Марлен Инсаров
Демократия и русские революционные социалисты 19 века
Когда мы говорим о том, что русские революционные социалисты 19 века были одновременно и революционными демократами, ни в коем случае нельзя по сходству слов представлять, будто их понимание «демократии» было в чем-то сходно с пониманием «демократии» российскими «демократами» перестроечных и постперестроечных лет. Эти последние, как известно, выступали за свободу слова и парламентское правление, но всегда с комичным для сторонников «демократии», т.е. власти народа, негодованием возмущались известными словами Ленина о том, что «каждая кухарка может управлять государством» и утверждали, что управлять должна «элита», «профессионалы». . Для русских революционеров 19 века смысл демократии состоял в прямо противоположном: каждая кухарка, каждый трудовой человек может и будет при ней управлять обществом хотя бы по той причине, что только сам трудовой человек может обеспечивать свои собственные интересы, тогда как «элитные профессионалы» будут защищать противоположные интересам трудящихся интересы богатых и привилегированных классов. Сторонники власти привилегированных классов, прикрытой фиговым листком парламентаризма, сторонники власти «элитных профессионалов» назывались в 19 веке не демократами, а либералами. В отличие от того, что имеет место сейчас, «демократия» и «либерализм» были в 19 веке не синонимами, а непримиримо враждебными понятиями. Эту противоположность прекрасно сознавали русские революционеры.
Вот что писал о противоположности демократии и либерализма такой крупнейший теоретик революционного социализма, как Чернышевский:
«Либералов совершенно несправедливо смешивают с радикалами и с демократами…
У либералов и демократов существенно различны коренные желания, основные побуждения. Демократы имеют в виду по возможности уничтожить преобладание высших классов над низшими в государственном устройстве, с одной стороны, уменьшить силу и богатство высших сословий, с другой – дать более веса и благосостояния низшим сословиям. Каким путем изменить в этом смысле законы и поддержать новое устройство общество, для них почти все равно [Чернышевский хочет сказать, что в противоположность либералам сторонники власти народа не отказываются от революционного пути]. Напротив того, либералы никак не согласятся предоставить перевес в обществе низшим сословиям, потому что эти сословия по своей необразованности и материальной скудности равнодушны к интересам, которые выше всего для либеральной партии, именно к праву свободной речи и конституционному устройству… Демократ из всех политических устройств непримиримо враждебен только одному – аристократии; либерал почти всегда находит, что только при известной степени аристократизма общество может достичь либерального устройства. Потому либералы обыкновенно питают к демократам смертельную неприязнь, говоря, что демократизм ведет к деспотизму и гибелен для свободы...
С теоретической точки зрения либерализм может казаться привлекательным для человека, избавленного счастливой судьбой от материальной нужды: свобода – вещь очень хорошая. Но либерализм понимает свободу очень узким, чисто формальным образом. Она для него состоит в отвлеченном праве, в разрешении на бумаге, в отсутствии юридического запрещения. Он не хочет понять, что юридическое разрешение имеет для человека цену только тогда, когда у человека есть материальные средства пользоваться этим разрешением…
Нет такой европейской страны, в которой огромное большинство народа не было бы совершенно равнодушно к правам, составляющим предмет желаний и хлопот либерализма. Поэтому либерализм повсюду обречен на бессилие: как ни рассуждать, а сильны только те стремления, прочны только те учреждения, которые поддерживаются массой народа. Из теоретической узости либеральных понятий о свободе, как простом отсутствии запрещения, вытекает практическое слабосилие либерализма, не имеющего прочной поддержки в массах народа, не дорожащего правами, воспользоваться которыми он не может по недостатку средств.
Не переставая быть либералом, невозможно выбиться из этого узкого понятия о свободе, как о простом отсутствии юридического запрещения. Реальное понятие, в котором фактические средства к пользованию правами поставляются стихией, более важной, нежели одно отвлеченное отсутствие юридического запрещения, совершенно вне круга идей либерализма. Он хлопочет об отвлеченных правах, не заботясь о житейском благосостоянии масс, которое одно и дает возможность к реальному осуществлению права» (Н.Г. Чернышевский. Сочинения в 2-х томах. Т.1, М., 1986, сс. 479 – 481).
К замечательной критике Чернышевским узко-формального понимания либералами свободы и пренебрежения со стороны либералов материальными интересами народных масс, вследствие чего массы остаются по меньшей мере безразличны к любезным либералам формально-демократическим причиндалам, мало что можно добавить и сегодня: в вышеприведенных словах Чернышевского можно найти объяснение политического краха русских либералов конца 20 века – либералов, которые называли себя «демократами», но отнюдь не были демократами в старом, революционном смысле этого слова.
Политическая теория со времен античности и до 18 века включительно проводила различие между тремя главными формами правления: монархией, аристократией и демократией. С монархией все понятно, а вот либеральная система правления – власть «элитных профессионалов», допускающих в своем кругу и для своих свободу слова, но не подпускающих «каждую кухарку» и на пушечный выстрел к управлению государством, именовалась никак не «демократией», но «аристократией» (или же «олигархией»), демократию же не любивший ее Аристотель называл «правлением людей свободных, но малоимущих».
В старые времена демократия была властью мелких самостоятельных производителей, тружеников – собственников. В крестьянских общинах и в вольных городах античности и средневековья они сами, непосредственно, без бюрократического аппарата и без «элитных профессионалов», управляли общественными делами. Свою политическую власть они использовали в том числе для сохранения своей экономической власти, пресекая – пока хватало силы – губительные для демократии тенденции к имущественному неравенству.
Для буржуазии 17 – первых двух третей 19 веков характерен нескрываемый страх перед демократией, перед властью народа. Этот страх выражался, в частности, во враждебности буржуазии того времени к всеобщему избирательному праву – буржуазия боялась, а многие революционеры, - например, английские чартисты -, надеялись, что сохранившие еще производственную независимость от буржуазии ремесленники и пролетаризированные, но страстно мечтавшие о восстановлении былой независимости от ига капитала наемные рабочие используют всеобщее избирательное право для осуществления антибуржуазного социального переворота.
Бунтарская, взрывная сила демократии была уничтожена, и демократия оказалась поставлена на службу капитализму вследствие двух причин. Уже в конце 18 века в своей книге «Федералист» лидер крупнобуржуазного крыла американской революции Гамильтон произвел замечательно ловкую подмену понятий. До того «демократия» отождествлялась с прямой демократией, с осуществлением власти народа самим народом, т.е. трудящимися классами. Гамильтон заявил, что прямая демократия – это пережиток античности, и в современном обществе демократия может быть только представительной, когда раз в несколько лет народ санкционирует приход к власти той или другой группы «элитных профессионалов», которые, ясное дело, лучше какой-нибудь кухарки знают, что этой кухарке надо. Таким образом, строй, который прежде именовался олигархией, был перекрещен в «представительную демократию».
Введению этой последней, т.е. утрате буржуазией былого страха перед всеобщим избирательным правом (как видим из приведенной цитаты Чернышевского, буржуазия сохраняла этот страх еще в конце 1850-х годов), способствовало и то обстоятельство, что по мере развития капитализма происходила атомизация трудящихся масс. Эти последние лишались былой автономии в производственном процессе, их коллективистские отношения между собой разрушались индивидуалистической конкуренцией, и ввиду всего этого пролетаризированные трудящиеся в нормальных, обычных условиях капиталистической жизни переставали быть способным к общей борьбе и к отстаиванию общих целей субъектом, превращались в толпу одиночек, поддающихся управлению хозяевами власти и капитала. Ввиду всего этого, с последней трети 19 века формы старой демократии ставятся на службу либерализму привилегированных классов, и «демократия» из власти трудящихся в политике и экономике – как понималось прежде это слово – превращается всего лишь в происходящее раз в несколько лет узаконивание трудящимися власти «элитных профессионалов».
Процесс вырождения демократической терминологии необратим. Те люди, которые сохранили верность идее о власти трудящихся классов в политике и экономике, где-то с той же последней трети 19 века отбрасывают поставленную на службу классовому врагу демократическую терминологию и называют себя «революционными социалистами», «анархистами» и т.п. Восстановить прежнее значение демократической терминологии, после того, как она была дискредитирована либерализмом, невозможно, и мы столь же не собираемся именовать себя «настоящими демократами», как не собираемся именовать себя «настоящими христианами» – при всем нашем уважении к бунтовщику Иисусу. Однако власть трудящихся масс над всеми сторонами общественной жизни остается нашей непосредственной целью, - и в этом смысле мы продолжаем традицию революционной демократии.
Мы не станем больше возвращаться к этому вопросу, и будем называть русских революционеров 19 века «демократами» в том смысле, в каком они это сами понимали – сторонниками непосредственной власти трудящихся классов в экономике и политике. Поскольку «демократия» – это термин из политической области, то под «демократической» стороной русского революционного движения в нашей работе понимается его борьба против самодержавного бюрократического деспотизма, тогда как под его социалистической стороной – борьба против экономической эксплуатации.
Демократия, приверженность власти трудящихся масс, была несовместима с приверженностью рыночной экономике.
