А вот Греция, причём доклассическая. Элегии Феогнида Мегарского в намеренно сделанном точном (жертвуя поэтичостью) переводе Гаврилова:
(83-86)
Хоть среди всех людей ищи - не наберешь столько,
чтоб не забрал их всех один корабль,
таких, чтоб у них в глазах, как и на языке, была
совестливость и на скверное не влекла нажива.
(235-236)
Мы неприглядны, как люди, которые сами спаслись,
между тем как город их, Кирн, обречен.
Здесь Феогнида самого явным образом мучает совесть, хотя описывает он её и окольными путями, не имея подходящего слова в родном языке. Отсутствие однозначного слова ещё ни о чём не говорит - так и в русском языке, например, нет слова, обозначающего способность точно различать звуки близкой, но разной высоты, и такая способность обозначается через неточные описывающие словосочетания ("музыкальный слух", "абсолютный слух"). Слово может отсутствовать, а понятие - присутствовать (и выражаться словосочетаниями).
(373-392)
Зевс, милый, дивлюся тебе: надо всеми ты властен,
почитаем, великую силу имеешь;
точно ведаешь мысли людские и душу каждого,
держава твоя всех выше, о царь.
Но как же, Кронид, дерзает твоя мысль, чтобы лиходей
в той же был доле, что и праведный,
обратился ли к благомыслию разум, или к дерзости
у людей, свернувших на неправые дела?
И ничегo-то божеством не определено для смертного –
ни даже путь, как бессмертным угодить.
И все же те беспечно богаты, а кто сторонится душой
скверных дел, именно им, правды искателям,
бедность, мать безысходности, дана в удел,
та, что мысль мужей уловляет, суровой
нуждой уродуя душу в груди, и вот они
против желания отваживаются позор сносить,
уступая безденежью, что всякому злу научит -
лжи и обманам, разорам губительным;
хоть против желанья, а уж не кажется дурным –
столь тяжкую рождает она безысходность.
Здесь совесть также указана - это то самое желание, против которого дурно поступает достойный человек, вынуждаемый бедностью. Это вполне точное описание именно совести - кстати, смыкающейся здесь с гордостью, но противоположной гордыне!
То же более кратко в следующем же стихе:
(393-400)
В бедности и скверный муж, и тот, кто лучше,
выявится, когда пригнетет нужда;
у того ум мыслит правое, у кого в грудь
вросло навечно сужденье прямое,
а у другого ни злу ум не прилежит, ни добру.
Доброму - дерзать в одном и сносить другое,
с друзьями совеститься, бежать мужегубительных клятв,
ответного стороняся гнева богов.
(409-410)
Ты никакого лучшего сокровища не завещаешь детям,
Кирн, чем совесть, что с добрыми неразлучна.
А вот ещё замечательный стих, в коем Феогнид старательно пытается усовестить Зевса:
(731-752)
Отче 3евс, да будет то желанно богам, чтоб, если гнусные
с дерзостью слюбились и желанны были их
духу пакостные дела, и если кто их искусно
чинит, на богов ничуть не глядя,
так пусть же он бедой и заплатит, а уж потом
бедою детей не станут отца бесчинства!
Дети неправедного отца, если мыслят и поступают
правильно, Кронид, опасаясь твоей ярости,
[или] рано возлюбив правду, наравне с согражданами,-
чтоб такие за преступление отцов не платили.
Это желанно да будет блаженным; а нынче кто содеял,
не наказан, а другой беду терпит после.
И вот еще, царь бессмертных: справедливо разве,
чтобы тот, кто далек от дел неправедных
и преступленья, и гнусной клятвы не ведает,
справедливый, терпел несправедливо?
И какой же смертный, на такого глядя, бессмертных
будет уважать, и какое состояние будет,
когда муж неправый, не останавливающийся ни перед чем, ни людского
гнева, ни божественного не опасаясь,
богатством пресытившись, наглеет, меж тем как правый муж
сохнет, тяжкой бедностью терзаясь?
Заметьте, тоже сугубо моральное давление - уж богу-то бедный Феогнид точно ничего вернуть за добро в прагматическом смысле не может. А меж тем, Феогнид вполне верит в существование богов, их огромное могущество и осведомлённость, близкие (по отношению к Зевсу) ко всемогуществу и всеведению.
