Античность
- Автор темы S.P.Q.R.
- Дата начала
Nan Kan
Xiong
Очень красивая композиция Питера Хэммилла "Помпеи"
Pompeii
The golden dream, the seat of all decorum,
a satellite to match the light of Rome;
its silver children chatter in the Forum,
the bath-house, and the brothels, and their homes
about the latest fashions for their clothes.
Across the Tyrrhenian Sea comes drifting
a song that none of them have ever known.
The golden dream that holds back all the hours
for the ladies in their Dionysian rites,
blonde heads all garlanded with flowers,
wine and love and laughter through the night
in constant masque and pageant, constant flight.
The ground below them whispers in a murmur
of passion which is hotter yet than white.
The golden dream, the city of all cities,
its towers piercing into azure sky,
whose hand is dealt, regardless of all pity,
condemned to martyrdom, but not to die.
Two lovers look up from their hidden bower.
The wine has stood too long and it turns sour.
I see the tall and bending of your streets
but now they echo only leather tourist feet
and waking, ashen, grey-blue blinding death
your sudden winding-sheet.
Pompeii
The golden dream, the seat of all decorum,
a satellite to match the light of Rome;
its silver children chatter in the Forum,
the bath-house, and the brothels, and their homes
about the latest fashions for their clothes.
Across the Tyrrhenian Sea comes drifting
a song that none of them have ever known.
The golden dream that holds back all the hours
for the ladies in their Dionysian rites,
blonde heads all garlanded with flowers,
wine and love and laughter through the night
in constant masque and pageant, constant flight.
The ground below them whispers in a murmur
of passion which is hotter yet than white.
The golden dream, the city of all cities,
its towers piercing into azure sky,
whose hand is dealt, regardless of all pity,
condemned to martyrdom, but not to die.
Two lovers look up from their hidden bower.
The wine has stood too long and it turns sour.
I see the tall and bending of your streets
but now they echo only leather tourist feet
and waking, ashen, grey-blue blinding death
your sudden winding-sheet.
Nan Kan
Xiong
И еще одна. Только посвященная более раннему историческому периоду.
Уже от "Генератора ван дер Граафа"
The Boat of Millions of Years (b side of "Refugees" single)
Horus, the son of Isis, lay in the marshes of Buto,
poisoned by Set.
She called out to the High God Ra
to kill this evil, that her child may live yet.
Casting aside her present fears
she called out on the Boat of Millions of Years...
Ra came and saw
and stopped the sun until he had cured
the life of the innocent.
Horus the Good lived in the North,
in lands of fertility and beauty
but Set stayed in the hard desert,
to him belonged all drought and perversity.
While he sheds his tears
beneath the Boat of Millions of Years
he fights to kill the hawk,
bearing with him evil and darkness.
But Horus lives with the sun.
Forever the battle rages,
evil tries to kill the innocent baby
and only Osiris, the Lord of the Dead,
can eventually save it.
So we must cast aside our future fears
and call out on the Boat of Millions of Years.
The God of Love is on our side
and with him we shall not die...
there's life in the Sun!
There's life in the Sun!
Only in violence is the cause lost:
in peace, grey Set can't kill our baby of love.
Правда, на том сборнике, что у меня, она без первого куплета.
Уже от "Генератора ван дер Граафа"
The Boat of Millions of Years (b side of "Refugees" single)
Horus, the son of Isis, lay in the marshes of Buto,
poisoned by Set.
She called out to the High God Ra
to kill this evil, that her child may live yet.
Casting aside her present fears
she called out on the Boat of Millions of Years...
Ra came and saw
and stopped the sun until he had cured
the life of the innocent.
Horus the Good lived in the North,
in lands of fertility and beauty
but Set stayed in the hard desert,
to him belonged all drought and perversity.
While he sheds his tears
beneath the Boat of Millions of Years
he fights to kill the hawk,
bearing with him evil and darkness.
But Horus lives with the sun.
Forever the battle rages,
evil tries to kill the innocent baby
and only Osiris, the Lord of the Dead,
can eventually save it.
So we must cast aside our future fears
and call out on the Boat of Millions of Years.
The God of Love is on our side
and with him we shall not die...
there's life in the Sun!
There's life in the Sun!
Only in violence is the cause lost:
in peace, grey Set can't kill our baby of love.
Правда, на том сборнике, что у меня, она без первого куплета.
Искусство... А это - Пиквик... 
Стою как-то в Третьяковке у набросков Брюллова к известной картине. Вдруг позади - пьяное сопение. Двое быков в спортивных костюмах и телка (по другому эту человеческую самку трудно назвать). Один тупо: "Это че?!" Второй задумался не на шутку. Телка, внимательно прочитав табличку, и горделиво оглядев зал, выдает во всеуслышание:"Последний день Помпеи!" Секундное замешательство. Первый бык вздыхает: "Да, пиз...ец Помпеям." Занавес
Стою как-то в Третьяковке у набросков Брюллова к известной картине. Вдруг позади - пьяное сопение. Двое быков в спортивных костюмах и телка (по другому эту человеческую самку трудно назвать). Один тупо: "Это че?!" Второй задумался не на шутку. Телка, внимательно прочитав табличку, и горделиво оглядев зал, выдает во всеуслышание:"Последний день Помпеи!" Секундное замешательство. Первый бык вздыхает: "Да, пиз...ец Помпеям." Занавес
Aelia
Virgo Maxima
Ну, если брать греческую мифологию - вот, например, про Одиссея.
А. Мирзаян.
Догорая дотла, как ахейская шапка на воре,
Тает в небе луна, и на берег бросается море,
Где сидит человек, отирая соленую влагу:
Он когда-то спешил, он вернуться мечтал на Итаку.
Но куда торопиться теперь, если те, кто и помнил, забыли?
Двадцать лет - это срок, что длиннее и глубже могилы,
Для чего возвращаться туда, где у всех помутится от страха?..
Невозможно вернуться в свой дом, не однажды оплаканной тенью из мрака.
Потому-то никак Одиссей и не может покинуть застолья
И своей упивается горькой, своей неотступною болью.
Вот три тысячи лет собираемся мы на пиру Алкиноя,
И опять, и опять на устах у певца рассыпается Троя...
Все окончилось так, как о том насквозила Сивилла,
И сбылось, что обещано было Гекубе, ему и Ахиллу.
Почему так случилось и кому эту тайну откроют? -
Ведь никто, ведь никто не хотел тогда плыть в эту Трою.
Ну подумай, кому столько лет было нужно бросаться на стены, -
Неужели им дел не хватало без этой ничейной Елены?
Для чего ж родилась эта глупая злая затея -
Разве только, чтоб будущим римлянам род получить от Энея?..
Да, конечно, в преданьях - одно, а на деле бывает иначе,
И кончаются битвы и встречи не пиром, а плачем,
И хоть медом с вином заливают нам уши сирены,
Но у всех на губах остается лишь привкус железа и пены.
Так по свету идем, под плащом согревая тревогу,
Только нам не звезда, а смола освещает дорогу,
И по суше, по морю снуют деревянные волки,
И торчат из воды наших странствий немые осколки...
Вот сидит Одиссей, свое место заняв у огня,
Вспоминает, как пахло в паху деревянном коня,
Как трещали троянские шлемы от каждого взмаха
И как страшно кричала и билась в покоях своих Андромаха.
А потом он на берег идет и скитаньем и вымыслом полный,
И торопит ночами и гонит огромные волны,
И по лунной дороге навстречу эгейскому мраку
Опускает лицо и плывет на Итаку.
И хотя, и хотя на мизинец ему не оставлено веры,
Он глядит тяжело, как за мысом вдали исчезают триеры.
Для чего он старался, бессмертных противился воле?..
И глаза его тускло мерцают в ночи и сливаются с морем.
А. Мирзаян.
Догорая дотла, как ахейская шапка на воре,
Тает в небе луна, и на берег бросается море,
Где сидит человек, отирая соленую влагу:
Он когда-то спешил, он вернуться мечтал на Итаку.
Но куда торопиться теперь, если те, кто и помнил, забыли?
Двадцать лет - это срок, что длиннее и глубже могилы,
Для чего возвращаться туда, где у всех помутится от страха?..
Невозможно вернуться в свой дом, не однажды оплаканной тенью из мрака.
Потому-то никак Одиссей и не может покинуть застолья
И своей упивается горькой, своей неотступною болью.
Вот три тысячи лет собираемся мы на пиру Алкиноя,
И опять, и опять на устах у певца рассыпается Троя...
Все окончилось так, как о том насквозила Сивилла,
И сбылось, что обещано было Гекубе, ему и Ахиллу.
Почему так случилось и кому эту тайну откроют? -
Ведь никто, ведь никто не хотел тогда плыть в эту Трою.
Ну подумай, кому столько лет было нужно бросаться на стены, -
Неужели им дел не хватало без этой ничейной Елены?
Для чего ж родилась эта глупая злая затея -
Разве только, чтоб будущим римлянам род получить от Энея?..
Да, конечно, в преданьях - одно, а на деле бывает иначе,
И кончаются битвы и встречи не пиром, а плачем,
И хоть медом с вином заливают нам уши сирены,
Но у всех на губах остается лишь привкус железа и пены.
Так по свету идем, под плащом согревая тревогу,
Только нам не звезда, а смола освещает дорогу,
И по суше, по морю снуют деревянные волки,
И торчат из воды наших странствий немые осколки...
Вот сидит Одиссей, свое место заняв у огня,
Вспоминает, как пахло в паху деревянном коня,
Как трещали троянские шлемы от каждого взмаха
И как страшно кричала и билась в покоях своих Андромаха.
А потом он на берег идет и скитаньем и вымыслом полный,
И торопит ночами и гонит огромные волны,
И по лунной дороге навстречу эгейскому мраку
Опускает лицо и плывет на Итаку.
И хотя, и хотя на мизинец ему не оставлено веры,
Он глядит тяжело, как за мысом вдали исчезают триеры.
Для чего он старался, бессмертных противился воле?..
И глаза его тускло мерцают в ночи и сливаются с морем.
Aelia
Virgo Maxima
Античная картинка
Юрий Лорес
Танцует женщина, а Бог
В лесу играет на свирели.
И в речке плещутся форели,
Как сорванцы у ваших ног.
Какой блистательный пролог,
Танцует женщина беспечно,
И мир зеленый, юный, вечный
Наполнен, будто винный рог.
И дух курится у лица
Оливы, цитруса, аниса.
Восславим бога Диониса
Как благодатного творца.
Ах, идиллический апрель,
Бог восседает над водою,
Трясет козлиной бородою
И дует вежливо в свирель.
Туман, цветочная пыльца
И обнаженная натура.
Как будто белая скульптура
В грядущих парках и дворцах.
А меж дерев - и свет, и тень,
Сатиры, нимфы и амуры,
И хоровод в овечьих шкурах
Спешит с окрестных деревень.
Им дни иные не видны,
Им не узреть средь буйных танцев,
Что на ахейцев и троянцев
Давным-давно поделены.
И бог глядит со стороны
Как все уходит безвозвратно,
Как мир становится театром -
Театром будущей войны.
Юрий Лорес
Танцует женщина, а Бог
В лесу играет на свирели.
И в речке плещутся форели,
Как сорванцы у ваших ног.
Какой блистательный пролог,
Танцует женщина беспечно,
И мир зеленый, юный, вечный
Наполнен, будто винный рог.
И дух курится у лица
Оливы, цитруса, аниса.
Восславим бога Диониса
Как благодатного творца.
Ах, идиллический апрель,
Бог восседает над водою,
Трясет козлиной бородою
И дует вежливо в свирель.
Туман, цветочная пыльца
И обнаженная натура.
Как будто белая скульптура
В грядущих парках и дворцах.
А меж дерев - и свет, и тень,
Сатиры, нимфы и амуры,
И хоровод в овечьих шкурах
Спешит с окрестных деревень.
Им дни иные не видны,
Им не узреть средь буйных танцев,
Что на ахейцев и троянцев
Давным-давно поделены.
И бог глядит со стороны
Как все уходит безвозвратно,
Как мир становится театром -
Театром будущей войны.
Aelia
Virgo Maxima
Еще Лорес. Не совсем в тему, но очень люблю эту песню.
Шуламифь
...А живу я, огромную цену за жизнь заломив,
И всегда недоволен собою.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Чтоб почувствовать власть над судьбою.
Я как-будто бы царь в этой древней стране.
Слишком щедро я богом одарен —
Полземли повелителя ищут во мне,
Чтобы вдоволь настроил пекарен.
Погляди, как для храма везут доломит,
И в бессмертный народ превращается племя.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Что с тобой я не слышу, как движется время.
Да, конечно, я знаю, что будет полынь
Пробиваться сквозь стены, которые рухнут,
Зов горячего ветра Синайских пустынь
Будут переводить как "томление духа".
Но не всякая жизнь сквозь шуршанье олив
В изначальное Слово вплетается слогом.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Чтобы вынести все, что даровано Богом.
И страна превращается в пепел и хлам,
Если сеятель думает только о хлебе.
Но десницей моей воздвигаемый храм,
Троекратно сожжен, отражается в небе.
И безвестный пророк — сочинитель молитв —
Все от ветра берет и бросает на ветер.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Что увидел в любви воплощение смерти.
Шуламифь
...А живу я, огромную цену за жизнь заломив,
И всегда недоволен собою.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Чтоб почувствовать власть над судьбою.
Я как-будто бы царь в этой древней стране.
Слишком щедро я богом одарен —
Полземли повелителя ищут во мне,
Чтобы вдоволь настроил пекарен.
Погляди, как для храма везут доломит,
И в бессмертный народ превращается племя.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Что с тобой я не слышу, как движется время.
Да, конечно, я знаю, что будет полынь
Пробиваться сквозь стены, которые рухнут,
Зов горячего ветра Синайских пустынь
Будут переводить как "томление духа".
Но не всякая жизнь сквозь шуршанье олив
В изначальное Слово вплетается слогом.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Чтобы вынести все, что даровано Богом.
И страна превращается в пепел и хлам,
Если сеятель думает только о хлебе.
Но десницей моей воздвигаемый храм,
Троекратно сожжен, отражается в небе.
И безвестный пророк — сочинитель молитв —
Все от ветра берет и бросает на ветер.
Потому я оставлю тебя, Шуламифь,
Что увидел в любви воплощение смерти.
Aelia
Virgo Maxima
Вопрос про античные вазы вынесен в отдельную тему. К музыке он не имеет отношения.
http://www.historica.ru/index.php?showtopic=2378
http://www.historica.ru/index.php?showtopic=2378