, поднял Цзэна и бросил его в
пространство. И вот Цзэн чувствует, как он летит куда-то за тучи, в небеса, и вдруг с
головокружительной быстротой разом падает. Острия ножей одно за другим вонзаются
ему в грудь, и муки боли так сильны, что их не выразить, не описать. Прошло опять
некоторое время. Тело стало свешиваться вниз своею тяжестью, раны от ножей стали
понемногу все шире и шире – и вдруг он сорвался и упал. Все члены тела у него
скрючились, словно извивы червяка. Черт опять погнал его к царю. Царь велел сосчитать,
сколько он за свою жизнь получил золота и денег от продажи чинов и своего имени, за
нарушение закона, грубое присвоение имущества и так далее. Сейчас же явился
бородатый человек с планками и счетами в руке.
– Три миллиона двести десять тысяч, – доложил он.
– Если он все это накопил, – сказал, царь, – велим ему это выпить!
Тут быстро стали набирать золото и деньги и громоздить их в кучу. Получилось что-то
вроде холма или даже горы. Затем стали мало-помалу бросать все это в железный котел и
расплавлять на сильном огне. Потом несколько чертей-подручных стали поочередно
вливать ему расплавленное ложкой в рот. Полилось по щекам – кожа воняла и
трескалась; вошло в горло; внутренности закипели, забурлили. Пока был жив, Цзэн все
тужил, что этих самых вещей у него было мало, а теперь, наоборот, так скорбел, что их
много! Целые полдня продолжалось дело, и только тогда все, что было положено, вошло.
Царь велел теперь тащить его в Ганьчжоу и сделать женщиной. И вот, пройдя несколько
шагов, Цзэн видит на подставке железную перекладину, в несколько футов обхватом, к
которой привязано какое-то огромное колесо, не счесть даже, сколько сотен и тысяч верст
в окружности. Оно все в пламени, которое так и родит пятицветную радугу, а свет сияет в
тучи и небо. Черт ударил Цзэна, веля войти в колесо, и только что он, закрыв глаза,
вскочил, как колесо тут же под его ногами завертелось, и ему показалось, что он как будто
стремглав падает. Затем во всем его теле родилась какая-то прохлада. Открыв глаза,
посмотрел на себя – он уже младенец, да к тому же девочка! Посмотрел на своих
родителей – висят лохмотья, словно на крыльях перепелки, торчит рваная вата... А в
землянке висят ковши и стоят палки. Цзэн понял, что он теперь дочь нищих.
Каждый день девочке пришлось бегать за нищими мальчишками с чашкой в руках. В
животе так и урчало от голода, но часто не приходилось поесть и разу. Одевалась она в
рваное платье, и ветер часто пронизывал ей кости.
Четырнадцати лет ее продали студенту Гу в наложницы. Теперь ее платье и пища, хотя и
были грубы, но их, в общем, ей хватало. Однако жена студента была очень злая женщина,
и каждый день, с плетью и палкой в руках, заставляла ее работать, а то иначе – гладила ей
раскаленным докрасна железным утюгом грудь и сосцы. На ее счастье, хозяин очень
жалел ее и любил, так что она, в общем, могла несколько приободриться и утешиться.
Как-то неожиданно для нее сосед, скверный молодой человек, перелез через забор,
подобрался к ней и стал принуждать ее к сношению с ним. И вот вспомнила она, как за
злые дела своей первой жизни она поплатилась, приняв от черта кару, – и подумала, как
можно этакое повторить? Подумав так, она громким голосом закричала на весь дом.
Хозяин с женой и все в доме проснулись. Тогда только мерзавец убежал и скрылся.
Вскоре после этого студент пришел к ней в комнату ночевать. Тогда, лежа с ним на
одной подушке, она начала рассказывать про свое горе и про своп обиды... И вдруг
раздался потрясающий резкий крик. Двери комнаты распахнулись, и вбежали два
разбойника с ножами в руках, желая, очевидно, отрезать студенту голову и набрать в узлы
платья и других вещей. Женщина свернулась в клубок и притаилась под одеялом, не смея
пикнуть.
Затем разбойники ушли, и она с громким воем побежала к жене студента. Та сильно
испугалась и со слезами на глазах пришла и стала осматривать. Потом она заподозрила
женщину в том, что это она убила ее мужа по подстрекательству подлого любовника, и
подала на нее жалобу губернатору. Тот велел ее строго допросить, и по допросу присудил
ее к жестокой казни, определив, что по закону полагается растерзать ее на куски до
смерти. И вот ее связали и повели на место казни...
Обида захватила ей грудь, закрыла дыхание, сжала ее и сдавила ее... Запрыгав, заскакав,
она во весь голос кричала о своей обиде, кричала и сознавала, что во всех девяти
мрачных странах ужаса и в восемнадцати адах мучений нет нигде такого темного мрака.
И вот, крича от горя и ужаса, Цзэн слышит, как попутчики его окликают:
– Послушай, друг, вставай – ты в кошмаре, что ли?
Цзэн открыл глаза, очнулся. Видит, старый хэшан по-прежнему сидит, подобравшись, на
своем месте, а спутники наперерыв зовут его:
– Смотри, солнце уже к вечеру, в брюхе пусто, чего ты так долго спишь?
Цзэн поднялся с грустным и безучастным видом, а хэшан сказал ему, еле улыбаясь:
– Ну-с, как же? Сбылось гаданье о первом министре или нет?
Цзэн все более и более дивился, ничего не понимал, пугался. Склонился перед хэшаном
и просил наставить его.
– Питай в себе доброе начало и твори дела милосердия; тогда, даже среди огненной
ямы, может появиться зеленый лотос Будды... Я только горный монах. Откуда мне это
понимать?
Цзэн пришел сюда с гордым и высокомерным видом; теперь же, незаметно для себя,
потерял все хорошее настроение и с убитым видом пошел домой. С этого времени мечты
о высоких хоромах и террасах поблекли и сменились равнодушием.
Он ушел в горы, и чем кончил жизнь – неизвестно.
Совершенно случайно они узнали, что в храме Будды Вайрочаны живет какой-то астролог, и вот сели вместе на коней, чтобы ехать туда погадать о своей судьбе.
Приехав, они вошли к астрологу в комнату и расселись. Тот, видя, каково их настроение,начал льстиво разглагольствовать. Цзэн сидел, обмахиваясь веером, и слегка улыбался.
– Скажите, – спросил он прямо, – есть у меня в судьбе «змей и яшма» первого министра[66]?
Гадатель сделал важное, серьезное лицо и сказал:
– Будете в течение двадцати лет первым министром в царствование великого мира.
Цзэн был очень рад.
Стал накрапывать легкий дождь. Цзэн с товарищами зашли укрыться от дождя в келью хэшана. Там был какой-то старый монах с глубоко посаженными глазами и высоким носом. Он сидел на молитвенном коврике, смотрел надменно и не обратил на вошедших
никакого внимания. Те тоже, сделав ему кое-как приветствие, залезли на диван и стали разговаривать между собой, причем поздравили Цзэна со званием первого министра.
Душа молодого человека была охвачена высочайшим подьемом, и он, обращаясь к своим спутникам, говорил им:
– Когда я буду великим министром, знай, Чжан Няньчжан, я тебя устрою в губернаторы на юг; тебя, свояк, – в генералы... Даже тебя, старина, моего слугу, и то устрою так, что у тебя будут тысячи. Тогда все мои желания будут удовлетворены. Довольно с меня!
Весь диван покатился со смеху... Дождь за дверями лил все сильнее и сильнее. Цзэн устал и прилег на диван. Вдруг он видит, что к нему являются двое императорских
секретарей и вручают ему собственноручно подписанный указ государя, призывающего великого министра и наставника Цзэна к разрешению государственных задач. Цзэн, крайне удовлетворенный, сейчас же кинулся во дворец. Войдя к государю, он был принят
лично и посажен пред его лицом. Государь говорил с ним очень долго и ласково и в заключение всего распорядился, чтобы все чины, начиная от третьего класса и ниже, зависели от его назначений и увольнений. Государь пожаловал ему расшитый змеей
«ман» халат и яшмовый пояс, а также великолепного породистого коня. Цзэн облачился, поклонился государю и вышел.
Когда он пришел к себе, то перед ним был уже не тот старый дом, в котором он жил ранее... Расписные балки, резные скульптурные перекладины – все это было доведено до
совершенства красоты и внушительной серьезности. Цзэн думал и не мог понять, как все
это и с такой быстротой могло достичь такой чудесной перемены.
Однако, не подавая вида, он покрутил свою бороду, слегка крикнул – и сейчас же ему в
ответ, как гром, прокатилось эхо ответных кликов свиты. Появились сановники всех
степеней с подарками, состоящими из заморских вещей. Согнувшись, с раболепными
приветствиями входили они к нему и выходили шеренгами. Теперь, когда приходили
главы министерств, то он, как говорится, спешил им навстречу, «надев туфли задом
наперед»[67]. Когда приходили их секретари и помощники, он делал им простое ручное
приветствие и сейчас же заговаривал. Тех же, кто был ниже их, он встречал кивком
головы – не больше.
Шаньсийский губернатор прислал ему десять певиц, и все они были девственницы,
честные девушки. Из них две особенно были хороши. Одну звали Няоняо, а другую
Сяньсянь. Обе они были удостоены Цзэном особого фавора. И вот он с ними,
непричесанный, связав кое-как в узел волосы, сидел, развлекаясь и купаясь, проводя весь
день среди пения и музыки.
Однажды ему пришло на память, что, когда он был еще неизвестным ничтожеством, Ван
Цзылян, влиятельный человек в его городе, оказывал ему всяческую помощь и
содействие. Теперь, когда он вознесен, как говорится, до «темных туч», бедный Ван все
еще топчется на мелких чиновничьих местах. Почему бы не протянуть ему руку? И вот в
один прекрасный день Цзэн пишет доклад государю, представляя Вана к должности
советника и контролера при министерстве. Сейчас же получается на его имя указ, и Ван
тут же назначен на должность...
Однажды, когда он проезжал за городом, какой-то пьяный человек задел одного из его
носильщиков, шедших впереди с его флагом. Сейчас же он распоряжается послать
человека, веля ему связать пьяницу и передать столичному градоначальнику. И
преступник тут же под палками издыхает.
Соседи по дому и имению, боясь его силы и влияния, отдают ему теперь самые жирные
угодья, и с этих пор его богатства могут сравняться только с царскими.
Прошел год. У придворных чинов начались какие-то перешептывания, как будто они в
нем чего-то втайне не одобряли. Однако каждый из них стоял перед ним, словно
игрушечный конь, и Цзэн, по-прежнему надменный и высокомерный, не задумывался над
этим и не считался с ними.
Вдруг академик Бао, состоящий при дворцовом учреждении Лунтугэ, подает государю
доклад, в котором, между прочим, говорит следующее:
«Позволю себе доложить вашему величеству, что известный Цзэн был раньше простой
пьяница, картежник, никуда не годный, ничтожный уличный шатун...."
Доклад пошел к государю. Узнав об этом, Цзэн в ужасе, захватившем дух, весь затрясся и
дрожал, словно глотнул ледяной воды. На его счастье, государь отнесся к этому
великодушно и снизошел к Цзэну, оставив доклад у себя и не дав его распубликовать.
Однако вслед за этим докладом все цензоры и высшие сановники с разных сторон, один
за другим, явились к трону с обличениями по его адресу. И что же? Даже те самые люди,
что раньше кланялись ему у ворот и стен его дома и называли его своим вторым отцом,
вдруг отвернули от него лицо и показали спину.
Пришел приказ конфисковать его имущество и сослать его в юньнаньские[70]солдаты. К
сыну его, занимавшему должность пиньянского префекта, тут же был послан чиновник
для допроса по этому делу.
Узнав об указе, Цзэн впал в ужас и уныние. Но вот является несколько десятков солдат с
саблями и пиками, идут прямо к спальне, срывают с него платье и шапку министра,
связывают его и с ним вместе жену. Тут же он видит, как несколько человек выносят на
двор его богатство: целыми миллионами золото, серебро, деньги. Целыми сотнями ведер
жемчуга, дорогие цветные камни, яшмы и агаты. И все, что было в альковах, за
занавесями, на постелях – тысячи разных вещей, даже таких, как детские пеленки и
женские башмаки, – все было выброшено на дворовые крыльца. Цзэн взглянет сюда,
посмотрит туда – сердце щемит, колет глаза.
Еще минута – и вот солдат вытаскивает красивую наложницу, которая, вся растрепанная,
тоненьким нежным голоском так и плачет, а яшмовое личико полно растерянности. Цзэн,
весь пылая жалостью, сжигавшей душу, скрывает свой гнев и не смеет ничего сказать.
Закрыли и запечатали все строения, здания, кладовые и амбары, а затем крикнули
Цзэну, чтоб убирался. Приставленный к ним надсмотрщик, связав мужа и жену, потащил
их к выходу. И вот они оба двинулись в путь, глотая звуки. Стали было просить дать им
какую-нибудь клячу и хоть скверную телегу, чтобы как-нибудь избежать пешего пути, но и
это оказалось невозможным. Так прошли верст пять. У жены Цзэна ноги ослабели, и она
уже готова была свалиться, но Цзэн от времени до времени давал ей руку и так ее
поддерживал. Так прошли еще верст пять, а то и больше. Теперь Цзэн и сам чрезмерно
устал.
Вдруг перед ними высокие горы, прямо воткнувшиеся в небо, в Млечный Путь. Цзэн, с
грустью сознавая, что у него не хватит сил подниматься на горы и переваливать через
них, по временам, таща за собой жену, оборачивался и плакал. Но являлся надсмотрщик,
свирепо смотрел на них и не позволял остановиться ни на минуту. К тому же Цзэн
заметил, что косое солнце уже упало, а им негде искать пристанища. Но делать нечего,
кое-как, шатаясь и ковыляя, шел да шел. Дошли до середины горы. Тут силы у жены Цзэна
истощились, она села у дороги и стала плакать. Цзэн тоже сел отдохнуть, предоставив
надсмотрщику кричать и браниться, сколько ему угодно.
Вдруг раздаются сотни голосов, кричащих все разом; появляется толпа разбойников,
каждый с острым ножом в руке, и нападает на них. Надсмотрщик в ужасе бросается
бежать, а Цзэн, стоя на коленях, говорит, что он осиротевший человек, сосланный в
далекие места, и что в мошне у него ничего порядочного нет.
Говорил и слезно просил сжалиться и не убивать его. Разбойники же, вытаращив от
гнева глаза, кричали ему со всех сторон:
– Мы все беженцы, которых ты погубил. Нам ничего от тебя другого не нужно: мы
желаем получить голову льстивого вора – и больше ничего!
Цзэн тут вскипел гневом.
– Эй, вы, – закричал он, – правда, что я отбываю наказание, но все-таки я царский
министр. Как вы смеете, негодяи?
Разбойники тоже осерчали и огромным топором ударили Цзэна но шее. И вот он
чувствует, как голова падает со стуком на землю. В ужасе, ничего не понимая, вдруг он
видит перед собой двух чертей. Они связали ему руки, заложив их за спину, и погнали
его.
Пройдя так некоторое время, он вошел в какой-то большой город. Еще миг – и он видит
перед собой дворцы и залы. В одной из зал сидит какой-то безобразный с виду царь,
который, склонясь над столом, распределяет кары и блаженства. Цзэн пополз перед ним
на коленях и просил дать ему приговор, сохраняющий жизнь. Царь стал проглядывать его
книгу. С первых же строк он разразился громовым гневом:
– Здесь преступник, обманувший государя и морочивший всю страну! Положить его за
это в котел с маслом!
Тысячи чертей разом отозвались, и голоса их напоминали раскаты грома. Сейчас же
появился огромный черт, который схватил Цзэна и стащил вниз, под крыльцо. Цзэн
увидел треножник-котел, высотой футов в семь, а то и больше. Со всех сторон пылали
угли, так что ноги котла были сплошь красны. Цзэн, бодаясь от страха из стороны в
сторону, жалобно стонал и плакал, но скрыться было решительно невозможно. Черт
ухватил его левой рукой за волосы, а правой за щиколотку ноги и бросил в котел. Цзэн
почувствовал, как все его тело сжалось в комок и стало всплывать и тонуть вслед за
движениями волн масла. Кожа и мясо горели и жарились с такой силой, что боль шла ему
прямо в сердце. Вот кипящее масло попало в рот, и стали вариться легкие и все
внутренности. Всем его помыслам овладело теперь желание поскорее умереть, но как он
ни придумывал, не мог добиться смерти.
Так приблизительно через полчаса или час – время, нужное, чтоб поесть, – появился
черт и огромной вилкой вытащил Цзэна и опять поставил его перед столом царя. Царь
стал опять разбирать Цзэновы списки.
– Как? – вскричал он в гневе. – Пользоваться своей властью, чтобы угнетать народ? За
это следует получить муки Ножовой горы!
Черт опять схватил его и унес. Цзэн видит теперь перед собой гору, не очень большую и
широкую, но откосы ее и зубцы стоят стеной, а на них во все стороны торчат острые
лезвия – целыми пачками здесь и там, словно густые ростки бамбуков. Цзэн видит также,
как несколько человек перед ним уже повисли на горе своими намотавшимися кишками
и пропоротыми животами. Их стоны и крики разрывали скорбью всю душу и сокрушали
глаза. Черт стал погонять Цзэна в гору, но тот зарыдал, попятился и весь сьежился. Тогда
черт взял шило, намазанное ядом, и вонзил ему в мозг. Цзэн, весь подавленный
страданием, умолял сжалиться, но черт рассвирепел, поднял Цзэна и бросил его в
пространство. И вот Цзэн чувствует, как он летит куда-то за тучи, в небеса, и вдруг с
головокружительной быстротой разом падает. Острия ножей одно за другим вонзаются
ему в грудь, и муки боли так сильны, что их не выразить, не описать. Прошло опять
некоторое время. Тело стало свешиваться вниз своею тяжестью, раны от ножей стали
понемногу все шире и шире – и вдруг он сорвался и упал. Все члены тела у него
скрючились, словно извивы червяка. Черт опять погнал его к царю. Царь велел сосчитать,
сколько он за свою жизнь получил золота и денег от продажи чинов и своего имени, за
нарушение закона, грубое присвоение имущества и так далее. Сейчас же явился
бородатый человек с планками и счетами в руке.
– Три миллиона двести десять тысяч, – доложил он.
– Если он все это накопил, – сказал, царь, – велим ему это выпить!
Тут быстро стали набирать золото и деньги и громоздить их в кучу. Получилось что-то
вроде холма или даже горы. Затем стали мало-помалу бросать все это в железный котел и
расплавлять на сильном огне. Потом несколько чертей-подручных стали поочередно
вливать ему расплавленное ложкой в рот. Полилось по щекам – кожа воняла и
трескалась; вошло в горло; внутренности закипели, забурлили. Пока был жив, Цзэн все
тужил, что этих самых вещей у него было мало, а теперь, наоборот, так скорбел, что их
много! Целые полдня продолжалось дело, и только тогда все, что было положено, вошло.
Царь велел теперь тащить его в Ганьчжоу и сделать женщиной. И вот, пройдя несколько
шагов, Цзэн видит на подставке железную перекладину, в несколько футов обхватом, к
которой привязано какое-то огромное колесо, не счесть даже, сколько сотен и тысяч верст
в окружности. Оно все в пламени, которое так и родит пятицветную радугу, а свет сияет в
тучи и небо. Черт ударил Цзэна, веля войти в колесо, и только что он, закрыв глаза,
вскочил, как колесо тут же под его ногами завертелось, и ему показалось, что он как будто
стремглав падает. Затем во всем его теле родилась какая-то прохлада. Открыв глаза,
посмотрел на себя – он уже младенец, да к тому же девочка! Посмотрел на своих
родителей – висят лохмотья, словно на крыльях перепелки, торчит рваная вата... А в
землянке висят ковши и стоят палки. Цзэн понял, что он теперь дочь нищих.
Каждый день девочке пришлось бегать за нищими мальчишками с чашкой в руках. В
животе так и урчало от голода, но часто не приходилось поесть и разу. Одевалась она в
рваное платье, и ветер часто пронизывал ей кости.
Четырнадцати лет ее продали студенту Гу в наложницы. Теперь ее платье и пища, хотя и
были грубы, но их, в общем, ей хватало. Однако жена студента была очень злая женщина,
и каждый день, с плетью и палкой в руках, заставляла ее работать, а то иначе – гладила ей
раскаленным докрасна железным утюгом грудь и сосцы. На ее счастье, хозяин очень
жалел ее и любил, так что она, в общем, могла несколько приободриться и утешиться.
Как-то неожиданно для нее сосед, скверный молодой человек, перелез через забор,
подобрался к ней и стал принуждать ее к сношению с ним. И вот вспомнила она, как за
злые дела своей первой жизни она поплатилась, приняв от черта кару, – и подумала, как
можно этакое повторить? Подумав так, она громким голосом закричала на весь дом.
Хозяин с женой и все в доме проснулись. Тогда только мерзавец убежал и скрылся.
Вскоре после этого студент пришел к ней в комнату ночевать. Тогда, лежа с ним на
одной подушке, она начала рассказывать про свое горе и про своп обиды... И вдруг
раздался потрясающий резкий крик. Двери комнаты распахнулись, и вбежали два
разбойника с ножами в руках, желая, очевидно, отрезать студенту голову и набрать в узлы
платья и других вещей. Женщина свернулась в клубок и притаилась под одеялом, не смея
пикнуть.
Затем разбойники ушли, и она с громким воем побежала к жене студента. Та сильно
испугалась и со слезами на глазах пришла и стала осматривать. Потом она заподозрила
женщину в том, что это она убила ее мужа по подстрекательству подлого любовника, и
подала на нее жалобу губернатору. Тот велел ее строго допросить, и по допросу присудил
ее к жестокой казни, определив, что по закону полагается растерзать ее на куски до
смерти. И вот ее связали и повели на место казни...
Обида захватила ей грудь, закрыла дыхание, сжала ее и сдавила ее... Запрыгав, заскакав,
она во весь голос кричала о своей обиде, кричала и сознавала, что во всех девяти
мрачных странах ужаса и в восемнадцати адах мучений нет нигде такого темного мрака.
И вот, крича от горя и ужаса, Цзэн слышит, как попутчики его окликают:
– Послушай, друг, вставай – ты в кошмаре, что ли?
Цзэн открыл глаза, очнулся. Видит, старый хэшан по-прежнему сидит, подобравшись, на
своем месте, а спутники наперерыв зовут его:
– Смотри, солнце уже к вечеру, в брюхе пусто, чего ты так долго спишь?
Цзэн поднялся с грустным и безучастным видом, а хэшан сказал ему, еле улыбаясь:
– Ну-с, как же? Сбылось гаданье о первом министре или нет?
Цзэн все более и более дивился, ничего не понимал, пугался. Склонился перед хэшаном
и просил наставить его.
– Питай в себе доброе начало и твори дела милосердия; тогда, даже среди огненной
ямы, может появиться зеленый лотос Будды... Я только горный монах. Откуда мне это
понимать?
Цзэн пришел сюда с гордым и высокомерным видом; теперь же, незаметно для себя,
потерял все хорошее настроение и с убитым видом пошел домой. С этого времени мечты
о высоких хоромах и террасах поблекли и сменились равнодушием.
Он ушел в горы, и чем кончил жизнь – неизвестно.
Нумис
Эдил
Насколько достоверен источник о причине смерти Цинь Ши-Хуанди?
Sextus Pompey
Консул
Я совсем не против Иосифа... Но, знаете ли, до нас дошла "История Гераклеи" Мемнона. Если её читать так же, как Вы читаете Флавия, то можно сделать вывод, что вся история Рима последних двух веков республики вершилась гераклеотами и в интересах гераклеотов. А если добавить к этому выжимки из пяти строк Цицерона и других, археологию и нумизматику, то наш вывод будет не менее, если не более обоснован, чем Ваши выводы об иудеях.
Это не хорошо и не плохо. Это особенности жанра, которые нужно обязательно учитывать и критически воспринимать.
Sextus Pompey
Консул
Вы так правильно пишете... Но когда начинаете ссылаться на Флавия, к сожалению, совершенно это всё забываете.
Dedal
Ересиарх
Секст, ей богу не пойму проблему. Флавий требует критического подхода. Это конечно и бесспорно. Есть ряд аспектов, где он не совсем объективен, есть часть, где предвзят. Я не спорю и об этом не раз писал.Вы так правильно пишете... Но когда начинаете ссылаться на Флавия, к сожалению, совершенно это всё забываете.
Но касательно Иудейской войны, его позиция это не глорификация. Он осуждает войну, изображает её как гражданскую, во многих аспектах. По сути он предвосхищает талмудическую трактовку, о «беспричинной ненависти» , только у него ненависть имеет причину. И я склонен более или менее принимать его трактовку. Причина войны (череды войн) мессианский гегемонизм, заразивший очень широкие слои иудеев и не только. Плюс разное миропонимание в греко-римском и иудейском мирах .
Касательно чисел иудеев в Иерусалиме можно соотносить с Тацитом, тот тоже пишет, что число осаждённых и вооружённых защитников 600-700т, а желающих сражаться было того больше, исходя из общей численности населения.(извините, лень искать цитату, по памяти) Так отчего бы не принять, данные Флавия, что общее число погибших могло быть близко к миллиону, пусть несколько менее? Точной цифры быть не может.
Почему нам не принять, слова Флавия, что в Риме иудеев было очень много, если Светоний, в « Жизни 12 цезарей» пишет о императоре Клавдии, что он изгнал из Рима иудеев, а Кассий Дион , по этому поводу отмечает, что евреев в Риме было «слишком много, чтобы их можно было изгнать». То есть выгнали, некую часть причастных к беспорядкам, а всех было слишком много. Ещё Светоний косвенно подтверждает большое число, когда описывает иудейский налог, он обращает внимание, что под этот налог попадали не только те, кто открыто жил как иудеи, но и те, кто скрывал своё происхождение, уклоняясь от уплаты. То есть прозелиты или полупрозелиты, а раз ими занималась налоговая, то их число того заслуживало.
Тацит подтверждает , что большое число прозелитов заметно, говоря об этом, как об обще известном факте, что иудейская религия распространялась даже среди римлян, и она «внушает презрение к богам». Кроме того Тацит говорит, что «Их обычаи проникли в другие страны: самые испорченные из других народов усвоили это вероучение, и потому число их увеличилось. Они распространяются по всем городам и посылают туда ежегодные подати и дары в Иерусалим». Почему не поверить, не комплиментарной по духу, цитате Страбона у Флавия «Этот народ уже обитал в каждом городе, и трудно найти место в обитаемом мире, где бы не жил этот народ и не имел бы своей власти»?. Если даже Сенека брюзжит, что «побеждённый народ дал законы победителям», то есть , по мнению Сенеки, иудеи распространили свои обычаи настолько широко, что многие римляне перенимали их.
Про тоже упоминают, не только историки, но даже поэты, например Ювенал в сатирах пишет, что иудеи заполняют город, и что от них уже невозможно избавиться. В другой сатире описывает распространившееся иудейство как широкую декоданскую моду, когда множество женщин-римлянок начинают принимать иудейские обычаи и верить в предсказания из священных книг Моисея… Цицерон, не будучи историком, возмущается, что иудеев навалом на каждом сборище и они заметны.
То есть Флавий Иосиф изображающий многочисленность иудеев и успешность прозелитирования, не противоречит прочим источникам, но подтверждён ими. Я намерено не упоминаю Филона, который говорит в унисон с Флавием. Кроме того есть , пусть не обильные, но результаты раскопок на территории империи, которые подтверждают распространенность иудейских обычаев.
Так почему бы не прислушиваться к свидетельствам Флавия Иосифа, которые вызвали у Вас такую пренебрежительную оценку?
Mukaffa
Цензор
Вот и зафиксируйте, что об "иудеях"(как и о "евреях") здесь говорится именно в религиозном смысле.
Т.е. о приверженцах монотеизма речь.
Потому-что видимо всех уроженцев провинции(Иудеи) подозревали в симпатиях к монотеизму.
Во всяком случае тех, кто прибыл из "монотеистических" районов Палестины.
И если такой "иудей" заявлял, что он язычник, то всё-равно вызывал подозрение.
Суть в том, что надо принимать термин "иудеи" как религиозный, а не автоматом распространять на него географическую окраску, и тем более этническую, которой нет и быть не могло тогда ещё. До появления еврейского этноса.
Sextus Pompey
Консул
Попробую пояснить. Нам известно, что в I в. до н.э. сенат принимал шесть постановлений о запрещении в Риме культа Исиды и сносе храмов Исиды. Говорит ли это о том, что исидистов нужно исчислять миллионами и уверенно заявлять о том, что они составляли реальную конкуренцию римской цивилизации? Нет. Это говорит только о том, что на постановления сената в это время плевали с высокой колокольни!
Говорит ли постановление об изгнании иудеев из Рима о том, что их там насчитывались миллионы? Ровно в той же степени, как постановление об изгнании грамматиков, что их было столько же.
Если в Остии археология показывает нам наличие полутора десятков святилищ Митры и одной синагоги - это никак не свидетельствует о том, что митраистов было в разы меньше, чем иудеев...
Dedal
Ересиарх
Я Вам разве только про изгнание? Я написал, источники говорят , что их было много, настолько , что изгнать не выходит. Я Вам привёл, то что смог вспомнить на вскидку, достаточно данных о обилии и популярности иудейских религиозных порядков и о количестве. их последователей. И есть ещё источники. Вы интерпретируете источники и я их интерпретирую -это нормально. Так формируются трактовки событий. Но не нужно выбрасывать источники, как Вы возжелали поступить с Флавием, предложив мне привести "неиудейские" источники. Мы же говорим про этот аспект наших разногласий. Я против сепарирования источников на легитимные и не очень. И я подкрепил эту точку зрения приведённым выше анализом. Флавий не противоречит прочим источникам, наоборот!!! С этим согласны?
Sextus Pompey
Консул
У нас спор о другом. Я абсолютно не согласен с оценками, которые Вы давали ранее - про миллионы иудеев (10% населения империи - так Вы вроде бы писали?)
К античным цифрам вообще следует относиться осторожно, а когда эти цифры происходят из "краеведческих историй", типа Мемнона Гераклейского или Иосифа - осторожно вдвойне.
Dedal
Ересиарх
Про краеведческие истории мне опять не нравится.
Давайте скажем так : корректных подсчетов иудейского населения нет и быть не может, как подсчётов любой группы населения в античности. Это только оценки, которые зависят от методики, а в многом и от вкусов и задач автора. Что я и демонстрирую своим последовательным субъективизмом
. Большая численность иудеев ложится нужным пазлом в мою идею о реальной борьбе двух гегемонизмов. С этим можно спорить, для чего я и озвучиваю свои рассуждения. Так что, в целом: мерси. 
Но я это не из пальца высосал. Античные авторы сходятся в том, что иудеи были многочисленны и жили не только в Иудее, но и во множестве городов империи. Так Страбон пишет, что иудеи распространились почти по всем городам, особенно в Вавилоне и Сирии, и что они многочисленны. Посидоний (по Диодору) отмечает значительное количество иудеев в восточном Средиземноморье. Сам Диодор также говорит о множестве иудеев, живущих в диаспоре, особенно в Египте. Филон, оценивает население своей родной Александрии и в Египте, как не менее миллиона иудеев и добавляет, что иудеи населяют многие города, это подтверждает Тацит, который пишет, что иудеи многочисленны, «растут и плодятся», и распространились повсеместно и во все страны. Ему вторит Сенека «этот проклятый народ распространился по всему миру».Флавия я уже упоминал, но поскольку Вы его реабилитировали
то я позволю себе ещё раз… он в «Иудейской войне» приводит данные о переписи в Иерусалиме во время Пасхи: якобы было принесено 256 500 жертвенных агнцев, что, как он считает, соответствует более чем 2,7 млн человек, присутствовавших на празднике. Это, конечно, перебор, там говна было бы колено и река жертвенной крови, если столько баранов согнать, но даже пополам это даёт представление о массовости.Когда я говорил о 4-6 миллионах, то я основывался на современной оценке, в статье Серхио Делла Пергола, это авторитетный и известный демограф, который занимается современностью, в основном. Он пересматривает разные оценки, которые были в античной и исторической литературе, и показывает этот диапазон, что во времена Римской империи по всему Средиземноморью, из которых часть в Палестине, часть в диаспоре, могло проживать, что то около этой цифры. Я , к сожалению, её не сохранял, а теперь не могу нарыть. Доступы закрываются, то ли проблема моей локации, поскольку это на каком то российском ресурсе было, то ли через VPN что то не позволяет открывать .
PS Да...Я оговорюсь, что Пергола, насколько помню, называет эту оценку одной из возможных , вероятно максималистской , а не чем то определённым.
Последнее редактирование:
Sextus Pompey
Консул
Давайте для примера разберем численность населения Иерусалима. Вы ссылались на Флавия - 1млн человек, Cahes приводил Тацита - 600 000 человек. Внушает? Еще как!
А теперь давайте осознаем, что площадь Иерусалима на рубеже эр - 70 гектаров, а к времени Веспасиана и Тита - 155 гектаров. Это площадь городов типа Помпей и Остии! Население которых едва ли превышало 50 000 человек...
"Отсутствуют точные данные относительно численности населения города в эпоху Иисуса Христа. Тем не менее, вероятно, на протяжении данного периода наблюдался рост его населения. В соответствии с некоторыми оценками, в конце данного периода в Иерусалиме проживало от 25 до 80 тысяч человек [8, с. 122—123]
8. McPay J. Arhaeology and the New Testament. Michigan: Baker academic, 2008. 432 р."
Даже если мы возьмем бОльшую цифру - разница с показаниями Тацита и Иосифа - в 8-15 раз. В сторону уменьшения, разумеется.
Э.Уилсон называет площадь Помпей ок.65 гектаров и население ок. 20 000 человек.
Д.Гарвад оценивает площадь Остии в 150 гектаров и население - до 100 000 человек.
Вот это - реальные цифры, а не миллионы Иосифа и сотни тысяч Тацита!
А теперь давайте осознаем, что площадь Иерусалима на рубеже эр - 70 гектаров, а к времени Веспасиана и Тита - 155 гектаров. Это площадь городов типа Помпей и Остии! Население которых едва ли превышало 50 000 человек...
"Отсутствуют точные данные относительно численности населения города в эпоху Иисуса Христа. Тем не менее, вероятно, на протяжении данного периода наблюдался рост его населения. В соответствии с некоторыми оценками, в конце данного периода в Иерусалиме проживало от 25 до 80 тысяч человек [8, с. 122—123]
8. McPay J. Arhaeology and the New Testament. Michigan: Baker academic, 2008. 432 р."
Даже если мы возьмем бОльшую цифру - разница с показаниями Тацита и Иосифа - в 8-15 раз. В сторону уменьшения, разумеется.
Э.Уилсон называет площадь Помпей ок.65 гектаров и население ок. 20 000 человек.
Д.Гарвад оценивает площадь Остии в 150 гектаров и население - до 100 000 человек.
Вот это - реальные цифры, а не миллионы Иосифа и сотни тысяч Тацита!
Sextus Pompey
Консул
Вот это именно то, что я называю "краеведением"... Смотрим место работы уважаемого автора и многое становится понятным.
Вообще разброс цифр в оценках исследователей непосредственно связан с их национальностью и местом работы. Израильские исследователи пишут о миллионах, неизраильские уменьшают эти цифры в десятки раз.
Dedal
Ересиарх
Это не верно. Есть в академическом сообществе , например Иерусалимская школа, которую именуют минималистами, (что не всем нравится) они укорачивают историю Израиля. Есть Телль-Аввивская, которая её удлиняет . И они обе «краеведческие»? Это не серьёзно. Есть разные подходы и внутри и снаружи Израиля, по всем вопросам. Не надо искать еврейский заговор историков. Это не серьёзно. Вы меня пугаете…
Sextus Pompey
Консул
У меня нет проблем с еврейским заговором историков... Точно такое же "краеведение" проявляется везде (Дж.Тэй называет это "эффектом Тонипенди").Это не верно. Есть в академическом сообществе , например Иерусалимская школа, которую именуют минималистами, (что не всем нравится) они укорачивают историю Израиля. Есть Телль-Аввивская, которая её удлиняет . И они обе «краеведческие»? Это не серьёзно. Есть разные подходы и внутри и снаружи Израиля, по всем вопросам. Не надо искать еврейский заговор историков. Это не серьёзно. Вы меня пугаете…
Но я предлагаю не обсуждать мои представления об еврейских историках и тем более о хронологии израильской истории. Вам есть что сказать по существу о численности населения Иерусалима в начале новой эры? Или так и будем оперировать миллионами?
Dedal
Ересиарх
Во первых это не жителей, а якобы погибших.
Во-вторых Флавий оговаривается, что в город сбегались все северяне (и повстанцы и просто население), когда Веспасиан захватил Галилею и все остальные города. Он же не спешил, ему незачем было. Они там внутри резали друг друга, а там пока в Риме решалось, куда ветер подует. За это время беженцы стекались в столицу, к храму. Там их кормили, пока эти зелотские гоблины не спалили продовольственные склады. Кроме того многие иудеи верили, что именно в Иерусалиме Бог явит чудо и защитит народ, потому туда шли прятаться. Им так пророки тысячу лет пели. Потом Флавий говорит, что римляне начали осаду весной, именно в период праздника Песах. В это время в Иерусалим стекались сотни тысяч паломников со всей Палестины и из диаспоры. Люди всегда приходили в Храм для жертвоприношений, на все большие праздники. По паломникам: хотя Флавий трындит ,что там 2,7миллиона собиралось на праздники это не вероятно. В других местах говорится о сотнях тыс, может 300-400тыс паломников, при обычном населении города, которое высчитывают, как едва ли 100тыс иудеев. Кроме того в город стекались повстанцы со всей страны, как в последний центр организованного сопротивления. Массада не в счёт, там совсем маргиналы засели и они не фига с римлянами не залупались, а просто грабили окрестности и бухали. Иерусалим был центром сопротивления римлянам, что притягивало желающих совершить Аллах-Акбар. Внутри города собрались все разные повстанческие группировки, тех же идумеев пришло десятки тыс. ну и всякие разношёрстные последователи национально-религиозного движения. Это ещё больше увеличило население. Собравшиеся там всякие инсургенты, вполне могли составить 200-300 тыс. Именно сам Флавий пишет, что в момент начала осады город был переполнен, что привело к катастрофическому дефициту продовольствия, эпидемиям.. Суммарно могло напихаться до миллиона, или семиста тыс. Так что начала голода вполне логично.
Последнее редактирование:
Dedal
Ересиарх
У меня завсегда есть шо сказать
Я не пулемёт. Я пишу быстро не то чтобы очень...Иначе буквы пропуская и имена
Sextus Pompey
Консул
Ну то есть ни о каких миллионах Иосифа и сотнях тысячах Тацита в Иерусалиме речи не идет, а население города надо сократить как минимум в 10 раз?
Может быть такую же операцию проделать и с общей численностью иудеев в Римской империи?
Dedal
Ересиарх
Так население было миллионное только у Вас , поэтому я в этом процессе участия не принимал . Вы можете его сокращать , на свой вкус.
Я писал только о погибших в городе, часть из которых были комбатантами, часть нет. Этот вопрос ясен, как мне кажется
Я не могу Вам запретить. Режьте всех, на свой вкус. Мне нравится большая цифра(я подтвердил её источниками), Вам по вкусу маленькая(вы её аргументируете сравнительными оценками) . Обе оценочные и не точные, какие проблемы?