Например про творчество Брюсова ничего плохого здесь не сказано
Говорил
Вот незадолго до этого я и познакомился с Бальмонтом, Брюсовым,
Сологубом, когда они были горячими поклонниками французских декадентов,
равно как Верхарна, Пшебышевскаго, Ибсена, Гамсуна, Метерлинка, но совсeм не интересовались еще пролетарiатом: это уже гораздо позднeе многiе из них
запeли подобно Минскому:
Пролетарiи всeх стран, соединяйтесь!
Наша сила, наша воля, наша власть! --
подобно Бальмонту, подобно Брюсову, бывшему, когда нужно было, декадентом,
потом монархистом славянофилом, патрiотом во время первой мiровой войны, а
кончившему свою карьеру страстным воплем:
Горе, горе! Умер Ленин!
Вот лежит он хладен, тлeнен!
Вскорe послe нашего знакомства Брюсов читал мнe, лая в нос, ужасную
чепуху:
О, плачьте,
О, плачьте
До радостных слез!
Высоко на мачтe
Мелькает матрос!
Лаял и другое, нeчто уже совершенно удивительное -- про восход мeсяца,
который, как извeстно, называется еще и луною:
Всходит мeсяц обнаженный
При лазоревой лунe!
Впослeдствiи он стал писать гораздо вразумительнее, нeсколько лeт
подряд развивал свой стихотворный талант неуклонно, достиг в версификацiи
большого мастерства и разнообразiя, хотя нерeдко срывался и тогда в дикую
словесную неуклюжесть и полное свинство изображаемаго:
Альков задвинутый,
Дрожанье тьмы,
Ты запрокинута
И двое мы...
Был он кромe того неизмeнно напыщен не меньше Кузьмы Пруткова, корчил из себя демона, мага, безпощаднаго "мэтра", "кормщика"... Потом неуклонно стал слабeть, превращаться в совершенно смeхотворнаго стихоплета, помeшаннаго на придумыванiи необыкновенных рифм:
В годы Кука, давно славные,
Бригам ребра ты дробил,
Чтоб тебя узнать, их главный -- и
Непотворный опыт был...
Да и про творчество Бальмонта тоже
Хотя я помню из (кажется, из вовспоминаний самого Бунина?), что Бунин не ценил творчество Бальмонта
Кажется сам Бунин имел разговор о Бальмонте с Чеховым, и приводил его и свое мнение от творчестве Бальмонта
Что до Бальмонта, то он своими выкрутасами однажды возмутил даже
Гиппiус. Это было при мнe на одной из литературных "пятниц" у поэта
Случевскаго. Собралось много народу, Бальмонт был в особенном ударe, читал
свое первое стихотворенiе с такой самоупоенностью, что даже облизывался:
Лютики, ландыши, ласки любовныя...
Потом читая второе, с отрывистой чеканностью:
Берег, буря, в берег бьется
Чуждый чарам черный челн... 24
Гиппiус все время как-то сонно смотрeла на него в лорнет и, когда он
кончил и всe еще молчали, медленно сказала:
-- Первое стихотворенiе очень пошло, второе -- непонятно.
Бальмонт налился кровью:
-- Пренебрегаю вашей дерзостью, но желаю знать, на что именно не
хватает вашего пониманiя?
-- Я не понимаю, что это за челн и почему и каким таким чарам он чужд,
-- раздeльно отвeтила Гиппiус.
Бальмонт стал подобен очковой змee:
-- Поэт не изумился бы мeщанкe, обратившейся к нему за разъясненiем его
поэтическаго образа. Но когда поэту докучает мeщанскими вопросами тоже поэт,
он не в силах сдержать своего гнeва. Вы не понимаете? Но не могу же я
приставить вам свою голову, дабы вы стали понятливeй!
-- Но я ужасно рада, что вы не можете,<--> отвeтила Гиппiус.-- Для меня
было бы истинным несчастiем имeть вашу голову...
Бальмонт был вообще удивительный человeк. Человeк, иногда многих
восхищавшiй своей "дeтскостью", неожиданным наивным смeхом, который, однако,
всегда был с нeкоторой бeсовской хитрецой, человeк, в натурe котораго было
не мало притворной нeжности, "сладостности", выражаясь его языком, но не
мало и совсeм другого -- дикаго буянства, звeрской драчливости, площадной
дерзости. Это был человeк, который всю свою жизнь поистинe изнемогал от
самовлюбленности, был упоен собой, увeрен в себe до такой степени, что
однажды вполнe простодушно напечатал свой разсказ о том, как 25 он был у
Толстого, как читал ему свои стихи, и как Толстой помирал со смeху, качаясь
в качалкe: ничуть не смущенный этим смeхом, Бальмонт закончил свой разсказ
так:
-- Старик ловко притворился, что ему мои стихи не нравятся!
С необыкновенной наивностью разсказывал он немало и другого. Напримeр,
о том, как посeтил он Метерлинка:
-- Художественный театр готовился ставить "Синюю Птицу" и просил меня,
eхавшаго как раз тогда заграницу, заeхать в Метерлинку, спросить его, как он
сам мыслит постановку своего созданiя. Я с удовольствiем согласился, но у
Метерлинка ожидало меня нeчто весьма странное. Во-первых, звонил я в его
жилище чуть не цeлый час, во-вторых, когда, наконец, дозвонился, мнe
отворила какая-то мегера, загородившая мнe порог своей особой. И в-третьих,
когда я всетаки эту преграду преступил, то предо мной оказалась такая
картина: пустая комната, посреди -- всего один стул, возлe стула стоит
Метерлинк, а на стулe сидит толстая собака. Я кланяюсь, называю себя, в
полной увeренности, что мое имя небезизвестно хозяину. Но Метерлинк молчит,
молча глядит на меня, а подлая собака начинает рычать. Во мнe закипает
страстное желанiе сбросить это чудовище со стула на пол и отчитать хозяина
за его неучтивость. Но, сдержав свой гнeв, я излагаю причину своего визита.
Метерлинк молчит по-прежнему, а собака начинает уже захлебываться от
рычанiя. "Будьте же добры, говорю я тогда достаточно рeзко, соблаговолите
мнe сказать, что вы думаете о постановкe вашего созданiя?" И он наконец
отверзает уста: "Ровно ничего не 26 думаю. До свиданья". Я выскочил от него
со стремительностью пули и с бeшенством разъяреннаго демона...
Разсказывал свое приключенiе на Мысe Доброй Надежды:
-- Когда наш корабль, -- Бальмонт никогда не мог сказать "пароход", --
бросил якорь в гавани, я сошел на сушу и углубился в страну, -- тут Бальмонт
опять таки не мог сказать, что он просто вышел за город,-- я увидал род
вигвама, заглянул в него и увидал в нем старуху, но все же прельстительную
своей старостью и безобразiем, тотчас пожелал осуществить свою близость с
ней, но, вeроятно, потому что я, владeющiй многими языками мiра, не владeю
языком "зулю", эта вeдьма кинулась на меня с толстой палкой, и я принужден
был спастись бeгством...
"Я, владeющiй многими языками мiра..." Не один Бальмонт так безсовeстно
лгал о своем знанiи языков. Лгал, напримeр, и Брюсов. Это, конечно, на
основанiи того, что сам Брюсов распространил про себя, сказано в книгe
какого-то Мясникова ("Поэзiя Брюсова"), изданной в 1945 г. в Москвe: "Брюсов
свободно владeл французским и латинским языками, читал без словаря свободно
по-англiйски, по-итальянски, по-нeмецк, по-гречески и отчасти по-испански и
по-шведски, имeл представленiе о языках: санскритском, польском, чешском,
болгарском, сербском, древнееврейском, древнеегипетском, арабском,
древнеперсидском и японском..." Не отставал от него и его соратник по
издательству "Скорпiон" С. А. Поляков: его сотрудник М. Н. Семенов разсказал
недавно в газетe "Русская Мысль", что этот Поляков "знал всe европейскiе 27
языки и около дюжины восточных..." Вы только подумайте: всe европейскiе
языки и около дюжины восточных! Что до Бальмонта, то он "владeл многими
языками мiра" очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему
труден. Однажды в Парижe, в годы эмиграцiи, он встрeтился у меня с моим
литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним
по-англiйски, покраснeл, смeшался, перешел на французскiй язык, но и
по-французски путался, дeлал грубыя ошибки... Как же всетаки сдeлал он
столько переводов с разных языков, даже с грузинскаго, с армянскаго?
Вeроятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить
нечего. Вот, напримeр, сонет Шелли, вот его первая строчка, -- очень
несложная: в пустынe, в песках, лежит великая статуя, -- только и всего
сказал о ней Шелли; а Бальмонт? "В нагих песках, гдe вeчность сторожит
пустыни тишину..." Что же до незнанiя "языка зулю", проще говоря,
зулусскаго, и печальных послeдствiй этого незнанiя, то бывало множество
столь же печальных послeдствiй и в других случаях, когда Бальмонт говорил на
языках, ему болeе или менeе извeстных, только тут уже в силу пристрастiя
Бальмонта к восклицанiям: знаю, как нещадно били его -- и не раз --
лондонскiе полицейскiе в силу этого пристрастiя, как однажды били его ночью
полицейскiе в Парижe, потому что шел он с какой-то дамой позади двух
полицейских и так бeшено кричал на даму, ударяя на слово "ваш" ("ваш хитрый
взор, ваш лукавый ум!"), что полицейскiе рeшили, что это он кричит на них на
парижском жаргонe воров и апашей, гдe слово "vache" 28 (корова)
употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских, еще болeе
глупая, чeм та, которой оскорбляли их в Россiи: "фараон". А при мнe было
однажды с Бальмонтом такое: мы гостили с ним лeтом под Одессой, в нeмецком
поселкe на берегу моря, пошли как-то втроем, -- он, писатель Федоров и я, --
купаться, раздeлись и уже хотeли идти в воду, но тут, на бeду, вылeз из воды
на берег брат Федорова, огромный мужик, босяк из одесскаго порта, вeчный
острожник и, увидав его, Бальмонт почему-то впал в трагическую ярость,
кинулся к нему, театрально заорал: -- "Дикарь, я вызываю тебя на бой!" -- а
"дикарь" лeниво смeрил его тусклым взглядом, сгреб в охапку своими страшными
лапами, и запустил в колючiя прибрежныя заросли, из которых Бальмонт вылeз
весь окровавленный...
Удивительный он был вообще человeк, -- человeк, за всю свою долгую
жизнь не сказавшiй ни единаго словечка в простотe, называвшiй в стихах даже
тайныя прелести своих возлюбленных на рeдкость скверно: "Зачарованный Грот".
И еще: при всем этом был он довольно разсчетливый человeк. Когда-то в
журналe Брюсова, в "Вeсах", называл меня, в угоду Брюсову, "малым ручейком,
способным лишь журчать". Позднeе, когда времена измeнились, стал вдруг
милостив ко мнe, -- сказал, прочитав мой разсказ "Господин из
Сан-Франциско":
-- Бунин, у вас есть чувство корабля!
А еще позднeе, в мои нобелевскiе дни, сравнил меня на одном собранiи в
Парижe уже не с ручейком, а со львом: прочел сонет в мою 29 честь, в
котором, конечно, и себя не забыл, -- начал сонет так:
Я тигр, ты -- лев!
Разсчетлив он был и политически.
В Москвe в 1930 году издавалась "Литературная энциклопедiя" и вот что
сказано о нем в первом томe этой энциклопедiи:
"Бальмонт -- один из вождей русскаго символизма... По окончанiи
гимназiи поступил в московскiй университет, откуда был исключен за участiе в
студенческом движенiи. Но общественные интересы его очень скоро уступили
мeсто эстетизму и индивидуализму. Короткiй рецидив революцiонных настроенiй
в 1905 году и затeм изданiе в Парижe сборника революцiонных стихотворенiй
"Пeсни мстителя" превратили Бальмонта в политическаго эмигранта. В Россiю
вернулся в 1913 г. послe царскаго манифеста. На имперiалистическую войну
откликнулся шовинистически. Но в 1920 г. опубликовал в журналe Наркомпроса
стихотворенiе "Предвозвeщенное", восторженно привeтствуя Октябрьскую
революцiю. Выeхав по командировкe Совeтскаго правительства заграницу,
перешел в лагерь бeлогвардейской эмиграцiи... Смeнив свое преклоненiе перед
гармоническим пантеизмом Шелли на преклоненiе перед извращенно-демоническим
Бодлером, "пожелал стать пeвцом страстей и преступленiя", как сказал о нем
Брюсов. В сонетe "Уроды" прославил "кривые кактусы, побeги бeлены и змeй и
ящериц отверженные роды, чуму, проказу, тьму, убiйство и бeду, Гоморру и
Содом", восторженно привeтствовал, как "брата", Нерона..." 30
Не знаю, что такое "Предвозвeщенное", которым, без сомнeнiя, столь же
"восторженно", как "чуму, проказу, тьму, убiйство, бeду", встрeтил Бальмонт
большевиков, но знаю кое-что из того, чeм встрeтил он 1905 год, что
напечатал осенью того года в большевистской газетe "Новая Жизнь", --
напримeр, такiя строки:
Кто не вeрит в побeду сознательных, смeлых рабочих,
Тот безчестный, тот шулер, ведет он двойную игру!
Это так глупо и грубо в смыслe подхалимства, что, кажется, дальше идти
некуда: почему "безчестный", почему "шулер" и какую такую "ведет он двойную
игру"? Но это еще цвeточки; а вот в "Пeснях мстителя" уже ягодки, такое,
чему просто имени нeт; тут в стихах под заглавiем "Русскому офицеру",
написанных по поводу разгрома московскаго возстанiя в концe 1905 года, можно
прочесть слeдующее:
Грубый солдат! Ты еще не постиг,
Кому же ты служишь лакеем?
Ты сопричислился -- о, не на миг! --
К подлым, к безчестным, к злодeям!
Я тебя видeл в расцвeтe души,
Встрeчал тебя вольно красивым.
Низкiй. Как пал ты! В трясинe! в глуши!
Труп ты -- во гробe червивом!
Кровью ты залил свой жалкiй мундир,
Душою ты в пропасти темной.
Проклят ты. Проклят тобою весь мiр.
Нечисть! Убiйца наемный! 31
Но и этого мало: дальше идут "пeсни" о царe:
Наш царь -- убожество слeпое,
Тюрьма и кнут, подсуд, разстрeл,
Царь висeльник....
Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, час расплаты ждет!
Ты был ничтожный человeк,
Теперь ты грязный звeрь!
Царь губошлепствует...
О мерзость мерзостей!
Распад, зловонье гноя,
Нарыв уже набух, и, пухлый, ждет ножа.
Тeснeй, товарищи, сплотимтесь всe для боя,
Ухватим этого колючаго ежа!
Царь наш весь мерзостный, с лисьим хвостом,
С пастью, приличною волку,
К миру людей призывает -- притом
Грабит весь мiр втихомолку,
Грабит, кощунствует, ежится, лжет,
Жалко скулит, как щенята!
Ты карлик, ты Кощей, ты грязью, кровью пьяный,
Ты должен быть убит!
Все это было напечатано в 1907 году в Парижe, куда Бальмонт бeжал послe
разгрома московскаго возстанiя, и ничуть не помeшало ему вполнe безопасно
вернуться в Россiю.
