Rzay
Дистрибьютор добра
"Мело, мело по всей земле во все окошки
Белели ножки на снегу, серели рожки.
И заметало волчий след, и заметало.
Козла уже на свете нет, козла не стало!..."
ЛУЧШЕЕ в стихах
- Автор темы johnny
- Дата начала
"Мело, мело по всей земле во все окошки
Белели ножки на снегу, серели рожки.
И заметало волчий след, и заметало.
Козла уже на свете нет, козла не стало!..."
Гер-мания
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
Фальшизм окружающей местности
разрубает бешенный паровоз.
Бог умер под этим поездом
Останков его и рельс
стальные и злые полосы
в церковный сложились крест.
Но кровь текла по нему не ласков
(Кровь не могла не течь)
И от бога осталась лишь только свастика
(Маниакально-репрессивная смерть.)
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
Фашизм в окружающей местности -
лучшее из ее свойств.
На мне ордена и полосы.
Герб мании цветочит балкон
Насе-комната шелестит и ползает
И сам я зверинен и насеком.
Когда у меня на себя алер-Гитлера,
краснею сыпью Адольф поперек.
Гер-мания. Вылезает из свитера
голый сумасшедший царек.
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Мой мирпридумывал Босх.
Но все, что страшно, все сверхъестесвенно
Меня пугает мой мозг.
Гер-мания. Я вождь и тигр тайн.
Власть - это только Абсолютная Власть.
Война (Настоящая, а не та) проиграна,
потому что мир всегда оставляет часть
недоступной, неподконтрольной, или
неизвестной (что-нибудь из иных пространств)
Гер-мания, которую мы получили -
разве только намек на Власть.
Когда я стану слепым, усталым и... смелым, рядом
Ева вновь зачем-то молодой и красивой...
Мы выпьем вместе свадебно-адских ядов
(Когда мы умрем, Германия превратится в Россию)
А пока Война, чьн важно сакральное,
а не явное (идеология, трупы)
Моя смерть не наступит, пока Гер-мания.
Гер-мания. Метафизический ступор.
Ева Браун. Браунинг. Браво, покорная девочка.
Но ни любовь, ни оргии не нужны.
Смерти нет, и любви, пока я делаю
Это с Миром Моей Войны.
Под Москвою войска. Долги ли?..
Ева, Вы тоже детали жизни, которые не нужны.
Если б знали вы, как мне дороги
факты Моей Войны.
У меня Россия. У меня агрессия.
Сделайте мне обрезание берез.
Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Смех продлевает злость.
За геранью отравленного полумесяца
ухмылочки и колючки звезд.
Я герань выращиваю, желая пошлости.
За грани ума снесен
Насе-комната шелестит и ползает
и сам я зверинен и насеком.
Когда у меня на себя алер-Гитлера,
теку кровью как мертвый бог
Надо мной идея витает выпытанная.
Подо мной трупоскрючен как зяпятая пытки зверек.
Фашизофрения. Военное положение.
Неизюежное солнышко коловратов.
Врожденная склонность к уничтожению.
(Так и надо)
Мозг сваливается по лестнице.
В нем катается паровоз.
Погните свастикой рельсики!
Под откос!
Я давно б уже пошел и повесился;
Но безумие началось.
Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
А.Витухновская
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
Фальшизм окружающей местности
разрубает бешенный паровоз.
Бог умер под этим поездом
Останков его и рельс
стальные и злые полосы
в церковный сложились крест.
Но кровь текла по нему не ласков
(Кровь не могла не течь)
И от бога осталась лишь только свастика
(Маниакально-репрессивная смерть.)
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
Фашизм в окружающей местности -
лучшее из ее свойств.
На мне ордена и полосы.
Герб мании цветочит балкон
Насе-комната шелестит и ползает
И сам я зверинен и насеком.
Когда у меня на себя алер-Гитлера,
краснею сыпью Адольф поперек.
Гер-мания. Вылезает из свитера
голый сумасшедший царек.
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Мой мирпридумывал Босх.
Но все, что страшно, все сверхъестесвенно
Меня пугает мой мозг.
Гер-мания. Я вождь и тигр тайн.
Власть - это только Абсолютная Власть.
Война (Настоящая, а не та) проиграна,
потому что мир всегда оставляет часть
недоступной, неподконтрольной, или
неизвестной (что-нибудь из иных пространств)
Гер-мания, которую мы получили -
разве только намек на Власть.
Когда я стану слепым, усталым и... смелым, рядом
Ева вновь зачем-то молодой и красивой...
Мы выпьем вместе свадебно-адских ядов
(Когда мы умрем, Германия превратится в Россию)
А пока Война, чьн важно сакральное,
а не явное (идеология, трупы)
Моя смерть не наступит, пока Гер-мания.
Гер-мания. Метафизический ступор.
Ева Браун. Браунинг. Браво, покорная девочка.
Но ни любовь, ни оргии не нужны.
Смерти нет, и любви, пока я делаю
Это с Миром Моей Войны.
Под Москвою войска. Долги ли?..
Ева, Вы тоже детали жизни, которые не нужны.
Если б знали вы, как мне дороги
факты Моей Войны.
У меня Россия. У меня агрессия.
Сделайте мне обрезание берез.
Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
У меня Гер-мания. Свастике весело.
Смех продлевает злость.
За геранью отравленного полумесяца
ухмылочки и колючки звезд.
Я герань выращиваю, желая пошлости.
За грани ума снесен
Насе-комната шелестит и ползает
и сам я зверинен и насеком.
Когда у меня на себя алер-Гитлера,
теку кровью как мертвый бог
Надо мной идея витает выпытанная.
Подо мной трупоскрючен как зяпятая пытки зверек.
Фашизофрения. Военное положение.
Неизюежное солнышко коловратов.
Врожденная склонность к уничтожению.
(Так и надо)
Мозг сваливается по лестнице.
В нем катается паровоз.
Погните свастикой рельсики!
Под откос!
Я давно б уже пошел и повесился;
Но безумие началось.
Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
А.Витухновская
Ее же:
Я отродье безверья. Я трезвенник правд.
Дармовым атеизмом я издавна сыт.
Я бесстыдно сомнительно чувствую явь.
И она мне в ответ также честно молчит.
1995 г.
Стакан
Я зайду в этот дом просто так, как птенец
залетает от страха в чужое гнездо.
Ты - растаявший сахар, застывший на дне.
Ты - стаканчика тряска в зубах поездов.
Ты - море. И ты угощаешь радушно.
Я выпью тебя через трубочку слез.
А после мне станет здесь скучно и душно.
Ты станешь стаканом окраски берез.
С окурком и пепла следами на теле
ты будешь стоять на столе как укор.
Ну что мне теперь? Может быть, не хотелось.
Но море во мне. Я убийца и вор.
Ну что мне теперь до пустого стакана?
Ну что мне теперь до разбитой посуды?
Что мне до тебя? И нелепо и странно,
что мне не хотелось бы выйти отсюда.
И трудно понять, как пальто паутина
все море уместит в себя молчаливо.
И жалкий твой взгляд не прорвется сквозь спину,
и море не крикнет из ткани пугливо.
Я выйду из дома, как волк из пещеры,
как слово, согретое в серой берлоге.
И ветер к стакану сквозь тонкие щели
летит и стекло мне кидает под ноги.
1985 г.
Два шага до безумия
Два шага до безумия,
Где когти скрипнут нежные,
Где катятся беззубые
Колеса солнц отверженных,
Где запирают в комнатах
И думают, что спрятали,
Где все черты знакомые
Скрывают маски ряженых.
Меня казнят без следствия.
И злые не спасут меня
И сохранят последние
Два шага до безумия.
Два шага до безумия,
Где призраки повешенных,
Где катятся беззубые
Колеса солнц отверженных.
А глазки Наблюдателя
Приклеены в расщелину
Стены. Молчи, пока тебя
Не сдали в обращение.
Сиди. Вонзись в сиденье.
Прорви собой бесшумное.
А от ночного бдения
Два шага до безумия.
Ночное недержание.
Отчетности. Протечности.
Мы выспимся на ржавеньком
Шкафу у бесконечности.
Мы повисим, усталые.
И ты расправишь плечики,
И улыбнешься: «Мало ли,
Зачем нас здесь повесили...»
Я отродье безверья. Я трезвенник правд.
Дармовым атеизмом я издавна сыт.
Я бесстыдно сомнительно чувствую явь.
И она мне в ответ также честно молчит.
1995 г.
Стакан
Я зайду в этот дом просто так, как птенец
залетает от страха в чужое гнездо.
Ты - растаявший сахар, застывший на дне.
Ты - стаканчика тряска в зубах поездов.
Ты - море. И ты угощаешь радушно.
Я выпью тебя через трубочку слез.
А после мне станет здесь скучно и душно.
Ты станешь стаканом окраски берез.
С окурком и пепла следами на теле
ты будешь стоять на столе как укор.
Ну что мне теперь? Может быть, не хотелось.
Но море во мне. Я убийца и вор.
Ну что мне теперь до пустого стакана?
Ну что мне теперь до разбитой посуды?
Что мне до тебя? И нелепо и странно,
что мне не хотелось бы выйти отсюда.
И трудно понять, как пальто паутина
все море уместит в себя молчаливо.
И жалкий твой взгляд не прорвется сквозь спину,
и море не крикнет из ткани пугливо.
Я выйду из дома, как волк из пещеры,
как слово, согретое в серой берлоге.
И ветер к стакану сквозь тонкие щели
летит и стекло мне кидает под ноги.
1985 г.
Два шага до безумия
Два шага до безумия,
Где когти скрипнут нежные,
Где катятся беззубые
Колеса солнц отверженных,
Где запирают в комнатах
И думают, что спрятали,
Где все черты знакомые
Скрывают маски ряженых.
Меня казнят без следствия.
И злые не спасут меня
И сохранят последние
Два шага до безумия.
Два шага до безумия,
Где призраки повешенных,
Где катятся беззубые
Колеса солнц отверженных.
А глазки Наблюдателя
Приклеены в расщелину
Стены. Молчи, пока тебя
Не сдали в обращение.
Сиди. Вонзись в сиденье.
Прорви собой бесшумное.
А от ночного бдения
Два шага до безумия.
Ночное недержание.
Отчетности. Протечности.
Мы выспимся на ржавеньком
Шкафу у бесконечности.
Мы повисим, усталые.
И ты расправишь плечики,
И улыбнешься: «Мало ли,
Зачем нас здесь повесили...»
Вот это близко мне почему-то:
Если хочешь, учись начинаться во сне.
Если можешь, расти на чужие следы.
А не хочешь, живи в промежутках беды.
А не можешь, мешай теплый сумрак в вине.
И за званье платить неизведанным брось.
Спрячь за скудностью окон чистейший бокал,
Чтоб распятый на стенке печальный Христос
Ни за что, никогда, ни о чем не узнал.
Скулы комнаты сдавит простуженный день,
А потом неподвижность едва ль встрепенется.
Ты никто, незачем, никуда и нигде.
Ты конечен. И вечность тебя не коснется.
Если веришь, рискуй возгораться в тепле.
Если знаешь, попробуй другое пространство.
А не хочешь, лиши пустоту постоянства.
А не можешь, закат разводи в хрустале.
И каких-то гостей откровения слей
В мутноватый зрачок, в равнодушье стекла,
И с холодной беспечностью выпить сумей
Их печаль - не твое. Их слова, что зола.
Неуслышанный дважды умеет молчать,
Но умение верить уже не вернется.
Не страдай тем, чего не успеешь зачать.
Стоит ли, если вечность тебя не коснется?
Если видишь, то знай, что не то, что на дне.
Если слышишь, то чувствуй, что это иное.
А не хочешь, живи тем, что рядом с тобой.
А не можешь, забудь - это есть и во мне.
Синей стрелкой наверх не укажется путь,
Потому что она никогда не проснется.
В этом весь ее ужас и вся ее суть
И намеки на ту, что тебя не коснется.
Белый зверь не зашел, постояв у крыльца.
Путь в твой призрачный дом диким лесом порос.
И покинул свой крест изумленный Христос,
Наконец окунувшись в твой взгляд до конца.
И растаяло солнце в безразличье болот,
И река утопилась, лишившись начал.
Сделай так: если кто-то к тебе подойдет,
Чтобы он никогда ни о чем не узнал.
Пусть хрустальный бокал чуть коснется лица,
Пусть затравленный вечер ему улыбнется,
Чтобы он не успел испугаться конца
И подумать о той, что его не коснется.
1989 г.
Самоубийство
Тело несут.
Разомкнуто утро.
Тело несут.
Тело не соль.
Тело не суть,
Тем паче на третьи сутки.
Гостей выпроваживай, свечи туши,
Ищи откровения мертвой души.
Разрой под подушкой бесценный тайник.
В нем зеркало. И перед ним ты поник.
Там, где сам себя ты увидеть спешил,
Стоит твой двойник.
Ты крикнешь: «Не верю!» Ты крикнешь: «Не я!
На шее моей не сомкнулась петля.
Пиджак же и галстук похожи. И мой
Ребенок кричит. Только месяц другой.»
Январево. Город был бешено бел.
А ты лишь спокойный как кукла висел.
Был виден сквозь окна огромный сугроб
И черный по белому маленький гроб.
Ты крикнешь: «Не верю!» Ты крикнешь: «Не я!
На шее моей не сомкнулась петля.
Все то же, все так же, но месяц другой.
Кто это с петлей?»
Вот дом и ему одного мертвеца
Достаточно. Что же, беги до конца.
Беги же, беги же осматривать дом.
Ты будешь жить в нем.
Ты все оживишь в нем. Он - каменный гость,
Грустил в своем доме, вбивал в стену гвоздь.
Он крепость веревки проверил, связав
Мадонну Сикстинскую, шею и шарф.
Не вышло. Но чтобы исполнить каприз
Окно раскрывает и прыгает вниз.
Он прыгнул нелепо - не трюк и не сальто.
Он книг не писал, он писал на асфальте.
Рваное тело
Незрело, неспело.
Первое дело - последнее дело.
Манит их дева, ранит их демон.
Сумрачно. Бомбой свалилось на грудь
Площади. Словно бы дернулось вглубь
И застыло. Оркестр был чуден... и глух
К мольбе запрокинутых резаных рук.
Январево. Город был бешено бел.
"Ты к этому дому привыкнуть успел", -
рыдала семья. Но мужчина с петлей
Лежал, улыбаясь улыбкой чужой.
1986 г.
Товар пленительного счастья
Ты лучше выдумать не мог.
На костылях старушки мчатся
И животы сбивают с ног.
И словно зверь многоголовый
За чем-то очередь стоит,
Как будто зуд ее голодный
Товар желанный утолит.
На костылях старушки мчатся
В остервенелом полусне,
Чтоб никогда не просыпаться,
Здесь прячут истину в вине.
И ничего не прячут в пиве.
Выходит нищий из пивной,
Выходит пьяный и счастливый
И машет воблой золотой.
1987 г.
Если хочешь, учись начинаться во сне.
Если можешь, расти на чужие следы.
А не хочешь, живи в промежутках беды.
А не можешь, мешай теплый сумрак в вине.
И за званье платить неизведанным брось.
Спрячь за скудностью окон чистейший бокал,
Чтоб распятый на стенке печальный Христос
Ни за что, никогда, ни о чем не узнал.
Скулы комнаты сдавит простуженный день,
А потом неподвижность едва ль встрепенется.
Ты никто, незачем, никуда и нигде.
Ты конечен. И вечность тебя не коснется.
Если веришь, рискуй возгораться в тепле.
Если знаешь, попробуй другое пространство.
А не хочешь, лиши пустоту постоянства.
А не можешь, закат разводи в хрустале.
И каких-то гостей откровения слей
В мутноватый зрачок, в равнодушье стекла,
И с холодной беспечностью выпить сумей
Их печаль - не твое. Их слова, что зола.
Неуслышанный дважды умеет молчать,
Но умение верить уже не вернется.
Не страдай тем, чего не успеешь зачать.
Стоит ли, если вечность тебя не коснется?
Если видишь, то знай, что не то, что на дне.
Если слышишь, то чувствуй, что это иное.
А не хочешь, живи тем, что рядом с тобой.
А не можешь, забудь - это есть и во мне.
Синей стрелкой наверх не укажется путь,
Потому что она никогда не проснется.
В этом весь ее ужас и вся ее суть
И намеки на ту, что тебя не коснется.
Белый зверь не зашел, постояв у крыльца.
Путь в твой призрачный дом диким лесом порос.
И покинул свой крест изумленный Христос,
Наконец окунувшись в твой взгляд до конца.
И растаяло солнце в безразличье болот,
И река утопилась, лишившись начал.
Сделай так: если кто-то к тебе подойдет,
Чтобы он никогда ни о чем не узнал.
Пусть хрустальный бокал чуть коснется лица,
Пусть затравленный вечер ему улыбнется,
Чтобы он не успел испугаться конца
И подумать о той, что его не коснется.
1989 г.
Самоубийство
Тело несут.
Разомкнуто утро.
Тело несут.
Тело не соль.
Тело не суть,
Тем паче на третьи сутки.
Гостей выпроваживай, свечи туши,
Ищи откровения мертвой души.
Разрой под подушкой бесценный тайник.
В нем зеркало. И перед ним ты поник.
Там, где сам себя ты увидеть спешил,
Стоит твой двойник.
Ты крикнешь: «Не верю!» Ты крикнешь: «Не я!
На шее моей не сомкнулась петля.
Пиджак же и галстук похожи. И мой
Ребенок кричит. Только месяц другой.»
Январево. Город был бешено бел.
А ты лишь спокойный как кукла висел.
Был виден сквозь окна огромный сугроб
И черный по белому маленький гроб.
Ты крикнешь: «Не верю!» Ты крикнешь: «Не я!
На шее моей не сомкнулась петля.
Все то же, все так же, но месяц другой.
Кто это с петлей?»
Вот дом и ему одного мертвеца
Достаточно. Что же, беги до конца.
Беги же, беги же осматривать дом.
Ты будешь жить в нем.
Ты все оживишь в нем. Он - каменный гость,
Грустил в своем доме, вбивал в стену гвоздь.
Он крепость веревки проверил, связав
Мадонну Сикстинскую, шею и шарф.
Не вышло. Но чтобы исполнить каприз
Окно раскрывает и прыгает вниз.
Он прыгнул нелепо - не трюк и не сальто.
Он книг не писал, он писал на асфальте.
Рваное тело
Незрело, неспело.
Первое дело - последнее дело.
Манит их дева, ранит их демон.
Сумрачно. Бомбой свалилось на грудь
Площади. Словно бы дернулось вглубь
И застыло. Оркестр был чуден... и глух
К мольбе запрокинутых резаных рук.
Январево. Город был бешено бел.
"Ты к этому дому привыкнуть успел", -
рыдала семья. Но мужчина с петлей
Лежал, улыбаясь улыбкой чужой.
1986 г.
Товар пленительного счастья
Ты лучше выдумать не мог.
На костылях старушки мчатся
И животы сбивают с ног.
И словно зверь многоголовый
За чем-то очередь стоит,
Как будто зуд ее голодный
Товар желанный утолит.
На костылях старушки мчатся
В остервенелом полусне,
Чтоб никогда не просыпаться,
Здесь прячут истину в вине.
И ничего не прячут в пиве.
Выходит нищий из пивной,
Выходит пьяный и счастливый
И машет воблой золотой.
1987 г.
Витухновской же:
Данные об аресте
Я в камере и во мраке.
И карма моя в ремарках.
И мама моя в кармашке
Носила свой "Голый завтрак".
В стране, где туманны транки,
Где танке, как в банке розы,
Где каждый сидит на джанке
И каждый себе Берроуз.
Где джанк — каждый икс и игрек
И где гражданин продажен,
Где даже ужасный кризис
Как тигр ручной не страшен.
Моя фамилия — крестик.
Я слов никаких не знаю.
Я данными об аресте
Весь космос обозначаю.
Даю отпечатки пальцев.
Я вечно ловлюсь с поличным.
Лицо превращаю в панцирь.
Пальто обращаю в личность.
Зачатки своих останков
Оставлю и сам не скроюсь.
Сижу, как сидят на джанке.
Пишу, как писал Берроуз.
Замру. Не разрушу стены.
Нарушу законы резко.
Пол и возраст: растенье.
Данные об аресте.
Данные об аресте.
Средства мои банальны.
Данные об аресте.
Надо национальность?
От роду я уродец.
Дрался, дурак, по пьянке.
Профессия — У.Берроуз.
Образование — в джанке.
Каждый хоть раз, да, тоже
Также дрожал на месте
И порождал похоже
Данные об аресте.
1997 г.
Данные об аресте
Я в камере и во мраке.
И карма моя в ремарках.
И мама моя в кармашке
Носила свой "Голый завтрак".
В стране, где туманны транки,
Где танке, как в банке розы,
Где каждый сидит на джанке
И каждый себе Берроуз.
Где джанк — каждый икс и игрек
И где гражданин продажен,
Где даже ужасный кризис
Как тигр ручной не страшен.
Моя фамилия — крестик.
Я слов никаких не знаю.
Я данными об аресте
Весь космос обозначаю.
Даю отпечатки пальцев.
Я вечно ловлюсь с поличным.
Лицо превращаю в панцирь.
Пальто обращаю в личность.
Зачатки своих останков
Оставлю и сам не скроюсь.
Сижу, как сидят на джанке.
Пишу, как писал Берроуз.
Замру. Не разрушу стены.
Нарушу законы резко.
Пол и возраст: растенье.
Данные об аресте.
Данные об аресте.
Средства мои банальны.
Данные об аресте.
Надо национальность?
От роду я уродец.
Дрался, дурак, по пьянке.
Профессия — У.Берроуз.
Образование — в джанке.
Каждый хоть раз, да, тоже
Также дрожал на месте
И порождал похоже
Данные об аресте.
1997 г.
ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ АБСТРАКЦИЯ Уильям Блейк
Была бы жалость на земле едва ли,
Не доводи мы ближних до сумы.
И милосердья люди бы не знали,
Будь и другие счастливы, как мы.
Покой и мир хранит взаимный страх.
И себялюбье властвует на свете
И вот жестокость, скрытая впотьмах,
На перекрестках расставляет сети.
Святого страха якобы полна,
Слезами грудь земли поит она.
И скоро под ее зловещей сенью
Ростки пускает кроткое смиренье.
Его покров зеленый распростер
Над всей землей мистический шатер.
И тайный червь, мертвящий все живое,
Питается таинственной листвою.
Оно приносит людям каждый год
Обмана сочный и румяный плод.
И в гуще листьев, темной и тлетворной,
Невидимо гнездится ворон черный.
Все наши боги неба и земли
Искали это дерево от века.
Но отыскать доныне не могли:
Оно растет в мозгу у человека.
Была бы жалость на земле едва ли,
Не доводи мы ближних до сумы.
И милосердья люди бы не знали,
Будь и другие счастливы, как мы.
Покой и мир хранит взаимный страх.
И себялюбье властвует на свете
И вот жестокость, скрытая впотьмах,
На перекрестках расставляет сети.
Святого страха якобы полна,
Слезами грудь земли поит она.
И скоро под ее зловещей сенью
Ростки пускает кроткое смиренье.
Его покров зеленый распростер
Над всей землей мистический шатер.
И тайный червь, мертвящий все живое,
Питается таинственной листвою.
Оно приносит людям каждый год
Обмана сочный и румяный плод.
И в гуще листьев, темной и тлетворной,
Невидимо гнездится ворон черный.
Все наши боги неба и земли
Искали это дерево от века.
Но отыскать доныне не могли:
Оно растет в мозгу у человека.
Марина Цветаева
ГЕРМАНИИ
О, дева всех румянее
Среди зеленых гор -
Германия!
Германия!
Германия!
Позор!
Полкарты прикарманила,
Астральная душа!
Встарь - сказками туманила,
Днесь - танками пошла.
Пред чешскою крестьянкою -
Не опускаешь вежд,
Прокатываясь танками
По ржи ее надежд?
Пред горестью безмерною
Сей маленькой страны,
Что чувствуете, Германы:
Германии сыны??
О мания! О мумия
Величия!
Сгоришь,
Германия!
Безумие,
Безумие
Творишь!
С объятьями удавьими
Расправится силач!
За здравие, Моравия!
Словакия, словачь!
В хрустальное подземие
Уйдя - готовь удар:
Богемия!
Богемия!
Богемия!
Наздар!
9-10 апреля 1939
Самуил Маршак
Мы знаем: время растяжимо.
Оно зависит от того,
Какого рода содержимым
Вы наполняете его.
Бывают у него застои,
А иногда оно течет
Ненагруженное, пустое,
Часов и дней напрасный счет.
Пусть равномерны промежутки,
Что разделяют наши сутки,
Но, положив их на весы,
Находим долгие минутки
И очень краткие часы.
Мы знаем: время растяжимо.
Оно зависит от того,
Какого рода содержимым
Вы наполняете его.
Бывают у него застои,
А иногда оно течет
Ненагруженное, пустое,
Часов и дней напрасный счет.
Пусть равномерны промежутки,
Что разделяют наши сутки,
Но, положив их на весы,
Находим долгие минутки
И очень краткие часы.
Самуил Маршак
Все то, чего коснется человек,
Приобретает нечто человечье.
Вот этот дом, нам прослуживший век,
Почти умеет пользоваться речью.
Мосты и переулки говорят.
Беседуют между собой балконы.
И у платформы, выстроившись в ряд,
Так много сердцу говорят вагоны.
Давно стихами говорит Нева.
Страницей Гоголя ложится Невский.
Весь Летний сад - Онегина глава.
О Блоке вспоминают Острова,
А по Разъезжей бродит Достоевский.
Сегодня старый маленький вокзал,
Откуда путь идет к финляндским скалам,
Мне молчаливо повесть рассказал
О том, кто речь держал перед вокзалом.
А там еще живет петровский век,
В углу между Фонтанкой и Невою...
Все то, чего коснется человек,
Озарено его душой живою.
Все то, чего коснется человек,
Приобретает нечто человечье.
Вот этот дом, нам прослуживший век,
Почти умеет пользоваться речью.
Мосты и переулки говорят.
Беседуют между собой балконы.
И у платформы, выстроившись в ряд,
Так много сердцу говорят вагоны.
Давно стихами говорит Нева.
Страницей Гоголя ложится Невский.
Весь Летний сад - Онегина глава.
О Блоке вспоминают Острова,
А по Разъезжей бродит Достоевский.
Сегодня старый маленький вокзал,
Откуда путь идет к финляндским скалам,
Мне молчаливо повесть рассказал
О том, кто речь держал перед вокзалом.
А там еще живет петровский век,
В углу между Фонтанкой и Невою...
Все то, чего коснется человек,
Озарено его душой живою.
Вл. Высоцкий
* * *
А мы живем в мертвящей пустоте,-
Попробуй надави - так брызнет гноем,-
И страх мертвящий заглушаем воем -
И те, что первые, и люди, что в хвосте.
И обязательные жертвоприношенья,
Отцами нашими воспетые не раз,
Печать поставили на наше поколенье -
Лишили разума и памяти и глаз.
1979 или 1980
* * *
А мы живем в мертвящей пустоте,-
Попробуй надави - так брызнет гноем,-
И страх мертвящий заглушаем воем -
И те, что первые, и люди, что в хвосте.
И обязательные жертвоприношенья,
Отцами нашими воспетые не раз,
Печать поставили на наше поколенье -
Лишили разума и памяти и глаз.
1979 или 1980
Вл. Высоцкий
* * *
Вот в набат забили:
Или праздник, или
Надвигается, как встарь,
чума.
Заглушая лиру,
Звон идет по миру,-
Может быть, сошел звонарь
с ума?
Следом за тем погребальным набатом
Страх овладеет сестрою и братом.
Съёжимся мы под ногами чумы,
Путь уступая гробам и солдатам.
Нет, звонарь не болен!-
Видно с колоколен,
Как печатает шаги
судьба,
И чернеют угли
Там, где были джунгли,
Тупо топчут сапоги
хлеба.
Выход один беднякам и богатым -
Смерть. Это самый бесстрастный анатом.
Все мы равны перед ликом войны,
Только привычней чуть-чуть - азиатам.
Не в леса одета
Бедная планета,
Нет,- огнем согрета мать-
Земля!
А когда остынет -
Станет мир пустыней.
Вновь придется начинать
с нуля.
Всех нас зовут зазывалы из пекла
Выпить на празднике пыли и пепла,
Потанцевать с одноглазым циклопом,
Понаблюдать за Всемирным Потопом.
Не во сне все это,
Это близко где-то -
Запах тленья, черный дым
и гарь.
Звон все глуше: видно,
Сверху лучше видно -
Стал от ужаса седым
звонарь.
Бей же, звонарь, разбуди полусонных!
Предупреди беззаботных влюбленных,
Что хорошо будет в мире сожженном
Лишь мертвецам и еще нерожденным.
1973
Вл. Высоцкий
* * *
Красивых любят чаще и прилежней,
Веселых любят меньше, но быстрей, -
И молчаливых любят, только реже,
Зато уж если любят, то сильней.
Не кричи нежных слов, не кричи,
До поры подержи их в неволе, -
Пусть кричат пароходы в ночи,
Ну а ты промолчи, промолчи, -
Поспешишь - и ищи ветра в поле.
Она читает грустные романы, -
Ну пусть сравнит, и ты доверься ей, -
Ведь появились черные тюльпаны -
Чтобы казались белые белей.
Не кричи нежных слов, не кричи,
До поры подержи их в неволе, -
Пусть кричат пароходы в ночи,
Ну а ты промолчи, промолчи, -
Поспешишь - и ищи ветра в поле.
Слова бегут, им тесно - ну и что же! -
Ты никогда не бойся опоздать.
Их много - слов, но все же если можешь -
Скажи, когда не можешь не сказать.
Не кричи нежных слов, не кричи,
До поры подержи их в неволе, -
Пусть кричат пароходы в ночи,
Ну а ты промолчи, промолчи, -
Поспешишь - и ищи ветра в поле.
1968
Green sleeves and tartan ties
Mark my true love where she lies;
I'll be at her or she rise,
My fiddle and I thegither,-
Be it by the chrystal burn,
Be it by the mill-white thorn,
I shall rouse her in the morn,
My fiddle and I thegither.-
Alas, my love, you do me wrong,
You treat me so discourtesly
When I have loved you so strong
Delighting in your company.
Ref. Green Sleeves, you are all my joy,
Green Sleeves, you are all my life,
Green Sleeves, you're my heart of gold
And you are my lady of green sleeves.
I have been ready at your hand
To grant whatever you would crave,
I have both wagered life and land
Your love and good will for to have.
I bought thee curclets to thy head
That were wrought fine and gallantly,
I kept thee both at board and bed
Which coast my purse well favouredly.
Thy gown as of the grassy green,
Thy sleeves of satin handing by,
Which made thee be our Harvest Queen,
And yet thou wouldest not love me.
Ref. Green Sleeves - now farewell, adieu
God I pray to prosper thee
For I am still thy lover true
Come once again and love
Alas, my love, you do me wrong
To cast me out so discourtesly
When I have loved you so strong
Delighting in your company
Ref. Green Sleeves was my delight
Green Sleeves was my heart of gold
Green Sleeves was my lady's love
And who but my lady loves me
Mark my true love where she lies;
I'll be at her or she rise,
My fiddle and I thegither,-
Be it by the chrystal burn,
Be it by the mill-white thorn,
I shall rouse her in the morn,
My fiddle and I thegither.-
Alas, my love, you do me wrong,
You treat me so discourtesly
When I have loved you so strong
Delighting in your company.
Ref. Green Sleeves, you are all my joy,
Green Sleeves, you are all my life,
Green Sleeves, you're my heart of gold
And you are my lady of green sleeves.
I have been ready at your hand
To grant whatever you would crave,
I have both wagered life and land
Your love and good will for to have.
I bought thee curclets to thy head
That were wrought fine and gallantly,
I kept thee both at board and bed
Which coast my purse well favouredly.
Thy gown as of the grassy green,
Thy sleeves of satin handing by,
Which made thee be our Harvest Queen,
And yet thou wouldest not love me.
Ref. Green Sleeves - now farewell, adieu
God I pray to prosper thee
For I am still thy lover true
Come once again and love
Alas, my love, you do me wrong
To cast me out so discourtesly
When I have loved you so strong
Delighting in your company
Ref. Green Sleeves was my delight
Green Sleeves was my heart of gold
Green Sleeves was my lady's love
And who but my lady loves me
Янус
Джедай
Светлана Янтарь
Добровольная грешность...
Руки...
Доверья тёплые нити...
Дотроньтесь...
Почувствуйте...
Разбудите...
Я буду послушным стекающим воском...
Плодородным холстом...
Жадным наброском.
Вы смело вели меня в зыбкие дали...
На обрывах крутых меня страховали...
Смотрели в моё беспокойное тело...
Я всё разрешала...
Я так не умела...
Я так не дышала...
И уже не ждала...
Почти не мечтала...
Почти не жила.
Руки...
чувственный мост...
что ведёт сердце к сердцу...
Руки...
приоткрыли души моей дверцу...
Я задыхалась от ваших касаний...
вы превзошли грань словесных признаний...
Не упускайте меня...
Не гоните...
Разум на ключ...
Безумье творите.
Я допускаю...
Я разрешаю...
Я всё смогу...
Я не скрываю...
Да,я готова...
Да,не напрасно...
Да,не прилично...
И очень опасно...
Но ради Бога...
Не прекращайте...
Всё то что умеете...
Ну же!!!
Отдайте!!!
Я рассчитаю все ваши движенья...
Раз...
только ваша
Два...
без смущенья
Три...
до конца
Четыре...
стон в небо
Пять...
до нельзя
Шесть....
там где не был
Семь....
море влаги
Восемь...
так сильно
Девять...
я сбилась
Десять...
бессильна.
Испила до дна...
Вашу грубую нежность...
В запахе рук....
Добровольная грешность....
Добровольная грешность...
Руки...
Доверья тёплые нити...
Дотроньтесь...
Почувствуйте...
Разбудите...
Я буду послушным стекающим воском...
Плодородным холстом...
Жадным наброском.
Вы смело вели меня в зыбкие дали...
На обрывах крутых меня страховали...
Смотрели в моё беспокойное тело...
Я всё разрешала...
Я так не умела...
Я так не дышала...
И уже не ждала...
Почти не мечтала...
Почти не жила.
Руки...
чувственный мост...
что ведёт сердце к сердцу...
Руки...
приоткрыли души моей дверцу...
Я задыхалась от ваших касаний...
вы превзошли грань словесных признаний...
Не упускайте меня...
Не гоните...
Разум на ключ...
Безумье творите.
Я допускаю...
Я разрешаю...
Я всё смогу...
Я не скрываю...
Да,я готова...
Да,не напрасно...
Да,не прилично...
И очень опасно...
Но ради Бога...
Не прекращайте...
Всё то что умеете...
Ну же!!!
Отдайте!!!
Я рассчитаю все ваши движенья...
Раз...
только ваша
Два...
без смущенья
Три...
до конца
Четыре...
стон в небо
Пять...
до нельзя
Шесть....
там где не был
Семь....
море влаги
Восемь...
так сильно
Девять...
я сбилась
Десять...
бессильна.
Испила до дна...
Вашу грубую нежность...
В запахе рук....
Добровольная грешность....
Rzay
Дистрибьютор добра
А мп3 нету? А то ни разу не слышал.Если не путаю "Зеленые рукава" приписывали ажно самому Генриху Восьмому
Хитовая вещица. Кто только не обыгрывал:
http://www.cdonpc.ru/album/22800/Greensleeves/
http://www.cdonpc.ru/album/22800/Greensleeves/
...в отличие от многих мужчинРедко когда женщины-поэтессы пишут что-то путное - и не про секс. А про секс - это они всегда пожалуйста! Видать единственная сфера человеческой деятельности, в которой они достаточно компетентны.
У Праттчетта в "Патриоте" старуха объясняла девицам у фонтана, почему мужчины предпочитают им войну, на которой калечат и убивают. "Война всегда молода. А хорошая битва может длиться несколько дней..."