С грохотом распахнулись обе входные двери, и в комнату ввалился Веткин.
С трудом удерживая равновесие, он продолжал петь:
Барыни, барышни взором отчаянным
Вслед уходящим глядят.
Он был пьян, тяжело, угарно, со вчерашнего. Веки глаз от бессонной ночи
у него покраснели и набрякли. Шапка сидела на затылке. Усы, еще мокрые,
потемнели и висели вниз двумя густыми сосульками, точно у моржа.
- … Великолепный револьвер и патроны к нему. На тебе, Ромашкевич. В знак памяти и дружбы
нежной дарю тебе сей револьвер, и помни всегда прилежно, какой Веткин -
храбрый офицер. На! Это стихи.
- Зачем это, Павел Павлович? Спрячьте.
- Что, ты думаешь, плохой револьвер? Слона можно убить. Постой, мы
сейчас попробуем. Где у тебя помещается твой раб? Я пойду, спрошу у него
какую-нибудь доску. Эй, р-р-раб! Оруженосец!
Колеблющимися шагами он вышел в сени, где обыкновенно помещался Гайнан,
повозился там немного и через минуту вернулся, держа под правым локтем за
голову бюст Пушкина.
- Будет, Павел Павлович, не стоит, - слабо останавливал его Ромашов.
- Э, чепуха! Какой-то шпак. Вот мы его сейчас поставим на табуретку.
Стой смирно, каналья! - погрозил Веткин пальцем на бюст. - Слышишь? Я тебе
задам!
Он отошел в сторону, прислонился к подоконнику рядом с Ромашовым и
взвел курок. Но при этом он так нелепо, такими пьяными движениями
размахивал револьвером в воздухе, что Ромашов только испуганно морщился и
часто моргал глазами, ожидая нечаянного выстрела.
Расстояние было не более восьми шагов. Веткин долго целился, кружа
дулом в разные стороны. Наконец он выстрелил, и на бюсте, на правой щеке,
образовалась большая неправильная черная дыра. В ушах у Ромашова зазвенело
от выстрела.
- Видал-миндал? - закричал Веткин. - Ну, так вот, на тебе, береги на
память и помни мою любовь. А теперь надевай китель и айда в собрание.
Дернем во славу русского оружия.
