Charlo
Маркиза дю Шевед
Кафе «Печаль» на плаза дОнcе
Трудно и легко расставаться навсегда на людной улице огромного города посреди дня. Не оглядывайся. Не смотри ему вслед через поток машин. Не смотри. Ведь боли пока нет? Правильно, так и бывает сразу после удара острым ножом. Не думай о том, какая будет эта боль. Лучше толкни дверь. Там кафе, кафе для тебя. Кафе "Печаль" на плаза д Онсе.
Войди в зал - он прохладный, спокойный и молчаливый, как анестезия. Стучи каблуками по розовато-серому полу через бесконечное пустое пространство, пока не доберешься до блестящего металлом высоковатого стула. Садись за столик с круглой, дымчатого стекла, столешницей. Здесь все овально и округло, никаких углов – даже если наткнешься на что-то (ты ведь идешь почти не видя) синяка не будет, хватит с тебя синяков.
Сейчас ты не хочешь оглядываться, но здесь красиво – высокий потолок, неровного серого камня стены, на них без рам три больших неярких пейзажа. Только подними глаза и они уведут взгляд: вдаль - по дороге среди равнин, вдаль – в спокойное море с островами у горизонта, вдаль - по бесконечной аллее с солнечными бликами, и везде - в небо, в небо…
А здесь слегка пахнет кофе и мятой, на темно-вишневой коже стульев сидят сдержанные, погруженные в себя или негромко переговаривающиеся люди. Они поставили ноги на хромированные подставки – это удобно, но не предполагает разнообразия поз. На вешалках возле маленьких прозрачных столов висят их строгие деловитые плащи. Плечи сидящих расправлены, головы подняты, они все достойно несут свою печаль. Правила достойного поведения в достойном месте помогают им в этом. Среди них и тебе будет легче держать себя в руках, и боль не нахлынет потоком.
У худощавой официантки в длинной строгой юбке спроси бескомпромиссно черного крепкого кофе, сухого печенья и горького шоколада. Потом ты утешишь правдивую горечь кофе добротой сахара, а безвкусное распадающееся печенье подкрепишь нежным таяньем шоколада. Прибавилось сил? Оглянись вокруг - все вы сидите на одинаковых стульях за одинаковыми столами, у вас одинаковые чашки и блюдца, и одна и та же сила и непреклонность. И одна осанка –строевая выправка воинов печали, которым никогда не собраться в батальоны и не увидеть окончательной победы. Что с того? Каждое утро их ждет горечь поражения, но каждый вечер – великая битва.
А теперь пора идти – дела. Но это не все - вечером вернись сюда обязательно.
Ты войдешь на исходе дня и сил. И снова застучат твои каблуки по розово-серому, но это ненадолго - теперь тебе не сюда. Открой ту темную дверь. Шагай туда, не бойся. Там зал вечерней печали. Шаги, что стучали вместо застывшего сердца, смолкнут – пол уже не каменный, и стены не каменнные – да и не поймешь сразу, какие стены – такой тут сумрак. Зато тут звуки. Звуки и цвета. Звуки плывут причудливыми изгибами, и цвета вторят им, появляясь и исчезая. Вот твой столик - теперь он низкий, под стать креслу, принявшему тебя в ласковые черные объятия. Округлые, неопределенной формы черные края стола словно мурлыкнут под твоей ладонью, и, как только ты сядешь, зажжется и станет медленно менять цвет его прозрачная середина. На белой с черным матовой стене заиграют оттенки. Официант в белых мягких одеждах, бесшумно возникший рядом, покажет тебе, как двигая полусферу в центре стола, ускорить или замедлить смену цветов, и как остановиться на каком-нибудь цвете. Может быть ты выберешь оранжевый - цвет борьбы с отчаянием, а может быть синий - мольбу о покое, а в зеркальном потолке отразится твой выбор, и тебя накроет еле заметным цветным колпаком. Официант поставит перед тобой на прозрачную поверхность высокий бокал с мартини, перламутровым от горького тоника, и бокал засветится твоим цветом. Ты оглянешься и увидишь, что вокруг тебя горят на столах, как факелы, еще несколько оранжевых и синих бокалов. И может быть этим факелом тебе молча отсалютует твой собрат по цвету печали.
Потом ты рассмотришь в углу небольшую сцену – там под куполом переливающегося, покорного музыке, цвета седой худощавый человек как будто танцует одними руками, не сходя с места. Странен его танец – попытки уловить в объятия несуществующее, погладить давно улетевшее. Кажется, что он двигается под эти плывущие звуки, но нет, это его движения порождают звук – он играет на терменвоксе. Его впалые щеки сухи и неподвижны, а электронные звуки, добываемые им из воздуха, плачут за него и за всех вас.
Официант спросит тебя, что подать. – возьми горько-соленых, как слезы, оливок, больших, с твердой неумолимой косточкой, которую ты проглотишь или решительно выплюнешь, потому что не стоит ломать зубы о неизбежное. Возьми салат, такой шумно-пестрый, что кажется, там для тебя накрошен и перемешан весь мир. Возьми белого мягкого, почти безвкусного сыра, прислушайся к его изысканной простоте и пресноте – и задумайся о прелести одиночества. Откинься в кресле, скрывшись из освещенного горьким коктейлем пространства, слушай электронное пение, плачь, пей красное терпкое вино. И следи, будто со стороны, как иссякают и высыхают слезы. Спроси зеленого чаю, почти невидимого в чашке при таком освещении, перекликающегося с сыром тонкостью и неуловимостью вкуса. Не отказывайся и от россыпи крохотных разноцветных пирожных, каждое из которых захочется приколоть к воротнику как брошку. И когда они заинтересуют и рассмешат тебя бурным разноглосьем вкусов, попробуй задержать на губах улыбку.
Я постою на пороге вечернего зала, вычленяя из бликов лица моих воинов печали. Вернусь в зал анестезии, полупустой сейчас, войду в незаметный лифт и поднимусь на второй этаж. Тут наш собственный мост между поражениями – на белых стенах большие черно-белые фотографии с прекрасными лицами стариков и старух. Шкафы с книгами, темного дерева просторный овальный стол с рукописями, кресла и стулья в белых чехлах, медная люстра, не оставляющая темных уголков. Здесь встречаются для работы, работают, внимательно смотрят, молчат и держат осанку, выдающую друг другу воинов печали. Потом уходят в спальни с ровными белыми кроватями и полками для компьютеров и книг и борются там с ночью, беседуя с другими странами на мерцающих экранах, или другими временами на легких страницах тяжелых томов. И просыпаются утром с привычно подавленным стоном поражения. И бегут оттуда, бегут в тщетной надежде забыть кафе Печаль на плаза д Онcе.
Трудно и легко расставаться навсегда на людной улице огромного города посреди дня. Не оглядывайся. Не смотри ему вслед через поток машин. Не смотри. Ведь боли пока нет? Правильно, так и бывает сразу после удара острым ножом. Не думай о том, какая будет эта боль. Лучше толкни дверь. Там кафе, кафе для тебя. Кафе "Печаль" на плаза д Онсе.
Войди в зал - он прохладный, спокойный и молчаливый, как анестезия. Стучи каблуками по розовато-серому полу через бесконечное пустое пространство, пока не доберешься до блестящего металлом высоковатого стула. Садись за столик с круглой, дымчатого стекла, столешницей. Здесь все овально и округло, никаких углов – даже если наткнешься на что-то (ты ведь идешь почти не видя) синяка не будет, хватит с тебя синяков.
Сейчас ты не хочешь оглядываться, но здесь красиво – высокий потолок, неровного серого камня стены, на них без рам три больших неярких пейзажа. Только подними глаза и они уведут взгляд: вдаль - по дороге среди равнин, вдаль – в спокойное море с островами у горизонта, вдаль - по бесконечной аллее с солнечными бликами, и везде - в небо, в небо…
А здесь слегка пахнет кофе и мятой, на темно-вишневой коже стульев сидят сдержанные, погруженные в себя или негромко переговаривающиеся люди. Они поставили ноги на хромированные подставки – это удобно, но не предполагает разнообразия поз. На вешалках возле маленьких прозрачных столов висят их строгие деловитые плащи. Плечи сидящих расправлены, головы подняты, они все достойно несут свою печаль. Правила достойного поведения в достойном месте помогают им в этом. Среди них и тебе будет легче держать себя в руках, и боль не нахлынет потоком.
У худощавой официантки в длинной строгой юбке спроси бескомпромиссно черного крепкого кофе, сухого печенья и горького шоколада. Потом ты утешишь правдивую горечь кофе добротой сахара, а безвкусное распадающееся печенье подкрепишь нежным таяньем шоколада. Прибавилось сил? Оглянись вокруг - все вы сидите на одинаковых стульях за одинаковыми столами, у вас одинаковые чашки и блюдца, и одна и та же сила и непреклонность. И одна осанка –строевая выправка воинов печали, которым никогда не собраться в батальоны и не увидеть окончательной победы. Что с того? Каждое утро их ждет горечь поражения, но каждый вечер – великая битва.
А теперь пора идти – дела. Но это не все - вечером вернись сюда обязательно.
Ты войдешь на исходе дня и сил. И снова застучат твои каблуки по розово-серому, но это ненадолго - теперь тебе не сюда. Открой ту темную дверь. Шагай туда, не бойся. Там зал вечерней печали. Шаги, что стучали вместо застывшего сердца, смолкнут – пол уже не каменный, и стены не каменнные – да и не поймешь сразу, какие стены – такой тут сумрак. Зато тут звуки. Звуки и цвета. Звуки плывут причудливыми изгибами, и цвета вторят им, появляясь и исчезая. Вот твой столик - теперь он низкий, под стать креслу, принявшему тебя в ласковые черные объятия. Округлые, неопределенной формы черные края стола словно мурлыкнут под твоей ладонью, и, как только ты сядешь, зажжется и станет медленно менять цвет его прозрачная середина. На белой с черным матовой стене заиграют оттенки. Официант в белых мягких одеждах, бесшумно возникший рядом, покажет тебе, как двигая полусферу в центре стола, ускорить или замедлить смену цветов, и как остановиться на каком-нибудь цвете. Может быть ты выберешь оранжевый - цвет борьбы с отчаянием, а может быть синий - мольбу о покое, а в зеркальном потолке отразится твой выбор, и тебя накроет еле заметным цветным колпаком. Официант поставит перед тобой на прозрачную поверхность высокий бокал с мартини, перламутровым от горького тоника, и бокал засветится твоим цветом. Ты оглянешься и увидишь, что вокруг тебя горят на столах, как факелы, еще несколько оранжевых и синих бокалов. И может быть этим факелом тебе молча отсалютует твой собрат по цвету печали.
Потом ты рассмотришь в углу небольшую сцену – там под куполом переливающегося, покорного музыке, цвета седой худощавый человек как будто танцует одними руками, не сходя с места. Странен его танец – попытки уловить в объятия несуществующее, погладить давно улетевшее. Кажется, что он двигается под эти плывущие звуки, но нет, это его движения порождают звук – он играет на терменвоксе. Его впалые щеки сухи и неподвижны, а электронные звуки, добываемые им из воздуха, плачут за него и за всех вас.
Официант спросит тебя, что подать. – возьми горько-соленых, как слезы, оливок, больших, с твердой неумолимой косточкой, которую ты проглотишь или решительно выплюнешь, потому что не стоит ломать зубы о неизбежное. Возьми салат, такой шумно-пестрый, что кажется, там для тебя накрошен и перемешан весь мир. Возьми белого мягкого, почти безвкусного сыра, прислушайся к его изысканной простоте и пресноте – и задумайся о прелести одиночества. Откинься в кресле, скрывшись из освещенного горьким коктейлем пространства, слушай электронное пение, плачь, пей красное терпкое вино. И следи, будто со стороны, как иссякают и высыхают слезы. Спроси зеленого чаю, почти невидимого в чашке при таком освещении, перекликающегося с сыром тонкостью и неуловимостью вкуса. Не отказывайся и от россыпи крохотных разноцветных пирожных, каждое из которых захочется приколоть к воротнику как брошку. И когда они заинтересуют и рассмешат тебя бурным разноглосьем вкусов, попробуй задержать на губах улыбку.
Я постою на пороге вечернего зала, вычленяя из бликов лица моих воинов печали. Вернусь в зал анестезии, полупустой сейчас, войду в незаметный лифт и поднимусь на второй этаж. Тут наш собственный мост между поражениями – на белых стенах большие черно-белые фотографии с прекрасными лицами стариков и старух. Шкафы с книгами, темного дерева просторный овальный стол с рукописями, кресла и стулья в белых чехлах, медная люстра, не оставляющая темных уголков. Здесь встречаются для работы, работают, внимательно смотрят, молчат и держат осанку, выдающую друг другу воинов печали. Потом уходят в спальни с ровными белыми кроватями и полками для компьютеров и книг и борются там с ночью, беседуя с другими странами на мерцающих экранах, или другими временами на легких страницах тяжелых томов. И просыпаются утром с привычно подавленным стоном поражения. И бегут оттуда, бегут в тщетной надежде забыть кафе Печаль на плаза д Онcе.
