Ядерное оружие-2
- Автор темы Val
- Дата начала
Michael
Принцепс сената
Илья Крамник тут некритически воспроизводит совесткий миф. На самом деле Трумэн в этом разговоре не преследовал цели пугать Сталина, его цель была попытаться избежать расспросов. Когда Трумэн обсуждал с Черчиллем, говорить ли Сталину о бомбе, то аргументом за было, что будет неудобно, если официальный союзник узнает обо всем пост-фактум, а аргументом против - а что случится, если Сталин ответит вроде: "А, здорово! Можно, я пришлю моих экспертов?" В последнем случае придется отказать, и это поставит всех в крайне неловкое положение. Черчиль, кстати, считал, что говорить не стоит, но Трумэн настоял. Поэтому сообщение решили обставить таким образом. Трумэн сообщил Сталину в перерыве, как бы между делом, как будто бы речь не шла о чем-то важном. Своего переводчика президент попросил остаться в стороне, поэтому разговор шел через переводчика Сталина. Все это должно было оставить впечатление случайного разговора. Черчиль стоял в стороне и должен был наблюдать за реакцией Сталина. Трумэн наскоро промямлил что-то про "бомбу невиданной силы", даже не упомянув слово "атомный". Когда Сталин не проявил никакого интереса, и американцы и англичане обрадовались, решив, что Сталин ничего не понял, но формально они союзника оповестили.
Любопытно, когда появилась версия с "испугом". Было ли то, что его пытаются испугать, изначальным восприятием Сталина, или версия появилась позже, задним числом?
Lanselot
Гетьман
Скорее - задним числом. Да, Сталин был в курсе, но вряд ли он до использования реально себе представлял, о чем идет речь. А вот потом, наверное, испугался. Только его "союзнички" недооценили. Его испуг имел следствием только желание исправить положение, а не то, что они имели в виду.
b-graf
Принцепс сената
Между китайскими и американскими военными установлена прямая линия
http://russian.people.com.cn/31521/6298396.html
http://russian.people.com.cn/31521/6298396.html
Кстати, косвенное подтверждение неэффективности ПРО.
РИА "Инфо-РМ" приводит воспоминания участника учений на Тоцком полигоне 1954 года. Тогда впервые в учебных целях было применено ядерное оружие.
"В мае 1954 года, когда я служил под Брестом, командовал батареей 82-миллиметровых минометов, нам сказали, что мы поедем на испытание ядерного оружия. Потом нашу 50 дивизию и соседнюю 12 механизированную погрузили на эшелоны и погнали в район учений. Ехали мы, кстати, через Рузаевку. Разгружались на станции Бузулук. Страха перед этими учениями не было. Были гордость и любопытство. К тому же шла холодная война, в любой момент готовая перерасти в горячую".
Прибывшим в район учения объяснили его замысел. На Тоцком полигоне будет смоделирована наступательная операция армейского корпуса. В него включили 50 сталинскую и 12 механизированную дивизию плюс часть усиления. Войска должны были прорвать самостоятельно линию обороны условного противника после интенсивной артподготовки. Несколько раньше по второй линии обороны должен был быть нанесен ядерный удар бомбой среднего калибра, порядка 50 килотонн. Прорвав две линии обороны, корпус должен был выйти к третьей линии, где оборонялась "живая" механизированная дивизия Уральского военного округа.
Подготовка к учениям продолжалась целое лето. Дивизии проводили постоянные тактические учения. В звене от роты до корпуса, причем по несколько раз. За эти месяцы солдаты и офицеры износили три пары обмундирования. Условия в тоцких лагерях были суровыми – сильно изматывающая жара плюс жесткий режим службы. Командование добивалось, чтобы действия войск были доведены до автоматизма. Приезжал Курчатов. Отец советского ядерного оружия был в компании с тогдашним министром обороны Булганиным. Маршал был в хорошем расположении духа – шутил. Взяв за бороду Курчатова, он, обратившись к офицерам, сказал: «Вот эта борода подарила нам атомную бомбу». А потом, потрепав свою куцую бороденку, улыбаясь, сказал: "Мне с моей за ним не угнаться". Войска к учениям готовил генерал армии Петров, а Жуков, командующий сухопутными войсками, курировал их. Он приехал за десять дней до взрыва бомбы. Отругал генерала армии за допущенные промахи и приказал первую линию траншей "противника" отодвинуть подальше от расположения войск. И пришлось саперам все заново строить по всем правилам фортификационного искусства. Гуляев говорил, что, когда учения начались, он понял, что Жуков поступил правильно. Во время мощной артподготовки, когда на стволах орудий горела краска, осколки от снарядов стали лететь в разные стороны, в том числе падая на его батарею. Если бы не приказ маршала, возможно, появились бы жертвы.
Перед самым взрывом комиссия стада поштучно принимать противоатомные убежища, сделанные на каждую роту и батарею. Все солдаты и офицеры расписались в том, что знают, в каком убежище они будут размещены. Дней за пять до начала "боевых" действий войска заняли позиции. Учения начались 14 сентября. Батарея Гуляева находилась в убежище. Анатолий Иванович сознался в том, что нарушил распоряжение и не пошел к своим солдатам. Он решил посмотреть, как все будет происходить. Сказал одному сержанту, чтобы тот подготовил лопату, а после взрыва он должен был прибежать к Гуляеву и раскопать его, если, не дай Бог, окоп обвалится.
На большой высоте, километров восемь, летел большой четырехдвигательный бомбардировщик. В бинокль было хорошо видно, как его сопровождали два истребителя. Гуляев знал приблизительно, где должен был быть взрыв, и точно над этим местом, указанным на земле, выложенным крестом, от самолета отделился предмет – атомная бомба. Истребители разлетелись в разные стороны. Капитан лег на дно траншеи. Раздался взрыв. Вслед за ним еще что-то прогрохотало. Гуляев подумал, что это взорвались мины его батареи. На самом деле это была ударная волна. Все заходило ходуном. На офицеров посыпалась земля. Просчитав про себя до тридцати, Гуляев выглянул из траншеи и увидел ядерный гриб во всей красе. Зрелище было жутким. В центре гриба была розовая пульсация. Все потемнело, и черная тень стала двигаться на них. Подбежал сержант с лопатой и удивился, что командира не завалило. А это могло случиться вполне – грунт был песчаным, да и эпицентр располагался в пяти километрах от них. Гуляев стал ждать приказ на открытие огня. Его все не было. Рядом ударили пушки и минометы крупного калибра. Он приказал стрелять своей батарее. Она выпустила 500 мин.
Подъехали бронетранспортеры. Перед ядерным ударом их водители просили остаться в машинах, дескать, скорее подъедем после артподготовки. Капитан не разрешил и правильно сделал. Ударной волной у всех БТР выбило лобовые стекла, хотя те были прикрыты броневыми щитами. Любопытно то, что бронестекла не разбились, хотя их откинуло во внутрь машин. И будь в них водители, они наверняка погибли бы. Техника двинулась в сторону эпицентра. Все было окутано дымом. Горела трава, у деревьев ударной волной были сбиты верхушки. Ближе к месту взрыва деревья уже лежали и горели. Бронетранспортеры были заправлены авиационным бензином, и если бы они заблудились, то рисковали сгореть в машине. К тому же стекла противогаза запотели. Пришлось Анатолию Ивановичу стянуть резиновую маску, чтобы легче ориентироваться. Проехали в четырехстах метрах от эпицентра. Раньше там росли могучие дубы. Ударная волна превратила их в пыль. Танк-мишень был перевернут вверх гусеницами. Всюду валялись трупы лошадей, коров, овец. Горели несколько деревень, из которых эвакуировали жителей. Через два дня офицеров снова привезли в район атомного удара, как на экскурсию. В самом эпицентре из-за воздушного характера взрыва воронки не было, только песок расплавился и превратился в однородную стекловидную массу. Ударная волна перевернула, изуродовала танки, БТРы и самолеты. Траншеи, где стояли чучела вражеских пехотинцев, завалило полностью. Грунт приобрел волнообразное очертание. В нескольких метрах от эпицентра был сооружен мощный блиндаж. В него посадили барана. Животное выжило, не пострадав вообще. Кстати, в бронетехнике тоже были животные – они погибли. Анатолию Ивановичу неизвестны факты гибели военнослужащих на этих учениях. Хотя, как считает он, радиационное облучение здоровья им не прибавило. О том, какую дозу облучения он получил – ему неизвестно. Врачи впоследствии установили – у него наличие дисбактериоза. Судьбе было угодно, чтобы сын Анатолия Ивановича охранял район учений спустя много лет после ядерного взрыва.
"В мае 1954 года, когда я служил под Брестом, командовал батареей 82-миллиметровых минометов, нам сказали, что мы поедем на испытание ядерного оружия. Потом нашу 50 дивизию и соседнюю 12 механизированную погрузили на эшелоны и погнали в район учений. Ехали мы, кстати, через Рузаевку. Разгружались на станции Бузулук. Страха перед этими учениями не было. Были гордость и любопытство. К тому же шла холодная война, в любой момент готовая перерасти в горячую".
Прибывшим в район учения объяснили его замысел. На Тоцком полигоне будет смоделирована наступательная операция армейского корпуса. В него включили 50 сталинскую и 12 механизированную дивизию плюс часть усиления. Войска должны были прорвать самостоятельно линию обороны условного противника после интенсивной артподготовки. Несколько раньше по второй линии обороны должен был быть нанесен ядерный удар бомбой среднего калибра, порядка 50 килотонн. Прорвав две линии обороны, корпус должен был выйти к третьей линии, где оборонялась "живая" механизированная дивизия Уральского военного округа.
Подготовка к учениям продолжалась целое лето. Дивизии проводили постоянные тактические учения. В звене от роты до корпуса, причем по несколько раз. За эти месяцы солдаты и офицеры износили три пары обмундирования. Условия в тоцких лагерях были суровыми – сильно изматывающая жара плюс жесткий режим службы. Командование добивалось, чтобы действия войск были доведены до автоматизма. Приезжал Курчатов. Отец советского ядерного оружия был в компании с тогдашним министром обороны Булганиным. Маршал был в хорошем расположении духа – шутил. Взяв за бороду Курчатова, он, обратившись к офицерам, сказал: «Вот эта борода подарила нам атомную бомбу». А потом, потрепав свою куцую бороденку, улыбаясь, сказал: "Мне с моей за ним не угнаться". Войска к учениям готовил генерал армии Петров, а Жуков, командующий сухопутными войсками, курировал их. Он приехал за десять дней до взрыва бомбы. Отругал генерала армии за допущенные промахи и приказал первую линию траншей "противника" отодвинуть подальше от расположения войск. И пришлось саперам все заново строить по всем правилам фортификационного искусства. Гуляев говорил, что, когда учения начались, он понял, что Жуков поступил правильно. Во время мощной артподготовки, когда на стволах орудий горела краска, осколки от снарядов стали лететь в разные стороны, в том числе падая на его батарею. Если бы не приказ маршала, возможно, появились бы жертвы.
Перед самым взрывом комиссия стада поштучно принимать противоатомные убежища, сделанные на каждую роту и батарею. Все солдаты и офицеры расписались в том, что знают, в каком убежище они будут размещены. Дней за пять до начала "боевых" действий войска заняли позиции. Учения начались 14 сентября. Батарея Гуляева находилась в убежище. Анатолий Иванович сознался в том, что нарушил распоряжение и не пошел к своим солдатам. Он решил посмотреть, как все будет происходить. Сказал одному сержанту, чтобы тот подготовил лопату, а после взрыва он должен был прибежать к Гуляеву и раскопать его, если, не дай Бог, окоп обвалится.
На большой высоте, километров восемь, летел большой четырехдвигательный бомбардировщик. В бинокль было хорошо видно, как его сопровождали два истребителя. Гуляев знал приблизительно, где должен был быть взрыв, и точно над этим местом, указанным на земле, выложенным крестом, от самолета отделился предмет – атомная бомба. Истребители разлетелись в разные стороны. Капитан лег на дно траншеи. Раздался взрыв. Вслед за ним еще что-то прогрохотало. Гуляев подумал, что это взорвались мины его батареи. На самом деле это была ударная волна. Все заходило ходуном. На офицеров посыпалась земля. Просчитав про себя до тридцати, Гуляев выглянул из траншеи и увидел ядерный гриб во всей красе. Зрелище было жутким. В центре гриба была розовая пульсация. Все потемнело, и черная тень стала двигаться на них. Подбежал сержант с лопатой и удивился, что командира не завалило. А это могло случиться вполне – грунт был песчаным, да и эпицентр располагался в пяти километрах от них. Гуляев стал ждать приказ на открытие огня. Его все не было. Рядом ударили пушки и минометы крупного калибра. Он приказал стрелять своей батарее. Она выпустила 500 мин.
Подъехали бронетранспортеры. Перед ядерным ударом их водители просили остаться в машинах, дескать, скорее подъедем после артподготовки. Капитан не разрешил и правильно сделал. Ударной волной у всех БТР выбило лобовые стекла, хотя те были прикрыты броневыми щитами. Любопытно то, что бронестекла не разбились, хотя их откинуло во внутрь машин. И будь в них водители, они наверняка погибли бы. Техника двинулась в сторону эпицентра. Все было окутано дымом. Горела трава, у деревьев ударной волной были сбиты верхушки. Ближе к месту взрыва деревья уже лежали и горели. Бронетранспортеры были заправлены авиационным бензином, и если бы они заблудились, то рисковали сгореть в машине. К тому же стекла противогаза запотели. Пришлось Анатолию Ивановичу стянуть резиновую маску, чтобы легче ориентироваться. Проехали в четырехстах метрах от эпицентра. Раньше там росли могучие дубы. Ударная волна превратила их в пыль. Танк-мишень был перевернут вверх гусеницами. Всюду валялись трупы лошадей, коров, овец. Горели несколько деревень, из которых эвакуировали жителей. Через два дня офицеров снова привезли в район атомного удара, как на экскурсию. В самом эпицентре из-за воздушного характера взрыва воронки не было, только песок расплавился и превратился в однородную стекловидную массу. Ударная волна перевернула, изуродовала танки, БТРы и самолеты. Траншеи, где стояли чучела вражеских пехотинцев, завалило полностью. Грунт приобрел волнообразное очертание. В нескольких метрах от эпицентра был сооружен мощный блиндаж. В него посадили барана. Животное выжило, не пострадав вообще. Кстати, в бронетехнике тоже были животные – они погибли. Анатолию Ивановичу неизвестны факты гибели военнослужащих на этих учениях. Хотя, как считает он, радиационное облучение здоровья им не прибавило. О том, какую дозу облучения он получил – ему неизвестно. Врачи впоследствии установили – у него наличие дисбактериоза. Судьбе было угодно, чтобы сын Анатолия Ивановича охранял район учений спустя много лет после ядерного взрыва.
В отпуске прочитал довольно интересную книгу Б.П.Тикко "Записки штурмана". Автор в 50-е гг служил штурманом на бомбардировщиках Дальней авиации: сначала на Ту-4, потом - на Ту-16. Сообщает в т.ч. любопытные сведения о подготовке экипажей самолётов - носителей ЯО, и о технологии их работы.
Да я думаю о том, чтобы в понедельник какие-то вещи на работе отсканировать и выложить. В частности, мне показалось любопытным, что, когда в период службы автора в 1957г в Полтаве на Ту-16 они несли 15-суточные боевые дежурства "на ямах" в ожидании подвески "изделий", реальная боевая готовность от объявления тревоги ло назначения вылета составляла не менее 6 часов.
Как и обещал, привожу два отрывка из книги "Из жизни штурмана".
Параллельно со всеми видами полётов и практическим бом¬бометанием, мы приступили к освоению особенностей эксплуа¬тации самолётов-носителей. Я уже говорил, что рядом с нашим аэродромом на расстоянии, примерно, 4-5 км, перед неболь¬шим лесочком, почти вплотную к селу Жуки, было расположено ядерное хранилище. Назовём его «арсенал», который и должен был обеспечивать дивизию ядерными боеприпасами (бомбами). Конечно, тогда таких слов мы не употребляли, хотя понимали, о чём идёт речь. Личный состав арсенала состоял только из офицеров, в основном, в звании капитана и носили они всегда новенькую авиационно-техническую форму. Эти офицеры заметно выделялись и отличались от офицеров нашего инженерно-технического состава.
Во-первых, все они носили ромбики, как правило, гражданских высших учебных заведений. Почему-то большинство из них носили очки и внешне выглядели интеллигентами. На военнослужащих они были мало похожи.
Во-вторых, они жили отдельной группой на территории городка в небольших финских домиках. Холостяки жили не в общежитиях и не в городе, а в тех же финских домиках и имели комнаты, а женатые - отдельные квартиры. Надо заметить личного состава у этого «хозяйства» было немного и только офицеры. Рядовых, по моим наблюдениям, кроме внешней охраны, там вообще не было.
Как я уже рассказывал, этот объект мы называли «хозяйством Лесняка» и только догадывались, что там могло быть размещено. Никто никому вопросов по этому поводу никогда не задавал. Была ли это фамилия их командира части, точно ответить я и сейчас не могу. При проведении технических работ на аэродроме и в самолётах их называли службой РТБ (ремонтно-технические бригады). Хранилище (арсенал) было строго само¬стоятельным объектом и имело свою отлично подготовленную учебную базу, которая находилась уже на территории аэродро¬ма. Эта учебная база располагалась в специальном хорошо обо-рудованном помещении и была обеспечена всем необходимым, в том числе, и натурными макетами изделий (ядерных бомб). Имелось для этого и специальное бомбардировочное оборудо¬вание, которое устанавливалось на самолёте-носителе на случай выпета с изделием или его макетом.
Изделие или его макет, а также дополнительное специаль¬ное оборудование устанавливалось на самолёте Ту- 16 только после тщательной проверки специалистами РТБ конкретного штатного бомбардировочного вооружения самолёта, находящегося на бо¬евом дежурстве и уже стоявшего на яме. О понятии «яма» речь пойдёт несколько позднее. Мы поражались, насколько хорошо специалисты РТБ знали и владели нашим бомбардировочным во¬оружением, включая оптический векторно-синхронный прицела ОПБ-11Р. Видимо, в помещениях арсенала был соответствующий натурный тренажёр всего нашего бомбардировочного вооружения самолёта Ту-16.
Вели себя «эртебешники» (так мы их называли между собой) независимо и заносчиво, считая, как мне казалось, общение с на ниже своего достоинства. У них был свой круг знакомых. На бытовом уровне они с нами практически тоже не общались (возможно, у них на это было специальное указание). В рабочей обстановке в какие посторонние разговоры с офицерами полка не вступали делали своё дело молча и после проверки оборудования коротко заключали: «Всё в порядке!» Составлялся и подписывался соответствующий документ. Это означало, что изделие и специальное бомбардировочное оборудование на данный самолёт можно завозить и ставить.
Первые занятия по освоению этой специальной техники у начались где-то в конце июля 1957 года. Несмотря на то, что ранее нами было уже заполнено многочисленное количество различного рода анкет, нам, в связи с этим, предложили заполнить ещё более ёмкую. После проверки каждому из нас органами КГБ был выдан персональный допуск к совершенно секретным работам и документам. Для входа в учебную базу и классы мы получили специальные пропуска, которые на руки не вы1давались. При входе в класс мы должны были оставить всё, паже удостоверения личности, в специальной камере хранения (проходной) и не иметь при себе ничего, кроме авторучки. Наши служебные секретные тетради хранились у преподава¬телей в специальных сейфах. Когда мы прибыли в учебный класс, то уже на первом ознакомительном занятии все были предупреждены, что после выхода из этого помещения мы не должны упоминать ни одного, даже условного слова, связан¬ного с этими занятиями. Понятно, что, как и полагалось в по¬добных случаях, с нас всех тут же взяли подписку о неразгла¬шении государственной и военной тайны.
После этого начались конкретные занятия. Изделием называлась не только атомная бомба. Любое оборудование, которое мы изучали, именовалось изделием. Например, даже обыкновенная электрическая печь, поддерживающая нужную температуру, теперь уже почти в полугерметичном бомболюке носителя Ту-16А, называлась «изделие 400» и т.д. Наш штурман Николай Пилиев как-то спросил преподавателя: «Зачем нам темнить? Мы же давали всякие расписки, давайте на занятиях называть вещи своими именами, будет легче нам и вам, преподавателям. Ядерная бомба, так ядерная бомба! Путаемся с этими изделиями, темним!» Преподаватель, капитан по званию, с ромбиком Воронежского государственного университета, вначале немного смутился, а потом сказал: «А мне так удобнее, а значит, и вам тоже». Вопрос об изделиях был закрыт и больше к нему не возвращались.
Я был очень поражен, когда увидел натурный макет ядерной бомбы. В целом изделие выглядело довольно аккуратным и даже затейливым. По-моему, корпус его был выкрашен (может быть, это был такой металл) в приятный светло-серый цвет. Впереди было два прозрачных иллюминатора, внутри которых виднелись устройства, похожие на антенны. По всему периметру' передней части корпуса бомбы были размещены какие-то выпуклые датчики. Много было в разных местах корпуса других небольших надстроек. Хвостовое оперение было окружено широким кольцом. Во многое мы посвящены не были. Одним слово внешне изделие мало было похоже на нашу обычную бомбу. Каза лось, что такое объёмистое, оно в бомболюки точно не войдёт Хотя, как потом выяснилось, в бомболюках на балочном держате¬ле размещалось вполне свободно. Был ещё один тип натурного макета изделия, он был размером ещё больше. Такой в бомболю¬ки Ту-16 явно не умещался. Изделия назывались натурными маке¬тами только потому, что внутри его не было ядерного заряда. Собственно, это и были корпуса для начинки ядерной бомбы. Преподаватели нам ни про первый, ни про второй натурные макеты особенно ничего и не рассказывали. Поэтому внутреннюю начинку изделия мы не представляли как она выглядит. Мы должны были знать только его баллистические характеристики, то есть ха¬рактеристическое время падения изделия (бомбы). Наша учёба про¬должалась около двух месяцев без отрыва от основной работы, разные преподаватели давали нам новое в техническом оснащении Ту-16А и Ту-16Б. Разъясняли методику подготовки исходных дан¬ных и установку на боевых пультах всех видов уставок. Проводи¬лись различные тренажи, связанные с эксплуатацией этого страш¬ного оборудования. Глядя на всё это, мысленно можно было себе представить, что может натворить после сброса с самолёта эта адская диковина.
Несколько слов о самом изделии, как авиационной бомбе свободного падения. Естественно, как и для обычной баллисти¬ческой бомбы, у неё было своё характеристическое время паде¬ния. Оно было примерно такого же порядка, как у наших обыч¬ных фугасных бомб. Поэтому все расчёты и действия, связанные с прицеливанием, выполнялись практически аналогично. Так же учитывался ветер, и выполнялось обычное прицеливание с помощью оптического синхронно-векторного прицела ОПБ-11р или совместным способом с РБП-4 («Люстра»). Высота сброса 6мбы вводилась в прицел с учётом высоты воздушного взрыва над поверхностью земли, она же являлась одной из уставок. Уставка (высота взрыва бомбы над поверхностью земли) выставляется на специальном пульте штурмана, как правило, ещё на земле, но в случае необходимости, по специальной команде может быть изменена штурманом уже непосредственно в полёте. Она синхронно фиксировалась и в автоматике самой бомбы на нескольких радиодатчиках, которые измеряют высоту. После окончания прицеливания, как обычно, происходит сброс бомбы. С отрывом бомбы от самолёта радиодатчики начинают непрерывно изме¬рять высоту сближения бомбы с земной поверхностью. Методом логического «голосования» нескольких радиодатчиков, средняя измеряемая высота сравнивается с высотой выставленной ус¬тавки. При равенстве текущей высоты с выставленной уставкой происходит процесс подрыва заряда бомбы (изделия). Такой взрыв называется воздушным.
Иногда задается вопрос, как падает бомба, на парашюте или нет? Конечно, нет. Бомба летит по баллистической траекто¬рии. Время её падения составляет несколько десятков секунд. Конечно, я очень схематично описал этот процесс. На самом деле, здесь есть много тонкостей, которых я не знаю, е надо думать, что свободное бомбометание обычных фугасных бомб не отличается от свободного бомбометания ядерной бомбы. Предусмотрено большое количество различных каналов дублирования, рассчитанных на многие, даже непредвиденные, варианты сброса и взрыва бомбы. На полигонах, когда испытывают и опре¬деляют мощность нового изделия, с целью безопасности экипа¬жа и в научных целях, бомбы сбрасывают на парашютах. Так было, например, на Новой земле, когда с Ту-95 (наружной под-вески) сбрасывали беспрецедентную 50-ти мегатонную ядерную бомбу - «хрущёвскую кузькину мать». На Оренбургских учениях с Ту-4 сбрасывали уже штатную ядерную бомбу РДС-4 (30 килотонн), как боевую - без парашюта. С высоты 8000 метров до взрыва над землей (350 метров) бомба летела 45 секунд. Позднее ядерные заряды использовали в крылатых ракетах «воздух- земля» и на других типах носителей. В этом случае безопасность членов экипажа от боевых воздействий была надёжно обеспечена.
Нам предстояло сдать преподавателям экзамены, результаты которых должны были определить наш технический допуск к специальному оборудованию, а значит, к полётам с изделием и боевому дежурству на ямах.
Чем же всё-таки отличались бомбардировщики-носители Ту-16А и Ту-16Б от обычного
бомбардировщика Ту-16? Прежде всего, нижняя часть обшивки у модификаций этих самолётов была заменена на более толстую и теплостойкую. Кроме этого нижняя часть самолёта, включая обтекатель антенны радиолокатора, была густо покрашена специальной краской белого цвета. Эта внешняя сторона уже зримо выдавала его как самолёт-носитель. Сделано это было для того, чтобы уменьшить воздействие светового излучения на самолёт при взрыве ядерной бомбы. В обеих кабинах на всех стеклах и блистерах были установлен плотные белые шторки, которые во время взрыва (сброса бом бы) закрывались и защищали членов экипажа и кабину от воздей¬ствия светового излучения. Все члены экипажа были снабжены тёмными очками, которые надевали при сбросе бомбы.
За счёт установки двигателей М16-15 (РД-ЗП) была увеличе¬на взлётная тяга с 8700 кгс до 11000 кгс. С самолёта была снята носовая пушечная установка, её прицельная станция и кинофото-пулемёт. Было снято и некоторое другое оборудование. При этом, нормальный полётный вес самолёта составил 72000 кг, а пере-грузочный - мог достигать 75800 кг. Были увеличена скорость до 1004 км/час и почти на тысячу метров — практический потолок. Бомболюки были уплотнены (термостатированы), но не герме¬тичны. Это было сделано для того, чтобы с помощью двух элек¬тропечей поддерживать определённую положительную темпера¬туру воздуха при нахождении в них, как на земле, так и в возду¬хе, ядерного заряда, его макета или ящиков с его автоматикой.
Для управления сбросом ядерной бомбы и постоянным сле¬жением за её техническим состоянием, в кабине первого штур¬мана устанавливались два технических блока (пульта). Эти уст¬ройства являлись основными элементами контроля и установки уставок высоты взведения (приведения в боевую готовность) и высоты взрыва ядерной бомбы над поверхностью земли. Хотя все эти, тогда закрытые, сведения на сегодня потеряли свою актуальность, однако была ещё одна тонкость для экипажа, о которой я и сегодня умолчу. Основные элементы управления изделием были выведены и на командира корабля. При необ¬ходимости, этими устройствами, по специальной программе и команде с земли, можно было внести изменения в параметры (высоты) взведения и взрыва бомбы. В наше время «черных ящиков» на наших самолётах ещё не было, о чём я уже гово¬рил, а на носителях ставили фоторегистраторы, которые на фотобумаге всё время регистрировали основные действия эки¬пажа, связанные с эксплуатацией на земле и в полёте специального ядерного вооружения.
Параллельно со всеми видами полётов и практическим бом¬бометанием, мы приступили к освоению особенностей эксплуа¬тации самолётов-носителей. Я уже говорил, что рядом с нашим аэродромом на расстоянии, примерно, 4-5 км, перед неболь¬шим лесочком, почти вплотную к селу Жуки, было расположено ядерное хранилище. Назовём его «арсенал», который и должен был обеспечивать дивизию ядерными боеприпасами (бомбами). Конечно, тогда таких слов мы не употребляли, хотя понимали, о чём идёт речь. Личный состав арсенала состоял только из офицеров, в основном, в звании капитана и носили они всегда новенькую авиационно-техническую форму. Эти офицеры заметно выделялись и отличались от офицеров нашего инженерно-технического состава.
Во-первых, все они носили ромбики, как правило, гражданских высших учебных заведений. Почему-то большинство из них носили очки и внешне выглядели интеллигентами. На военнослужащих они были мало похожи.
Во-вторых, они жили отдельной группой на территории городка в небольших финских домиках. Холостяки жили не в общежитиях и не в городе, а в тех же финских домиках и имели комнаты, а женатые - отдельные квартиры. Надо заметить личного состава у этого «хозяйства» было немного и только офицеры. Рядовых, по моим наблюдениям, кроме внешней охраны, там вообще не было.
Как я уже рассказывал, этот объект мы называли «хозяйством Лесняка» и только догадывались, что там могло быть размещено. Никто никому вопросов по этому поводу никогда не задавал. Была ли это фамилия их командира части, точно ответить я и сейчас не могу. При проведении технических работ на аэродроме и в самолётах их называли службой РТБ (ремонтно-технические бригады). Хранилище (арсенал) было строго само¬стоятельным объектом и имело свою отлично подготовленную учебную базу, которая находилась уже на территории аэродро¬ма. Эта учебная база располагалась в специальном хорошо обо-рудованном помещении и была обеспечена всем необходимым, в том числе, и натурными макетами изделий (ядерных бомб). Имелось для этого и специальное бомбардировочное оборудо¬вание, которое устанавливалось на самолёте-носителе на случай выпета с изделием или его макетом.
Изделие или его макет, а также дополнительное специаль¬ное оборудование устанавливалось на самолёте Ту- 16 только после тщательной проверки специалистами РТБ конкретного штатного бомбардировочного вооружения самолёта, находящегося на бо¬евом дежурстве и уже стоявшего на яме. О понятии «яма» речь пойдёт несколько позднее. Мы поражались, насколько хорошо специалисты РТБ знали и владели нашим бомбардировочным во¬оружением, включая оптический векторно-синхронный прицела ОПБ-11Р. Видимо, в помещениях арсенала был соответствующий натурный тренажёр всего нашего бомбардировочного вооружения самолёта Ту-16.
Вели себя «эртебешники» (так мы их называли между собой) независимо и заносчиво, считая, как мне казалось, общение с на ниже своего достоинства. У них был свой круг знакомых. На бытовом уровне они с нами практически тоже не общались (возможно, у них на это было специальное указание). В рабочей обстановке в какие посторонние разговоры с офицерами полка не вступали делали своё дело молча и после проверки оборудования коротко заключали: «Всё в порядке!» Составлялся и подписывался соответствующий документ. Это означало, что изделие и специальное бомбардировочное оборудование на данный самолёт можно завозить и ставить.
Первые занятия по освоению этой специальной техники у начались где-то в конце июля 1957 года. Несмотря на то, что ранее нами было уже заполнено многочисленное количество различного рода анкет, нам, в связи с этим, предложили заполнить ещё более ёмкую. После проверки каждому из нас органами КГБ был выдан персональный допуск к совершенно секретным работам и документам. Для входа в учебную базу и классы мы получили специальные пропуска, которые на руки не вы1давались. При входе в класс мы должны были оставить всё, паже удостоверения личности, в специальной камере хранения (проходной) и не иметь при себе ничего, кроме авторучки. Наши служебные секретные тетради хранились у преподава¬телей в специальных сейфах. Когда мы прибыли в учебный класс, то уже на первом ознакомительном занятии все были предупреждены, что после выхода из этого помещения мы не должны упоминать ни одного, даже условного слова, связан¬ного с этими занятиями. Понятно, что, как и полагалось в по¬добных случаях, с нас всех тут же взяли подписку о неразгла¬шении государственной и военной тайны.
После этого начались конкретные занятия. Изделием называлась не только атомная бомба. Любое оборудование, которое мы изучали, именовалось изделием. Например, даже обыкновенная электрическая печь, поддерживающая нужную температуру, теперь уже почти в полугерметичном бомболюке носителя Ту-16А, называлась «изделие 400» и т.д. Наш штурман Николай Пилиев как-то спросил преподавателя: «Зачем нам темнить? Мы же давали всякие расписки, давайте на занятиях называть вещи своими именами, будет легче нам и вам, преподавателям. Ядерная бомба, так ядерная бомба! Путаемся с этими изделиями, темним!» Преподаватель, капитан по званию, с ромбиком Воронежского государственного университета, вначале немного смутился, а потом сказал: «А мне так удобнее, а значит, и вам тоже». Вопрос об изделиях был закрыт и больше к нему не возвращались.
Я был очень поражен, когда увидел натурный макет ядерной бомбы. В целом изделие выглядело довольно аккуратным и даже затейливым. По-моему, корпус его был выкрашен (может быть, это был такой металл) в приятный светло-серый цвет. Впереди было два прозрачных иллюминатора, внутри которых виднелись устройства, похожие на антенны. По всему периметру' передней части корпуса бомбы были размещены какие-то выпуклые датчики. Много было в разных местах корпуса других небольших надстроек. Хвостовое оперение было окружено широким кольцом. Во многое мы посвящены не были. Одним слово внешне изделие мало было похоже на нашу обычную бомбу. Каза лось, что такое объёмистое, оно в бомболюки точно не войдёт Хотя, как потом выяснилось, в бомболюках на балочном держате¬ле размещалось вполне свободно. Был ещё один тип натурного макета изделия, он был размером ещё больше. Такой в бомболю¬ки Ту-16 явно не умещался. Изделия назывались натурными маке¬тами только потому, что внутри его не было ядерного заряда. Собственно, это и были корпуса для начинки ядерной бомбы. Преподаватели нам ни про первый, ни про второй натурные макеты особенно ничего и не рассказывали. Поэтому внутреннюю начинку изделия мы не представляли как она выглядит. Мы должны были знать только его баллистические характеристики, то есть ха¬рактеристическое время падения изделия (бомбы). Наша учёба про¬должалась около двух месяцев без отрыва от основной работы, разные преподаватели давали нам новое в техническом оснащении Ту-16А и Ту-16Б. Разъясняли методику подготовки исходных дан¬ных и установку на боевых пультах всех видов уставок. Проводи¬лись различные тренажи, связанные с эксплуатацией этого страш¬ного оборудования. Глядя на всё это, мысленно можно было себе представить, что может натворить после сброса с самолёта эта адская диковина.
Несколько слов о самом изделии, как авиационной бомбе свободного падения. Естественно, как и для обычной баллисти¬ческой бомбы, у неё было своё характеристическое время паде¬ния. Оно было примерно такого же порядка, как у наших обыч¬ных фугасных бомб. Поэтому все расчёты и действия, связанные с прицеливанием, выполнялись практически аналогично. Так же учитывался ветер, и выполнялось обычное прицеливание с помощью оптического синхронно-векторного прицела ОПБ-11р или совместным способом с РБП-4 («Люстра»). Высота сброса 6мбы вводилась в прицел с учётом высоты воздушного взрыва над поверхностью земли, она же являлась одной из уставок. Уставка (высота взрыва бомбы над поверхностью земли) выставляется на специальном пульте штурмана, как правило, ещё на земле, но в случае необходимости, по специальной команде может быть изменена штурманом уже непосредственно в полёте. Она синхронно фиксировалась и в автоматике самой бомбы на нескольких радиодатчиках, которые измеряют высоту. После окончания прицеливания, как обычно, происходит сброс бомбы. С отрывом бомбы от самолёта радиодатчики начинают непрерывно изме¬рять высоту сближения бомбы с земной поверхностью. Методом логического «голосования» нескольких радиодатчиков, средняя измеряемая высота сравнивается с высотой выставленной ус¬тавки. При равенстве текущей высоты с выставленной уставкой происходит процесс подрыва заряда бомбы (изделия). Такой взрыв называется воздушным.
Иногда задается вопрос, как падает бомба, на парашюте или нет? Конечно, нет. Бомба летит по баллистической траекто¬рии. Время её падения составляет несколько десятков секунд. Конечно, я очень схематично описал этот процесс. На самом деле, здесь есть много тонкостей, которых я не знаю, е надо думать, что свободное бомбометание обычных фугасных бомб не отличается от свободного бомбометания ядерной бомбы. Предусмотрено большое количество различных каналов дублирования, рассчитанных на многие, даже непредвиденные, варианты сброса и взрыва бомбы. На полигонах, когда испытывают и опре¬деляют мощность нового изделия, с целью безопасности экипа¬жа и в научных целях, бомбы сбрасывают на парашютах. Так было, например, на Новой земле, когда с Ту-95 (наружной под-вески) сбрасывали беспрецедентную 50-ти мегатонную ядерную бомбу - «хрущёвскую кузькину мать». На Оренбургских учениях с Ту-4 сбрасывали уже штатную ядерную бомбу РДС-4 (30 килотонн), как боевую - без парашюта. С высоты 8000 метров до взрыва над землей (350 метров) бомба летела 45 секунд. Позднее ядерные заряды использовали в крылатых ракетах «воздух- земля» и на других типах носителей. В этом случае безопасность членов экипажа от боевых воздействий была надёжно обеспечена.
Нам предстояло сдать преподавателям экзамены, результаты которых должны были определить наш технический допуск к специальному оборудованию, а значит, к полётам с изделием и боевому дежурству на ямах.
Чем же всё-таки отличались бомбардировщики-носители Ту-16А и Ту-16Б от обычного
бомбардировщика Ту-16? Прежде всего, нижняя часть обшивки у модификаций этих самолётов была заменена на более толстую и теплостойкую. Кроме этого нижняя часть самолёта, включая обтекатель антенны радиолокатора, была густо покрашена специальной краской белого цвета. Эта внешняя сторона уже зримо выдавала его как самолёт-носитель. Сделано это было для того, чтобы уменьшить воздействие светового излучения на самолёт при взрыве ядерной бомбы. В обеих кабинах на всех стеклах и блистерах были установлен плотные белые шторки, которые во время взрыва (сброса бом бы) закрывались и защищали членов экипажа и кабину от воздей¬ствия светового излучения. Все члены экипажа были снабжены тёмными очками, которые надевали при сбросе бомбы.
За счёт установки двигателей М16-15 (РД-ЗП) была увеличе¬на взлётная тяга с 8700 кгс до 11000 кгс. С самолёта была снята носовая пушечная установка, её прицельная станция и кинофото-пулемёт. Было снято и некоторое другое оборудование. При этом, нормальный полётный вес самолёта составил 72000 кг, а пере-грузочный - мог достигать 75800 кг. Были увеличена скорость до 1004 км/час и почти на тысячу метров — практический потолок. Бомболюки были уплотнены (термостатированы), но не герме¬тичны. Это было сделано для того, чтобы с помощью двух элек¬тропечей поддерживать определённую положительную темпера¬туру воздуха при нахождении в них, как на земле, так и в возду¬хе, ядерного заряда, его макета или ящиков с его автоматикой.
Для управления сбросом ядерной бомбы и постоянным сле¬жением за её техническим состоянием, в кабине первого штур¬мана устанавливались два технических блока (пульта). Эти уст¬ройства являлись основными элементами контроля и установки уставок высоты взведения (приведения в боевую готовность) и высоты взрыва ядерной бомбы над поверхностью земли. Хотя все эти, тогда закрытые, сведения на сегодня потеряли свою актуальность, однако была ещё одна тонкость для экипажа, о которой я и сегодня умолчу. Основные элементы управления изделием были выведены и на командира корабля. При необ¬ходимости, этими устройствами, по специальной программе и команде с земли, можно было внести изменения в параметры (высоты) взведения и взрыва бомбы. В наше время «черных ящиков» на наших самолётах ещё не было, о чём я уже гово¬рил, а на носителях ставили фоторегистраторы, которые на фотобумаге всё время регистрировали основные действия эки¬пажа, связанные с эксплуатацией на земле и в полёте специального ядерного вооружения.
Хочу рассказать, что из себя представляло в наше время боевое 15-ти суточное дежурство экипажей самолётов стратеги¬ческой Дальней авиации, которые постоянно в заправленном со¬стоянии стояли «на ямах». У нас таких дежурных экипажей было четыре, как правило, по два экипажа от каждого полка. Засту-пивший на дежурство экипаж размещался в отдельном домике, который находился непосредственно на аэродроме. Внутренний распорядок запрещал членам экипажа покидать дежурное мес¬то, так как боевая тревога могла быть объявлена в любое время дня и ночи. Во время дежурства не разрешалась замена самих экипажей, а также членов экипажа. От двух до четырех внезап¬ных и двух, заранее запланированных, боевых тревог за время дежурства должны были быть проведены обязательно. Собствен¬но, для дежурных экипажей одна тревога от другой ничем не отличалась. Пища в столовой и баня принимались всем экипажем и отрядом одновременно. Отбой и утренний подъём — тоже. Вначале даже кино и другие развлечения исключались. Остава¬лись газеты и книги. Можно было заниматься во время дежурства каким-нибудь своим личным делом, но не отвлекающим на¬долго от основной задачи дежурного отряда.
Как правило, тревога объявлялась ночью или рано утром. Через 15 минут каждый экипаж должен был находиться в своей дельной секретной дежурной комнате. Дежурные комнаты располагались в том самом учебном лабораторном центре, где мы изучали ядерное и сопутствующее ему бомбардировочное вооружение. Каждая такая комната имела свой номер, совпадающий с номером дежурного экипажа и конверта с боевым задани¬ем- Командир срочно получал опечатанный конверт, это и был наш полётный маршрут. Насколько я помню, полётные задания периодически менялись и перетасовывались между дежурными экипажами. Задание мы должны были тщательно изучить и уяс¬нить поставленные перед экипажем боевые задачи на предстоя¬щий вылет. По агентурным материалам внимательно рассмот¬реть и изучить особенности цели, уяснить боевые курсы захода на бомбометание. Независимо от предложенных в конверте вариан¬тов, выбрать свой конкретный боевой курс захода на цель. Знать позывные своих самолётов-заправщиков и районы дозаправки топ¬ливом в воздухе. После доклада проверяющему, как правило, кому-нибудь из дивизии или армии, о готовности к полёту, экипаж по команде направлялся к своему самолёту и вместе с техниками по вооружению готовился к приезду и встрече специалистов РТБ.
Как я понимаю, работа специалистов РТБ состояла из двух основных этапов:
Первый, когда они должны были проверить исправность все¬го нашего бомбового вооружения, возможность размещения в кабинах специального оборудования, правильность установки мас-кировочной палатки и возможность подвески изделия в бомболюках. Затем они давали своим коллегам отмашку на привоз изделия или его макета.
Второй, когда привозят непосредственно изделие или его макет и необходимое оборудование для его эксплуатации и контроля за ним. После этого осуществлялась подвеска изделия или макета и установка в кабинах специального оборудования.
Предварительно, силами полка, очищались все подъездные пути от снега, камушков, любого мусора, грязи и т.д. Самолёт и яма — место подвески изделия — накрывались специальной плотной маскировочной палаткой. Понятие «яма» не случайно. Изделие можно было завезти под бомболюк в том случае, если са¬молёт Ту-16 стоит над ямой или поднят на домкратах на определённую высоту, позволяющую завезти под фюзеляж коляску и объемистое изделие. Кстати, в нестационарных условиях самолёт действительно поднимали на домкратах.
В стационарных же условиях готовили штатную бетонированную яму, над которой и стоял дежурный самолёт. Тогда по открытые бомболюки можно было свободно завезти тележку изделием или его макетом. В том и другом случаях всё накрыва¬лось специальной плотной, без окон, палаткой, которая и маскиро¬вала все действия обслуживающего персонала, занятого работой и подвеской изделия. Поэтому наши дежурные Ту-16 уже зара¬нее стояли на ямах и были постоянно заправлены топливом на полную катушку.
После установки нашими техниками маскировочной палатки, включались обе печи на обогрев (изделие должно было заво¬зиться в тёплый бомболюк) и затем приступали вторично к со¬вместной с РТБ проверке всего бомбардировочного вооружения в комплексе. Сдавали специалистам РТБ технику и оборудование под роспись. После этого эртебешники в кабины самолётов уже никого не допускали. Они своими силами устанавливали в кабинах самолётов привезённое оборудование, обеспечивающее контроль за состоянием изделия и установкой исходных данных (уставок) для его боевого применения.
А пока шло томительное ожидание доставки самого изде¬лия, на которое у экипажа, от объявления тревоги до назначен¬ного боевого вылета, уходило в наше время не менее 6-ти часов. Это, естественно, вызывало у лётного, а особенно у техническо¬го состава, который прибывал ещё раньше нас, много недоумен¬ных вопросов. Для меня и да для всех нас было загадкой, почему «леснякам», чтобы привезти изделие к самолёту, требовалось не менее шести часов после объявления в полку боевой тревоги. Было бы целесообразнее, с целью повышения общей боевой го¬товности, службам РТБ объявлять тревогу раньше, чем нам. Тог¬да специалисты РТБ и наш лётно-технический состав работали бы в каком-то едином графике, а бесполезное томительное ожидание могло бы сократиться до минимума. Скорее всего, именно шесть часов технологического времени требовалось специалистам РТБ, чтобы собрать, проверить и доставить из¬делие к самолёту.
Уже значительно позднее, в 1993 году, я встретил свое знакомого — Евгения Макарова, который служил и работал сборщиком подобных изделий. По его словам, до конца 1961 года существовала сборка отдельных составных частей изделия непосредственно в местах хранения (арсеналах), а это, по существующей тогда технологии, было небезопасно и требовало определённого и осторожного регламента, а значит, и затрат стро-0 необходимого времени. Самое интересное, что Макаров служил именно в том арсенале и именно в те годы, когда я был в Полтаве. Макаров закончил в 1953 году Ленинградский политех¬нический институт и через военную кафедру был призван в Со¬ветскую Армию. Естественно, в те годы мы друг друга не знали, э встретились, когда получали удостоверения «Ветеранов под¬разделений особого риска». Он его получил как сборщик, а я как инженер-испытатель ядерного оружия на Семипалатинском по¬лигоне. Именно тогда он и подтвердил мне (без деталей, конеч-но) технологию сборки и проверки изделия тех лет. Однако на вопрос, почему нельзя было работать в едином графике с бое¬вым полком, он ответить не мог, ссылаясь на то, что этого даже не знал. «Тогда мы считали, - сказал он, - что по времени нико¬го не задерживаем и всегда успеваем вовремя подвезти изделие и его оборудование в боевой полк».
Пока же наше ожидание заканчивалось, так как вдали на прямой и совершенно чистой бетонированной дороге появился кортеж, впереди которого следовал открытый газик - машина с вооружённой охраной. За ним газик, на жестком буксире кото¬рого катилась аккуратная и красивая тележка, плотно прикрытая брезентом с загадочным изделием. Потом опять следовала ох¬рана на открытом газике. Всё чистое до блеска, даже резина на колёсах. Машины охраны, как по команде, дружно разъехались в стороны, а та, которая с тележкой, развернулась и задом мед¬ленно завезла изделие под самолёт в укрытую палаткой яму. После этого в палатку уже никого постороннего не допускают. Там работают только эртебешники. Мы тихонько посмеива¬лись между собой и говорили командиру: «Подвесят нам, командир, в самолёт какую-нибудь гадость!». Никто из нас никогда не знал, что сегодня подвешивают в самолёт — изделие или макет. Единственное, что мы знали: если после подвески объявлялся вылет, то это означало, что в бомболюках подвешен макет изделия. Наконец все работы в закрытой палатке закончены. Перед опечатыванием бомболюков командир приглашается посмотреть и убедиться, что изделие или макет действительно находится в бомболюке. После этого он расписывается в получении «драгоценного груза». Бомболюк пломбируется и снимается палатка.
Самолёт и экипаж к выполнению конкретного боевого задания готов. При мне с изделием наши экипажи не взлетали. Как правило, после определённого времени объявлялся отбой воздушной тревоги. Теперь мы могли покинуть стоянку и свою секретную дежурную комнату.
Изделие или макет и специальное оборудование снимали и увозили строго в обратном порядке. Лётный состав был теперь свободен и отправлялся в дежурный домик, а наш технический персонал оставался, пока не зачехлят самолёт. Теперь тревога должна была повториться через три-пять дней. Иногда в полку, когда были не на боевом дежурстве, летали с контейнерами автоматики изделия, которые подвешива¬лись на держателях правого борта носителя обязательно в тёплых бомболюках. В полете обе печи продолжали поддерживать тепло. До этого, на другой стороне борта, подвешивались фугасные бомбы. В кабине штурмана ставилось оборудование для установки уставок: высоты взведения и высоты взрыва бомбы. Всё это специальное дополнительное оборудование устанавливалось силами РТБ, но уже в присутствии экипажа и без маскировочной палатки. В полёте имитировалась вся работа с изделием, а бомбометание осуществлялось на обычном полигоне фугасными бомбами. Вывод о том, как бы сработал экипаж с настоящим изделием, учитывая наличие фоторегистратора и других средств контроля, можно было сделать объективный и однозначный. После полёта контейнеры с автоматикой изделия и всё дополнительное оборудование эртебешниками снималось и увозилось на специаль¬ную базу или переставлялось ими на следующий самолёт-носитель. Значительно позднее я узнал, что отдельные ко0мандиры пол¬ков, командиры эскадрилий и даже командиры отрядов должны были по плану боевой подготовки сбросить если уж не ядерную бомбу, то хотя бы её натурный макет. С теми же самыми балли¬стическими характеристиками. Не зря же нижняя часть фюзеляжа наших самолётов-носителей 6ыла окрашена в белый цвет. На¬турные бомбометания, естественно, должны были проходить на полигоне Северная Земля и на Семиполатинском полигоне. Воз¬можно, для сбрасывания макетов (без ядерных зарядов) были ис¬пользованы и другие полигоны. В те годы мы об этом даже не догадывались. Друг другу, по понятным причинам, никто об этом не говорил. Естественно, члены экипажа всё это знали, но между собой об этом открыто тоже нигде не говорили. Насколько мне известно, экипаж в этом случае формировался без рядовых. Стрелка-радиста замещал начальник связи эскадрильи или полка, а старшего стрелка КОУ – начальник ВОС эскадрильи или полка. Именно таким образом обеспечивалась, на удивление, безупречная секретность этих мероприятий.
Я помню как в январе 1957 года, когда мы были уже в Пол¬таве и изучали Ту-16, в нашей секретной комнате командир эс¬кадрильи Шаньшин со своим экипажем тщательно готовился в командировку в Североморск-4. Откуда, как он говорил своему экипажу, они будут совершать специальные полёты. По тому, как экипаж скрывал от нас маршрут и карты предстоящего полё¬та, можно было предположить, что это были полёты на полигон Новая Земля. Но поскольку мы тогда не знали ни полигона Новая Земля, ни Семипалатинского полигона и плохо представляли, что такое носитель, то и вопросов у нас по этому поводу не возника¬ло. Аналогичный случай был, когда наш полк во время армейских учений в июне 1958 года стоял на аэродроме в Половинках, и мы ждали разрешение для перелёта в Народный Китай. Тогда экипаж командира полка отбомбился макетом натурного изделия на Се¬мипалатинском полигоне. Макетом потому, что именно в эти сроки Правительством СССР был объявлен мораторий на проведение всех видов ядерных испытаний. В этот же период наш полк выпол¬нял фотобомбометание на полигоне Голодная степь. Большин¬ство из нас в те годы даже не знали, что рядом с аэродромом Половинки находится ядерный Семипалатинский полигон. Однако запретная зона полётов в этом районе была для нас обозначена. Теперь несколько слов о боевой готовности. Даже в те годы шести часов на боевой дежурный вылет с изделием было явно многовато. За это время вероятный противник мог многократно нанести ядерный удар, в том числе, по тем стратегическим объек¬там, которые находятся в Полтаве. Кроме того, не все самолё¬ты, стоящие на ямах, хотя и считались носителями, технически были готовы к заправке топливом в воздухе, не говоря уже о квалификации самих экипажей. Естественно, не на политических занятиях, не на собраниях, а в курилках, и как бы между прочим, мы, молодые, задавали вопросы политработникам: «Что же это за шестичасовая готовность? Как мы полетим в Африку или на Аравийский полуостров, если наши самолёты и экипажи техни¬чески не готовы к заправке топливом в воздухе?» Ответ, как пра¬вило, всегда был таким: «У нас есть базы, где самолёты стоят с подвешенными бомбами, с подогретыми бомболюками, в Стрые, например, и кое-где ещё!».
Кроме этого, существовала такая версия: если, после выполнения боевого задания, при возвращении на базу не хватит топлива, то в определённых районах Средиземного моря можно катапультироваться. Экипаж спасут находящиеся там на дежурстве наши советские подводные лодки. Возможно, Верховным командованием что-то подобное и планировалось. Или же это были просто желательные для политического командования версии, а может быть это только мечты самих экипажей о благопо¬лучном исходе, но в жизнеспособность подобных операций поверить было трудно.
Как правило, тревога объявлялась ночью или рано утром. Через 15 минут каждый экипаж должен был находиться в своей дельной секретной дежурной комнате. Дежурные комнаты располагались в том самом учебном лабораторном центре, где мы изучали ядерное и сопутствующее ему бомбардировочное вооружение. Каждая такая комната имела свой номер, совпадающий с номером дежурного экипажа и конверта с боевым задани¬ем- Командир срочно получал опечатанный конверт, это и был наш полётный маршрут. Насколько я помню, полётные задания периодически менялись и перетасовывались между дежурными экипажами. Задание мы должны были тщательно изучить и уяс¬нить поставленные перед экипажем боевые задачи на предстоя¬щий вылет. По агентурным материалам внимательно рассмот¬реть и изучить особенности цели, уяснить боевые курсы захода на бомбометание. Независимо от предложенных в конверте вариан¬тов, выбрать свой конкретный боевой курс захода на цель. Знать позывные своих самолётов-заправщиков и районы дозаправки топ¬ливом в воздухе. После доклада проверяющему, как правило, кому-нибудь из дивизии или армии, о готовности к полёту, экипаж по команде направлялся к своему самолёту и вместе с техниками по вооружению готовился к приезду и встрече специалистов РТБ.
Как я понимаю, работа специалистов РТБ состояла из двух основных этапов:
Первый, когда они должны были проверить исправность все¬го нашего бомбового вооружения, возможность размещения в кабинах специального оборудования, правильность установки мас-кировочной палатки и возможность подвески изделия в бомболюках. Затем они давали своим коллегам отмашку на привоз изделия или его макета.
Второй, когда привозят непосредственно изделие или его макет и необходимое оборудование для его эксплуатации и контроля за ним. После этого осуществлялась подвеска изделия или макета и установка в кабинах специального оборудования.
Предварительно, силами полка, очищались все подъездные пути от снега, камушков, любого мусора, грязи и т.д. Самолёт и яма — место подвески изделия — накрывались специальной плотной маскировочной палаткой. Понятие «яма» не случайно. Изделие можно было завезти под бомболюк в том случае, если са¬молёт Ту-16 стоит над ямой или поднят на домкратах на определённую высоту, позволяющую завезти под фюзеляж коляску и объемистое изделие. Кстати, в нестационарных условиях самолёт действительно поднимали на домкратах.
В стационарных же условиях готовили штатную бетонированную яму, над которой и стоял дежурный самолёт. Тогда по открытые бомболюки можно было свободно завезти тележку изделием или его макетом. В том и другом случаях всё накрыва¬лось специальной плотной, без окон, палаткой, которая и маскиро¬вала все действия обслуживающего персонала, занятого работой и подвеской изделия. Поэтому наши дежурные Ту-16 уже зара¬нее стояли на ямах и были постоянно заправлены топливом на полную катушку.
После установки нашими техниками маскировочной палатки, включались обе печи на обогрев (изделие должно было заво¬зиться в тёплый бомболюк) и затем приступали вторично к со¬вместной с РТБ проверке всего бомбардировочного вооружения в комплексе. Сдавали специалистам РТБ технику и оборудование под роспись. После этого эртебешники в кабины самолётов уже никого не допускали. Они своими силами устанавливали в кабинах самолётов привезённое оборудование, обеспечивающее контроль за состоянием изделия и установкой исходных данных (уставок) для его боевого применения.
А пока шло томительное ожидание доставки самого изде¬лия, на которое у экипажа, от объявления тревоги до назначен¬ного боевого вылета, уходило в наше время не менее 6-ти часов. Это, естественно, вызывало у лётного, а особенно у техническо¬го состава, который прибывал ещё раньше нас, много недоумен¬ных вопросов. Для меня и да для всех нас было загадкой, почему «леснякам», чтобы привезти изделие к самолёту, требовалось не менее шести часов после объявления в полку боевой тревоги. Было бы целесообразнее, с целью повышения общей боевой го¬товности, службам РТБ объявлять тревогу раньше, чем нам. Тог¬да специалисты РТБ и наш лётно-технический состав работали бы в каком-то едином графике, а бесполезное томительное ожидание могло бы сократиться до минимума. Скорее всего, именно шесть часов технологического времени требовалось специалистам РТБ, чтобы собрать, проверить и доставить из¬делие к самолёту.
Уже значительно позднее, в 1993 году, я встретил свое знакомого — Евгения Макарова, который служил и работал сборщиком подобных изделий. По его словам, до конца 1961 года существовала сборка отдельных составных частей изделия непосредственно в местах хранения (арсеналах), а это, по существующей тогда технологии, было небезопасно и требовало определённого и осторожного регламента, а значит, и затрат стро-0 необходимого времени. Самое интересное, что Макаров служил именно в том арсенале и именно в те годы, когда я был в Полтаве. Макаров закончил в 1953 году Ленинградский политех¬нический институт и через военную кафедру был призван в Со¬ветскую Армию. Естественно, в те годы мы друг друга не знали, э встретились, когда получали удостоверения «Ветеранов под¬разделений особого риска». Он его получил как сборщик, а я как инженер-испытатель ядерного оружия на Семипалатинском по¬лигоне. Именно тогда он и подтвердил мне (без деталей, конеч-но) технологию сборки и проверки изделия тех лет. Однако на вопрос, почему нельзя было работать в едином графике с бое¬вым полком, он ответить не мог, ссылаясь на то, что этого даже не знал. «Тогда мы считали, - сказал он, - что по времени нико¬го не задерживаем и всегда успеваем вовремя подвезти изделие и его оборудование в боевой полк».
Пока же наше ожидание заканчивалось, так как вдали на прямой и совершенно чистой бетонированной дороге появился кортеж, впереди которого следовал открытый газик - машина с вооружённой охраной. За ним газик, на жестком буксире кото¬рого катилась аккуратная и красивая тележка, плотно прикрытая брезентом с загадочным изделием. Потом опять следовала ох¬рана на открытом газике. Всё чистое до блеска, даже резина на колёсах. Машины охраны, как по команде, дружно разъехались в стороны, а та, которая с тележкой, развернулась и задом мед¬ленно завезла изделие под самолёт в укрытую палаткой яму. После этого в палатку уже никого постороннего не допускают. Там работают только эртебешники. Мы тихонько посмеива¬лись между собой и говорили командиру: «Подвесят нам, командир, в самолёт какую-нибудь гадость!». Никто из нас никогда не знал, что сегодня подвешивают в самолёт — изделие или макет. Единственное, что мы знали: если после подвески объявлялся вылет, то это означало, что в бомболюках подвешен макет изделия. Наконец все работы в закрытой палатке закончены. Перед опечатыванием бомболюков командир приглашается посмотреть и убедиться, что изделие или макет действительно находится в бомболюке. После этого он расписывается в получении «драгоценного груза». Бомболюк пломбируется и снимается палатка.
Самолёт и экипаж к выполнению конкретного боевого задания готов. При мне с изделием наши экипажи не взлетали. Как правило, после определённого времени объявлялся отбой воздушной тревоги. Теперь мы могли покинуть стоянку и свою секретную дежурную комнату.
Изделие или макет и специальное оборудование снимали и увозили строго в обратном порядке. Лётный состав был теперь свободен и отправлялся в дежурный домик, а наш технический персонал оставался, пока не зачехлят самолёт. Теперь тревога должна была повториться через три-пять дней. Иногда в полку, когда были не на боевом дежурстве, летали с контейнерами автоматики изделия, которые подвешива¬лись на держателях правого борта носителя обязательно в тёплых бомболюках. В полете обе печи продолжали поддерживать тепло. До этого, на другой стороне борта, подвешивались фугасные бомбы. В кабине штурмана ставилось оборудование для установки уставок: высоты взведения и высоты взрыва бомбы. Всё это специальное дополнительное оборудование устанавливалось силами РТБ, но уже в присутствии экипажа и без маскировочной палатки. В полёте имитировалась вся работа с изделием, а бомбометание осуществлялось на обычном полигоне фугасными бомбами. Вывод о том, как бы сработал экипаж с настоящим изделием, учитывая наличие фоторегистратора и других средств контроля, можно было сделать объективный и однозначный. После полёта контейнеры с автоматикой изделия и всё дополнительное оборудование эртебешниками снималось и увозилось на специаль¬ную базу или переставлялось ими на следующий самолёт-носитель. Значительно позднее я узнал, что отдельные ко0мандиры пол¬ков, командиры эскадрилий и даже командиры отрядов должны были по плану боевой подготовки сбросить если уж не ядерную бомбу, то хотя бы её натурный макет. С теми же самыми балли¬стическими характеристиками. Не зря же нижняя часть фюзеляжа наших самолётов-носителей 6ыла окрашена в белый цвет. На¬турные бомбометания, естественно, должны были проходить на полигоне Северная Земля и на Семиполатинском полигоне. Воз¬можно, для сбрасывания макетов (без ядерных зарядов) были ис¬пользованы и другие полигоны. В те годы мы об этом даже не догадывались. Друг другу, по понятным причинам, никто об этом не говорил. Естественно, члены экипажа всё это знали, но между собой об этом открыто тоже нигде не говорили. Насколько мне известно, экипаж в этом случае формировался без рядовых. Стрелка-радиста замещал начальник связи эскадрильи или полка, а старшего стрелка КОУ – начальник ВОС эскадрильи или полка. Именно таким образом обеспечивалась, на удивление, безупречная секретность этих мероприятий.
Я помню как в январе 1957 года, когда мы были уже в Пол¬таве и изучали Ту-16, в нашей секретной комнате командир эс¬кадрильи Шаньшин со своим экипажем тщательно готовился в командировку в Североморск-4. Откуда, как он говорил своему экипажу, они будут совершать специальные полёты. По тому, как экипаж скрывал от нас маршрут и карты предстоящего полё¬та, можно было предположить, что это были полёты на полигон Новая Земля. Но поскольку мы тогда не знали ни полигона Новая Земля, ни Семипалатинского полигона и плохо представляли, что такое носитель, то и вопросов у нас по этому поводу не возника¬ло. Аналогичный случай был, когда наш полк во время армейских учений в июне 1958 года стоял на аэродроме в Половинках, и мы ждали разрешение для перелёта в Народный Китай. Тогда экипаж командира полка отбомбился макетом натурного изделия на Се¬мипалатинском полигоне. Макетом потому, что именно в эти сроки Правительством СССР был объявлен мораторий на проведение всех видов ядерных испытаний. В этот же период наш полк выпол¬нял фотобомбометание на полигоне Голодная степь. Большин¬ство из нас в те годы даже не знали, что рядом с аэродромом Половинки находится ядерный Семипалатинский полигон. Однако запретная зона полётов в этом районе была для нас обозначена. Теперь несколько слов о боевой готовности. Даже в те годы шести часов на боевой дежурный вылет с изделием было явно многовато. За это время вероятный противник мог многократно нанести ядерный удар, в том числе, по тем стратегическим объек¬там, которые находятся в Полтаве. Кроме того, не все самолё¬ты, стоящие на ямах, хотя и считались носителями, технически были готовы к заправке топливом в воздухе, не говоря уже о квалификации самих экипажей. Естественно, не на политических занятиях, не на собраниях, а в курилках, и как бы между прочим, мы, молодые, задавали вопросы политработникам: «Что же это за шестичасовая готовность? Как мы полетим в Африку или на Аравийский полуостров, если наши самолёты и экипажи техни¬чески не готовы к заправке топливом в воздухе?» Ответ, как пра¬вило, всегда был таким: «У нас есть базы, где самолёты стоят с подвешенными бомбами, с подогретыми бомболюками, в Стрые, например, и кое-где ещё!».
Кроме этого, существовала такая версия: если, после выполнения боевого задания, при возвращении на базу не хватит топлива, то в определённых районах Средиземного моря можно катапультироваться. Экипаж спасут находящиеся там на дежурстве наши советские подводные лодки. Возможно, Верховным командованием что-то подобное и планировалось. Или же это были просто желательные для политического командования версии, а может быть это только мечты самих экипажей о благопо¬лучном исходе, но в жизнеспособность подобных операций поверить было трудно.
Кстати, я ведь тоже служил срочную в дальней авиации, в той же дивизии, что и автор воспоминаний, но в соседнем полку (он - в 185-м, в Полтаве, а я - в 184-м, в Прилуках). Только намного позже, разумеется.
Так вот: то, что он называет "ядерным арсеналом" или РТБ, у нас называлось "секретка". А так очень много деталей похожих.
Ту-16 в моё время были уже рекетоносцами, и ракетный арсенал, размещающийся в районе аэродрома, назывался АПЛ ("Аэродромная Полевая Лаборатория).
А потом пришли Ту-22М3 (который грузины давеча завалили), а уж совсем под дембель - первые два строевых Ту-160.
Так вот: то, что он называет "ядерным арсеналом" или РТБ, у нас называлось "секретка". А так очень много деталей похожих.
Ту-16 в моё время были уже рекетоносцами, и ракетный арсенал, размещающийся в районе аэродрома, назывался АПЛ ("Аэродромная Полевая Лаборатория).
А потом пришли Ту-22М3 (который грузины давеча завалили), а уж совсем под дембель - первые два строевых Ту-160.