Dedal
Ересиарх
Апостол Павел - чужой среди своих.
Идея использовать послания Павла в качестве источника по истории эпохи Второго Храма может показаться многим исследователям неуместной. Тем не менее, я убежден: наследие Павла невозможно исключить из широкого контекста истории иудаизма Второго Храма и литературы еврейского рассеяния. Традиция приучила нас воспринимать его письма исключительно как дидактические тексты, априори враждебные иудаизму, однако в первую очередь- это аутентичные документы эпохи, игнорировать которые историк не имеет права. История, как наука, не может выступать арбитром в теологических спорах. Вопросы вечности или реальности чудес лежат вне научной компетенции, и исследователю не следует принимать сторону той или иной религиозной идеологии. Напротив, задача историка - воздерживаться от оценочных суждений(если это вообще возможно), поскольку в его распоряжении находятся факты, подтверждающие как глубокие различия, так и поразительное сходство конфликтующих традиций. Рассматривая тексты Павла под этим углом зрения, я считаю правильным вернуть их в живое пространство иудейской истории I века. В прошлом Павла никто не хотел рассматривать в контексте истории иудаизма Второго Храма - ни христианские историки, ни иудейские, поскольку такой подход разрушал их мифы. Для христиан он революционер, разрушитель косного и ветхого иудаизма, апостол, разорвавший путы Закона и понесший весть о своей версии свободы. Иудеи более поздних эпох скрипели зубами, читая Павла, поскольку, в их понимании, иудей не мог нести такую безумную ересь, которая расходится с Мишной и Талмудом; он для них был смутьян, предатель и корень антисемитизма. Но такой подход - это наложение норм и понятий более поздней реальности на контекст эпохи, когда жил наш герой. На мой взгляд исключать тексты Павла из списка исторических источников иудаизма только на том основании, что он много говорит о чудесах, о загробной жизни, вечности или потому, что он не вписывается в чьи-то мифические конструкции, что его записали во враждебный иудаизму лагерь или в основатели христианства, представляется ошибкой. Тем более неверно относить идеологию Павла к символическому контексту мистериальных культов эллинского мира.
О Павле, помимо текстов, вошедших в христианский канон (на которые я в основном буду опираться), неоднократно упоминают «Писания мужей апостольских» - сборник раннехристианских текстов конца I - начала II века. Также он фигурирует как действующее лицо или как псевдоавтор в ряде новозаветных апокрифов: «Псевдо-Клементинах», «Деяниях Павла», «Деяниях Петра и Павла», «Апокалипсисе Павла», а также в апокрифической переписке с Сенекой. Сведения о нём содержатся в труде Епифания Кипрского «Панарион» (ок. 375 г. н. э.), описывающем верования различных групп, и даже в мусульманской полемике, такой как трактат Абд ал-Джаббара ибн Ахмада (935–1025) «Установление доказательств пророчества». Этой литературе я буду уделять меньше внимания, не исключая её, однако, из общей картины по понятным причинам. Литература, хронологически окружающая жизнь Павла - как предшествующая ему, так и возникшая спустя столетия, не может быть исключена из дискуссии. Она образует единое смысловое поле, общий исторический континуум, вне которого фигура апостола теряет свою объемность. Тексты Кумрана, иудейские апокрифы и наследие иудейских школ I века до н. э. необходимы нам как «питательная среда»: без них невозможно понять генезис мессианских идей Павла, его понятийный и терминологический аппарат. Поздние же источники - «Псевдо-Клементины», полемика Абд ал-Джаббара, Талмуд — критически важны потому, что они сохранили интеллектуальную базу и отголоски реальных конфликтов. Только сопоставляя чаяния и мысли его предшественников, современников и потомков, происходящие из единого иудейского контекста, мы можем реконструировать реальную политико-религиозную драму эпохи.
Коснёмся биографии персонажа. Отец Шауля был иудеем; по словам самого Павла, он: «обрезан в восьмой день, из рода Израилева... еврей от евреев» (Фил. 3:5). Деяния утверждают, что и отец его был фарисеем: «Я фарисей, сын фарисея» (Деян. 23:6). Он - уроженец города Тарс, как пишут Деяния, поэтому Павел иногда именуется Тарсянином. Тарс был эллинским городом, достигшим расцвета при Селевкидах и ставшим крупным культурным центром эллинистического мира. Страбон в труде «География» (кн. XIV, 5, 13) пишет, что Тарс превосходил Афины и Александрию по рвению к философии и образованию. Он упоминает, что в городе существовали выдающиеся школы философии и риторики, из Тарса происходили известные философы (в частности, стоики) и город имел прочные связи с греческой культурной традицией. Однако прямых археологических свидетельств активно функционирующей иудейской общины (строений синагог, эпитафий), относящихся к I в. до н. э. - I в. н. э., не обнаружено; мы не знаем, были ли там фарисейские школы. Но Киликия входила в сферу еврейской диаспоры уже со II–I вв. до н. э. Иосиф Флавий упоминает о многочисленных иудейских общинах в Малой Азии, получивших право жить по «законам отцов» и отправлять храмовый налог в Иерусалим. Таким образом, рождение Шауля в иудейской общине Тарса не противоречит историческому фону. Сам Павел никогда не упоминает, что он родом из Тарса. Возможно, он предпочитает не акцентировать внимание на том, что не является уроженцем Иерусалима и не мог там воспитываться с детства, хотя Деяния и говорят: «воспитан в этом городе» (т.е. в Иерусалиме). В провинциальном Тарсе вряд ли была столь авторитетная фарисейская школа, как школа раббана Гамлиэля, к авторитету которой апеллирует автор Деяний, но диаспоральная раввинская школа там вполне могла существовать. Высокий культурный статус Тарса давал его жителям не только доступ к образованию, но и открывал путь к интеграции в имперские структуры. Именно здесь географический контекст биографии Шауля смыкается с юридическим: происхождение из столь значимого полиса неизбежно подводят нас к ключевому вопросу — вопросу о его римском гражданстве.
Согласно Деяниям, Павел был civis Romanus natus, то есть урождённым римским гражданином. Автор Деяний утверждает, что Павел «и родился таким» (Деян. 22:28) -в отличие от своего собеседника, римского офицера. Но в Посланиях Павла упоминаний о гражданстве нет: он не считает полезным сообщать об этом своим общинам, поскольку это могло навредить его авторитету.
Само гражданство Шауля - вопрос очень интересный и спорный. Иногда высказывается мнение, что Шауль ложно назвал себя civis Romanus, чтобы избежать казни. Основания для такого сомнения есть, так как в определённый период, случаи дарования римского гражданства провинциальным общинам почти прекратились, а затем законом было даже запрещено просить о таком пожаловании; около же 126 г. до н. э. было ограничено право «неграждан» селиться в Риме (Lex Junia de Peregrinis). Однако это допущение не представляется основательным, поскольку в период принципата нам известны достаточно многочисленные случаи получения римского гражданства по разным причинам и поводам.
Для провинциала, тем более иудея, римское гражданство - это редкость, свидетельствующая о привилегированном положении семьи. Гражданством обладали очень немногие обитатели провинций. Принято предполагать, что с наследственным гражданством связано наличие у Шауля латинского имени Paulus, то есть «маленький». В посланиях Павел именует себя «наименьшим из апостолов» (1 Кор. 15:9), обыгрывая значение своего имени. Откуда взялось гражданство у отца Шауля - неведомо. Получил ли Шауль гражданство от отца или приобрёл его сам и каковы были обстоятельства его получения -нам доподлинно не известно. Возможно, отец Шауля продал себя в рабство римлянину и впоследствии выкупил себя же. Это был распространённый приём, при котором освобождённый раб получал manumissio (отпускную) и гражданство бывшего хозяина. Бывший раб, при формальном участии магистрата, после выполнения обряда становился libertus (вольноотпущенником) с почётным гражданством Рима. Мне этот вариант представляется наиболее вероятным из всех менее вероятных вариантов наследственного гражданства. Ещё одним вариантом происхождения гражданства является служба отца Шауля солдатом auxilia - вспомогательного войска, в котором по выслуге 25 лет ветеран получал «военный диплом», состоящий из двух бронзовых табличек, скреплённых вместе, даровавший гражданство ему, его жене и детям. Археологами найдены сотни таких дипломов эпохи принципата. Это происходило, если солдат доживал до конца контракта, что было совсем непросто: смертность ауксилариев была выше, чем у легионеров, и срок контракта в период раннего принципата был больше чем у легионера(16лет+4года в резерве). Можно упомянуть и другие, ещё более сомнительные версии. Отец Шауля мог быть муниципальным чиновником Тарса -куриалом: они, по истечении срока полномочий, могли становиться римскими гражданами. В таком случае отец Шауля принадлежал к «сливкам» городской знати. Такая практика в империи существовала как способ романизации местной элиты. Тарс был «свободным городом» (Civitas Libera), и Август закрепил за ним этот почётный статус, что давало верхушке его граждан шанс получить гражданство. Эта версия вызывает сомнения, поскольку статус иудеев и их права могли эту возможность ограничивать, да и сами иудеи избегали городских языческих культов, в которых декурионы обязательно принимали участие. Могла быть и личная милость императора, если отец Шауля оказал особые услуги Риму. Трудно сказать, что бы это могло быть, существует несколько оснований, по которым император мог даровать гражданство отдельному лицу. Но в нашем случае это маловероятно.
Интересной версией является не наследственное, а приобретённое гражданство Шауля из Тарса. Она проистекает из истории одного из путешествий Павла (Деян. 13:1–4), а он очень любил путешествовать и не мог усидеть на месте - видимо, в силу беспокойного характера. История могла произойти, когда на Варнаву и молодого Шауля «возлагают руки» и они отплывают на Кипр (откуда, по преданию, был родом Варнава). Такое путешествие выглядит логично, поскольку в Саламине была иудейская община и, возможно, много иудейских полупрозелитов, которых Павел выбирал в качестве своих слушателей и потенциальных адептов; однако почему-то там они не задерживаются. Они зачем то идут на другой конец острова, в город Пафос, где иудейские общины археологически не зафиксированы, но находится резиденция сенатского проконсула по имени Sergius Paulus. Он занимал пост проконсула Кипра в 40-х годах н. э., и это персона вполне историчная. Там Деяния описывают историю разоблачения придворного волхва, после чего проникшийся проконсул Сергий Павел «уверовал, дивясь учению Господню» (Деян. 13:12). Версию о получении Шаулем имени от проконсула озвучивал блаженный Иероним Стридонский (De viris illustribus - «О знаменитых мужах»), хотя интерпретирует он это событие весьма своеобразно. Иероним описывает случившееся не как пожалование высшего лица низшему, а как военно-политический трофей, полученный Шаулем у проконсула. И очень характерно, что именно с этого эпизода автор Деяний больше не называет Шауля иначе как «Павел». Возможно, это не случайно, и сам Павел обрёл гражданство через институт вольноотпущенничества - manumissio, получив не только praenomen, но и cognomen своего вероятного патрона, в данном случае - Paulus. В очень редких случаях вольноотпущенник мог взять cognomen патрона вместо своего прежнего имени, хотя стандартно libertus получал только praenomen и nomen (родовое имя) своего бывшего хозяина, а своё прежнее имя зачастую оставлял в качестве cognomen. Приобретению гражданства через manumissio могли бы способствовать значительные средства, которые Шауль собирал для иерусалимской общины апостолов и которыми распоряжался. Этой версии исключать также нельзя, хотя она представляется крайне маловероятной.
Я бы принял как факт, что имя Paulus наш герой считал своим личным именем, поскольку в письмах именует себя только так, а не иначе. То есть для Павла это имя родное и привычное, на которое он откликался с детства. Ничего экзотического, даже для ортодоксальной семьи, в этом нет, в диаспоре иудеи часто брали греческие и римские имена.
Нет веских оснований полагать, что Шауль происходил из очень богатой семьи, поскольку был обучен простому ручному труду — шитью палаток (Деян. 18:3). Слово σκηνοποιός (скенопойос) — это греческий термин, который традиционно переводится как «делатель палаток». Однако это упрощенный перевод; более точное значение — мастер по работе с кожей и грубыми материалами, предназначенными для изготовления армейских шатров (которые зачастую были кожаными), торговых навесов и прочего снаряжения. То есть занятие родителей Шауля было связано с профессией кожевенника или мастера, работающего с аналогичным грубым сырьем. Вероятно, его ремеслом было не столько выделка кожи или шерсти, сколько сборка изделий, но и эта деятельность требовала обработки материала. Кожевенное дело — это тяжелый, грязный и отнюдь не почетный труд. Такие мастера в иудейской общине считались социальными аутсайдерами, поскольку их специальность была ритуально нечистой по причине постоянного контакта со шкурами мертвых животных и использования специфических веществ при дублении. Кожевенники даже не могли селиться в черте города, обитая лишь на окраинах (как Симон Кожевник в Яффе, Деян. 10:6) из-за дурного запаха. Работа с грубой кожей или киликийской шерстью была необходима, но не особо прибыльна и большого достатка не приносила. Это ставит под сомнение предположение, что отец Шауля был богат, то есть принадлежал к «сливкам» Тарса и мог позволить себе огромные расходы — литургии (от греч. leitourgia — «общественное дело»), связанные с обязанностями члена городской элиты (курии или curiales), и выкуп себя из рабства. Отсюда напрашивается вывод: если бы семья Шауля могла его содержать, выбор столь тяжёлого и малопрестижного поприща был бы для апостола излишним.
С другой стороны, можно предположить, что обучение ремеслу является косвенным указанием на то, что Шауль готовился стать раввином. За обучение Торе нельзя было брать плату непосредственно с ученика, поэтому все учителя либо были выходцами из обеспеченных семей, либо зарабатывали на жизнь той или иной профессией. О себе Павел пишет, что не был обузой для общины, поскольку кормил себя сам (1 Кор. 9:13–15); то есть предполагается, что он жил за счет ремесла, унаследованного от отца.
При первом упоминании Шауль назван «юношей» (Деян. 7:58); видимо, в тот момент он был моложе Иисуса. О его семейном статусе можно дискутировать: предполагается, что он никогда не женился или же был вдовцом. Павел пишет: «Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я» (1 Кор. 7:8). Принято считать, опираясь на Тертуллиана и Иоанна Златоуста, что он был безбрачен и жил в воздержании, хотя из чего именно сделан такой вывод - не вполне ясно. Дело в том, что, согласно сообщению Деяний: «…я многих святых заключал в темницы, и когда убивали их, я подавал на то голос» (Деян. 26:10), - можно предположить, что Павел описывает себя как члена Синедриона (Бейт-Дина), поскольку имел право голоса при осуждении отступников. Но все члены религиозного суда должны быть людьми женатыми. Павел, именующий себя фарисеем, воспитанный в традициях строгого благочестия (Фил. 3:5; Гал. 1:14; Деян. 23:6, 26:5), не мог пренебречь священным долгом - вступлением в брак. В трактате «Санхедрин» (36б) обсуждаются требования к тем, кто может заседать в суде: указывается, что судьями могут быть только семейные люди, имеющие детей. Считалось, что человек, имеющий семью, более склонен к милосердию и состраданию. В том же трактате оговаривается и возраст: членами суда становились, как правило, мужчины старше 40 лет, обретшие интеллектуальную зрелость, но не дряхлые старики. Конечно, это документ более поздний, декларирующий, каким должен быть идеальный суд, а не каким он был в реальности, но эти сведения, вероятно, опираются на историческую традицию. Таким образом, «безбрачный» Павел не вписывается в портрет члена Синедриона. Отсюда правомерны сомнения: говорят ли Деяния правду о высоком статусе Шауля, как члена Бейт-Дина или искусственно повышают его реноме в глазах иудейских читателей? Весьма вероятно, что мнение Отцов Церкви о его безбрачии - это наделение Павла их собственными идеалами и личными чертами, а не факт его биографии. Я бы предположил, что Павел был женат -об этом говорят и его подробные наставления из Первого послания к Коринфянам, показывающие глубокое знакомство с проблемами брака, но стал вдовцом или развелся ко времени своего служения. Судя по письмам, отношение Павла к женщинам было сложным и непоследовательным: он провозглашает равенство между полами, где нет «ни мужеского пола, ни женского» (Гал. 3:28), и призывает любить жену, «как самого себя» (Еф. 5:28). Но затем переходит к дискриминационному требованию женщинам молчать в церкви (1 Кор. 14:34) и противопоставляет «заботу о Господе» угождению жене (1 Кор. 7:32–33). В этой двойственности отчетливо просматривается личный, возможно, неудачный опыт отношений.
Следует коснуться образования и лингвистической среды Павла; здесь ситуация весьма неоднозначная. Павел определённо хорошо владел греческим — вероятно, этот язык был знаком ему с детства, хотя самоопределение «еврей от евреев» предполагает, что его родным языком должен был быть иврит или арамейский. Лингвисты характеризуют его греческий не как классический язык Платона или Аристотеля, а как живой язык улиц и рынка - грамотный, функциональный койне I века. Он далек от искусственного аттицизма, свойственного интеллектуалам того времени, стремящимся подражать классикам, которых Павел, скорее всего, просто не знал. Тем не менее -его лексический арсенал впечатляет: в посланиях встречается около сотни уникальных слов, отсутствующих в прочих текстах Нового Завета. Павел часто изобретает неологизмы и переосмысляет греческие термины, чтобы адаптировать их под специфические концепции иудаизма. Он использует приемы риторики, выстраивает предложения симметрично для благозвучия и умело играет словами.
Однако, все цитаты Павла взяты именно из Септуагинты, язык его писем пропитан её синтаксисом и образами, что вряд ли может служить свидетельством классического иудейского образования, приписываемого Павлу автором Деяний. Например, он использует термин «Христос» для именования Машиаха и слово Kyrios вместо Адонай, что для ивритоязычной среды заведения вроде «Бейт Гамлиэль» нетипично. Фраза о воспитании «у ног Гамалиила» (Деян. 22:3) в тот период выглядела как предъявление «диплома Гарварда», но постоянное оперирование Павла Септуагинтой делает его ученичество в этой иерусалимской школе весьма сомнительным- это все равно что филолог-пушкинист цитировал бы Пушкина в переводе на английский. В академических иерусалимских школах того времени приоритет определённо отдавался ивритским свиткам, так как толкование нюансов Закона требовало анализа оригинала, а Септуагинта считалась «вторичным» текстом. Хотя Талмуд и упоминает, что в «доме Гамалиила» разрешалось изучение «греческой мудрости» (хохма йеванит), сама Тора наверняка изучалась в подлиннике, чтобы ученики оттачивали мастерство интерпретации текста, погружаясь в язык оригинала и мир образов Завета. Павел же, следуя привычке, выработанной, видимо, с юности, неизменно обращается к греческому переводу - это заставляет усомниться в том, что он был «тщательно наставлен в отеческом законе» именно в Бейт Гамлиэль. Вероятнее, что Шауль рос и учился в Тарсе, а версия об иерусалимском образовании была создана автором Деяний для повышения авторитета Павла среди иудеев. Это предположение подтверждается и тем, что сам Павел об учебе у раббана Гамалиила никогда не упоминает.
Несмотря на то, что вся диалектика и герменевтика Павла опирается на греческий перевод, нельзя сказать, что он был образован на эллинский манер. Используемые им расхожие цитаты из комедиографа Менандра (1 Кор. 15:33), Эпименида (Тит. 1:12) или поэта Арата (Деян. 17:28) не доказывают глубокого знания греческой классики; вероятнее всего, это результат поверхностного знакомства. Скорее всего, это были популярные афоризмы, которые Павел слышал на рыночных площадях родного Тарса, внимая бродячим риторам или диспутам философов. Для этого не требовалось посещать греческий гимнасий. Павел не демонстрирует глубокого понимания греческой мысли и, более того, не выказывает к ней никаких симпатий. Павел -культурный типаж иного рода. О себе он говорит: «Жизнь мою от юности моей, которую сначала проводил я среди народа моего в Иерусалиме, знают все иудеи» (Деян. 26:4). Он гордится своим иудейством и, в отличие от большинства диаспоральных авторов, занимает антагонистичную позицию по отношению к эллинизму. Павел радикально непримирим к любым проявлениям многобожия и культурным кодам язычества; вся его идеология сфокусирована на понятийном ряде Танаха (пусть и в греческом переводе). На фоне многих своих современников Павел выглядит крайне консервативным иудеем. По духу он гораздо более близок к миру авторов иудейских апокалипсисов и апокрифов. Судя по ходу мыслей, Павел хорошо знаком с «Книгой Премудрости Соломона» (I в. до н. э.), заимствуя оттуда (в Послании к Римлянам) жесткую критику идолопоклонства, превращая её в открытую гомофобию. Из «Завещаний двенадцати патриархов» (Testamenta XII Patriarcharum, II–I вв. до н. э.) он берет специфический словарь, этические антитезы и тезисы о побеждении зла добром и ту же бескомпромиссную критику греческого гомосексуализма. Для иудея того времени именно неприятие греческой сексуальной этики было главным маркером «свой-чужой». В отличие от большинства иудео-греческих интеллектуалов, он не пытается вести диалог с античным миром с помощью его культурных кодов; создается впечатление, что он даже брезгует заходить на чужое поле.
Вполне вероятно, что он получил некую часть образования в Иудее, но вряд ли это было элитарное обучение «у ног Гамалиила». Эсхатология Павла оказывается намного ближе к народным иудейским учителям и авторам многочисленных эсхатологических текстов, чем к таким интеллектуалам, как Филон Александрийский или Флавий Иосиф. Центральная идея экзегезы Павла - это воскресение из мертвых, а для Филона же телесное воскресение - бессмыслица: для него тело было «тюрьмой» или «гробом» души, а настоящая смерть -это жизнь порочного человека, чья душа «погребена» в телесных страстях. Это аллегорическое, а не буквальное понимание, в отличие от позиции Павла. Флавий Иосиф не интересуется воскресением, он отстранённо описывает подходы разных школ, выступая как описатель, стараясь изобразить философскими терминами формирующиеся иудейские представления о загробной жизни, это адаптация для греческого и римского читателя, а не собственная позиция. А все послания Павла, полны рассуждений, погружённых в глубокое знание Танаха, в мир апокалипсов и апокрифов, их невозможно сравнивать, ни по слогу, ни по идеям, с аллегорическими, миссионерскими трактатами Филона, или апологетическими «Иудейскими древностями», «Против Апиона» Флавия Иосифа, или с другими иудео-греческими авторами.
Многочисленные письма Павла обращены не к язычникам как таковым, «апостолом» которых он назван, а к полупрозелитам (phoboumenoi ton Theon)- людям, уже хорошо знакомым с образами, этикой и понятиями Танаха. Именно благодаря этой погруженности в иудейский контекст, только они могут быть его аудиторией, а образованные на античный манер греки или римляне Павла бы просто не поняли. При этом, как бы парадоксально это ни звучало, Павел занимает нехарактерную для большинства современных ему учителей позицию радикальной ассимиляции полупрозелитов. Я полагаю, что именно это и было его осознанной, стержневой задачей.
Павел, возможно (хотя и не обязательно), принадлежал к партии фарисеев. Со скидкой на то, как не уверены наши знания о фарисейской доктрине эпохи Второго Храма, можно предположить, что Шауль скорее демонстрирует типологическое сходство с радикализмом суровой школы Шаммая, чем с «либеральной» школой раббана Гамлиэля Старшего (ок. 20 г. до н. э. - ок. 50 г. н. э.), ученика и внука Гиллеля. Мировоззрение Шауля в «додамасский» период вступает в явное противоречие с традицией этой школы, что служит еще одним аргументом против версии о его ученичестве у Гамлиэля. Шаммаиты придерживались строгого номизма и мыслили в жёсткой парадигме Закона. Павел же пишет о себе, что был радикальным максималистом - «непомерным ревнителем отеческих моих преданий» (Гал. 1:14). В отличие от Шауля, фарисеи во главе с Гамлиэлем проявили терпимое и мягкое отношение к апостольской общине, как это описывают Деяния (5:34–39). Шаммаиты же систематически поощряли ревностное насилие ради Закона, они считали, что отступничество одного еврея задерживает приход Машиаха для всего народа, поэтому «очищение» общины было для них мессианской задачей. Именно этим объясняется мотивация и рвение Шауля: он не просто «наводил порядок», он «приближал избавление». Причём делал это по собственной инициативе, без формального судебного процесса. Если бы Шауль преследовал общину Иакова не по своей воле, это значило бы, что он делал это по службе, как член храмовой стражи (единственной силовой организации иудеев того времени), состоявшей из левитов и управлявшейся саддукеями, к которым он вряд ли мог принадлежать. Шауль демонстрирует резкий дуализм, присущий дому Шаммая, и мыслит в контрастных категориях: «век сей — век грядущий», «во Христе — вне Христа», «бог века сего — Христос», «тело — дух». Это совпадает с портретом шаммаита: максималиста, радикала, мессианского апокалиптика и дуалиста, каковым и был Павел. Конечно, следует учитывать, при всей ограниченности нашего знания, что и сам иудаизм и фарисейство первого века не были жестко разделены на изолированные лагеря. Многие мудрецы сочетали строгость в одном и мягкость в другом, поэтому не следует упрощать сложную картину внутреннего плюрализма, жёсткими маркерами конкурирующих школ. Нам сложно судить, как именно маркировали идеи и деятельность Павла современники, при огромном разнообразии ландшафта иудаизма времён Второго Храма.
О роли и фигуре Павла существует сторонний пласт документов, исходящий прямо или косвенно из эбионитской среды. Термин «эбионим», или эвиониты («Община бедных»), — это понятие, унаследованное апостольской общиной из того же иудейского колодца. В Кумранских свитках (например, в «Комментарии на Псалмы», 4QpPs37) самоназвание «бедные» используется для обозначения истинного «остатка Израиля». В «Уставе общины» (1QS Serekh ha-Yahad) и прочих рукописях Кумрана слово «йахад» встречается более ста раз. Наречие «йахад» означает «вместе», от него и происходит самоназвание «община». К этому же понятию восходят смыслы слов экклесия (ekklēsia) и «кахал» — собрание, или синагога. Принятое апостолами самоназвание «эбионим» - это отражение социального аспекта идеологических воззрений ессеев и иерусалимской общины. По сути, это идеология нищеты, как символ отрицания богатства и власти материального, включающая в себя также духовный и эсхатологический аспекты: осознание полной зависимости от Бога и смирение (Матф 5:3 Лука 6:20 и 6:24, Матф. 25:35–40, Матф. 19:23–24, Матф. 19:21)). Самоназвание «эбионим» было ещё и полемическим жестом: называя себя «бедными», последователи Иисуса и кумранские ессеи одновременно объявляли официальную иерусалимскую аристократию (саддукеев) «неправедно богатыми», лишёнными Божьего благословения. Когда апостол Павел говорит о сборе средств для «бедных между святыми в Иерусалиме» (Рим. 15:26), он, скорее всего, использует это слово как общепринятое название общины Иакова, а не описывает их материальное положение.
Не секрет, что в глазах большинства иерусалимских назореев-эбионитов, для которых Иисус оставался прежде всего пророком и Мессией в рамках незыблемости Торы, керигма Павла выглядела экзотично и даже враждебно. Его попытки перевести иудейский мессианизм на язык универсальных категорий воспринимались не как развитие традиции, а как её радикальная ревизия. Например, «Псевдо-Клементины» (Pseudo-Clementina) — уникальный памятник, основанный на текстах II–III веков, рисуют картину зарождения Церкви, радикально отличающуюся от канонических Деяний Апостолов. В современной библеистике преобладает консенсус, что там завуалированно изображён Павел под маской Симона Волхва (Simon Magus), что является устоявшейся научной гипотезой, хотя и не имеет прямых текстовых подтверждений. Симон Волхв утверждает, что получил высшее знание через небесное видение (как Павел); Пётр же парирует, что истинное знание получено им от живого Иисуса «лицом к лицу», а любые видения могут быть обманом или исходить от злых духов. Истинность откровений поверяется только соответствием Торе, отмену положений которой и проповедует «враждебный человек» (homo inimicus) (Homilia XVII, 13–19). Следует отметить, что не один Павел обладал и оперировал экстатическим опытом общения с Иисусом и не только с Ним. Отмечу, что несмотря на литературный сюжет, документ считается ценным свидетельством о наличии устойчивой традиции отражающей взгляды христиан-эвионитов Иерусалима, под предводительством Иакова. Вероятно «Псевдо-Клементины» сохранили фрагменты утраченного источника II века - «Восхождений Иакова», но тем не менее- это сугубо полемический текст. Христианский автор Епифаний (IV век) в своём «Панарионе»(«Аптечке от ересей») также описывает эбионитов. По описанному Епифанием взгляду, Павел не был даже иудеем: якобы он прошёл гиюр лишь ради брака с дочерью первосвященника, а когда брак расстроился, из мести начал проповедовать против Закона. В их понимании это радикально очерняло апостола.
Уместно будет упомянуть ещё один документ, при всей его спорности. Речь о полемической работе мусульманского теолога, мутазилитского толка, Абд ал-Джаббара ибн Ахмада (935-1025) под названием «Установление доказательств пророчества нашего господина Мухаммада». Как полагают ученые (в частности, Ш.Пинес), мусульманский теолог черпал информацию из гораздо более древних иудео-христианских источников, где восприятие Павла выглядело совсем не так, как в Деяниях. В манускрипте Павел не проповедник, а политик, который изменил учение Иисуса и апостолов в угоду, или по заказу, римских властей. Текст утверждает, что он смешал иудейский монотеизм с греко-римским политеизмом, чтобы сделать свою версию иудаизма более синтетической, более гибкой, лучше «продаваемой» в империи, тем самым добиваясь личного влияния. В рамках данной полемической парадигмы, якобы, именно деятельность Павла спровоцировала социально-религиозное разделение, которое привёло к внутрииудейскому конфликту и римскому вмешательству. Не стоит игнорировать, что текст Абд ал-Джаббара сильно искажен исламской полемикой против «порчи Писания» и не может считаться библиографическим.
Все эти тексты это не хроники событий, а продукт полемики, своего рода чёрный пиар, они доказывают, что в первые века существовала мощная и аргументированная оппозиция Павлу, которая считала его «лже посланником». А учение о «единстве апостолов», который мы видим в католичестве и православии, было сформировано гораздо позже.
Когда то, очень давно, когда я был молод и зелен, я написал(а затем выбросил) целый шпионский детектив, с Павлом в главной роли, где он выступал как резидент римского ЦРУ, посланный подорвать мессианское подполье, постоянно бунтующей провинции… Как бы этот сюжет не был смешон, но статус Павла, в административной системе имперской провинции, остается одной из самых интригующих загадок и вопросов, которые изложены ниже.
На основании каких полномочий, пользуясь чьим полицейским контингентом, Павел, «входя в дома и влача мужчин и женщин, отдавал в темницу» (Деян. 8:3)? Павел получил «власть от первосвященников» (Деян. 26:10), был его shaliach (посланником/комиссаром), чтобы поступать таким образом. Это выглядит странно, учитывая его принадлежность к фарисеям, с которыми высшие коэны постоянно конфликтовали. Римляне строго следили за порядком в городе, а подобные действия могли вызвать беспорядки, которых оккупационные власти избегали.
В защиту всякого ли иудея, вступившего в религиозный спор, переросший в рукоприкладство со своими единоплеменниками, вмешивался римский трибун и его воины «с великим насилием» (Деян. 23:10)?
Всякий ли плебей, пусть даже римский гражданин, приводил военные власти провинции в такой животный ужас просто упомянув о своем гражданстве и о потенциальных юридических последствиях нарушения Lex Julia de vi publica? Или он предъявил хилиарху (Tribunus Militum) нечто более серьёзное? Трудно представить, что бы это могло быть, поскольку империя того времени была слабо формализована и мало беспокоилась об удостоверениях личности.
Что заставило трибуна послать почти полную когорту для охраны и конвоирования Павла (когорта времён принципата насчитывала 480 солдат)? «И, призвав двух сотников, сказал: приготовьте мне воинов двести, конных семьдесят и стрелков двести, чтобы с третьего часа ночи шли в Кесарию. Приготовьте также ослов, чтобы, посадив Павла, препроводить его к правителю Феликсу» (Деян. 23:23–24). Почти пятьсот человек — это слишком много для одного простого бунтовщика, особенно в период непрекращающихся беспорядков и дефицита полицейских сил в провинции. Притом что римляне крайне неохотно вмешивались в религиозные «варварские» распри в колониях.
Всякий ли иудей, обвиненный в нарушении религиозных законов и мятеже, приглашался в преторию (praetorium) дворца Ирода Великого и мог вести дискуссии с административной элитой провинции — Феликсом, Фестом и Агриппой II, почти по-дружески беседуя и проповедуя свои идеи (Деян. 25:13–27)?
Любой ли римский плебей (civis Romanus) мог требовать Caesarem appello, то есть апеллировать к императору, если он обвинялся в мятеже — stasis (пусть и сомнительном) (Деян. 25:20–21)?
Всякому ли политическому арестанту давали в сопровождение центуриона Августовой когорты (лат. Cohors Augusta) и «литер» на морское путешествие в Рим (Деян. 27:1–2)?
Всякий ли политический обвиняемый мог жить в Риме в статусе custodia libera (свободная стража), то есть расконвоированным? Такое положение было похоже на домашний арест, стоило больших денег и давалось лишь весьма уважаемым лицам с достоинством (dignitas), не представляющим непосредственной угрозы. При этом Павла в Деяниях (24:5) прямо называют «возбудителем мятежа» (stasis — гр., seditio — лат.). Арестованному Павлу позволено жить в наемном доме на своем иждивении, принимать гостей, вести переписку и проповедовать, пока дело находится на рассмотрении (Деян. 28:16–31). Откуда такие средства у Павла? Ведь он должен был оплачивать не только аренду дома, но и содержание своей охраны. Это противоречит образу бедного ремесленника и намекает либо на наличие богатых патронов в Риме, либо на значительное личное состояние.
Эти эпизоды выглядят необычно, но мы видим их через призму своего времени. Возможно, поэтому они кажутся нам такими странными, однако эти вопросы не должны игнорироваться лишь на том основании, что они не вписываются в привычный агиографический канон.
Стоит обсудить идеи и учение Павла, в контексте иудаизма Второго Храма.
Нарушает ли керигма Павла ортодоксальный раввинистический иудаизм? Да, конечно. Был ли он в его время? Конечно, нет. Я полагаю, что нормы и разнообразие иудаизма были столь широки, что в них уживались многие, куда более экзотичные концепции, поэтому идеи Павла из многовариантных «иудаизмов» не выпадали. Я предлагаю говорить именно про «иудаизмы» Второго Храма, а не про один какой-то устоявшийся «иудаизм», которого просто не существовало при жизни Павла. Не было той нормы или канона, с которыми возможно было бы сверять учение Павла. Можно отметить видимые расхождения керигмы Павла и ещё не сформировавшегося раввинистического иудаизма, но не более.
Последнее редактирование:
