Итак, подтверждаю цитатами.
Насколько я себе представляю, точка зрения Лукана на то, кто прав и кто виноват в этой войне, менялась в следующем диапазоне:
От:
Цезарь не может признать кого бы то ни было - первым,
Равных не терпит Помпей. В чьем оружии более права,
Ведать грешно.
(I, 125-127)
До:
Вот уж Помпея орлы на вершину вала взлетают:
С ними вселенной опять доступным становится право!
(VI, 138-139)
(о сражении под Диррахием)
Мне тут вчера нечем было заняться, я немного посчитала употребление слов "преступление", "злодейство", "злодеяние", "грех", "беззаконие" применительно к действиям партии Помпея, к действиям партии Цезаря и к гражданской войне вообще, в целом. Вот что получилось.
В первой книге соответственно 2:0:6
Во второй 0:1:5
В третьей 0:4:3
В четвертой 6:1:5 (это единственный случай, когда партия Помпея столь строго осуждается - в связи с действиями Афрания в Испании)
В пятой 1:12:2 (!)
В шестой 2:2:1
В седьмой 2:14:8
В остальных эти слова употребляются преимущественно для обозначения действий египтян по отношению к Помпею, если это исключить, то общее соотношение для трех оставшихся книг будет 1:4:2
В целом по всей поэме 14 (Помпей):38(Цезарь):32(общее)
Как видите, один из претендентов явно хуже другого.
Теперь подробнее по поводу Цезаря. Вот несколько цитат:
(слова Цезаря о Массилии)
Как ненасытный огонь, не встречая препятствия, гаснет
Так мне вредит недостаток врагов; я считаю ущербом,
Если не вспыхнет мятеж, с которым могли бы мы сладить.
III, 364-366
(во время бунта солдат Цезаря)
…он вовсе не ждал, чтоб страсти остыли:
Нет, он застигнуть спешит их ярость в самом разгаре!
Не отказал бы он им в разграблении города, храмов,
Дал бы тарпейский чертог Юпитера, вверг бы в бесчестье
Жен, матерей и Сенат.
V, 303-307.
Подлинно, консул какой сумел бы отметить достойней
Черный Фарсалии год?
V, 391-392
(Сам Цезарь говорит о себе, во время неудачной переправы на лодке через Адриатику)
Мой растерзанный труп утаите
В темной пучине морской; да не будет костра иль кургана,
Лишь бы я - ужас внушал, и весь мир меня ждал содрогаясь.
(V, 670-671)
Ты же каких Эвменид и каких богов преступленья,
Цезарь, на счастье созвал? Владык ли стигийского царства
Иль преисподней грехи, иль сокрытые ужасы ночи?
Лютый - ты клятвы давал - вести этот бой нечестивый.
(VII, 168-171)
От проволочек устав и сгорая жаждою власти,
Срок небольшой гражданской войны проклинал он как слишком
Медленный способ злодейств.
(VII, 240-242)
(А дальше там ему еще приписывается "жгучая жажда убийства")
Цезарь, народных страстей и неистовых бурь поджигатель,
Чтоб ни единая часть от злодейств не устала, обходит
Строй свой повсюду, в войсках разжигая палящее пламя.
(…) И везде, где только проходит, -
Словно Беллона, чей бич обагренный хлещет повсюду,
Или как Марс, кто свирепо вперед подгоняет бистонов
В миг, когда бег колесниц смущает эгидой Паллада, -
Всюду рождается мрак убийств и злодейства.
(VII, 557-572)
Он запретил народ истреблять, на Сенат указуя:
Знает, где кровь страны, кто является сердцем законов,
Как ему Рим захватить, где свободу последнюю мира
Легче всего уязвить.
(VII, 578-581)
(это к вопросу о милосердии)
(О Бруте)
О, государства краса! О, последняя ставка Сената!
(…) Тщетно
Ищешь ты Цезаря грудь: еще не достиг он вершины
Власти, еще не попрал законов и прав человека,
Чтоб заслужить у коварной судьбы столь почетную гибель:
Пусть он живет и царит, чтоб жертвою Брута свалиться!
(VII, 589-596)
(Предполагается, что к моменту мартовских ид он все перечисленное уже проделал)
В час, когда утренний луч озарил Фарсалии трупы, -
Вид ее грозный не смог отвратить от смертного поля
Жадных очей. Он на реки глядел, текущие кровью
И на холмы мертвецов, высотою равные горам.
Видел убитых тела, гниющие горами всюду, -
Войско Помпея считал; и для пира велел приготовить
Место, откуда бы мог черты и dнешность лежащих
Распознавать: хорошо земли эмафийской не видеть,
Взглядом скользя по полям, укрытым побоищем плотно!
Видит он в этой крови всевышних своих и Фортуну:
И, одержим, - чтоб продлить желанное зрелище бойни,
Трупы сжигать на кострах запретил и к преступному небу
Смрад эмафийский вознес. Пунийцем встарь погребенный
Консул, и общий костер, зажженный ливийцами в Каннах
Не дал примера ему - соблюдать человека обычай
По отношенью к врагу.
(VII, 787-802)
(По-моему, это не менее тяжкое обвинение, чем некромантия, приписанная Сексту)
(о погребении Помпея)
И это - Великого гробом
Хочешь, Фортуна, ты звать? Этот камень тестю приятней,
Чем безмогильная смерть!
(VIII, 793-795)
Также и ты, о Рим, хоть лютому ныне тиранну
Храмы воздвиг - ты еще не искал Помпеева пепла,
Славная тень в изгнанье досель!
(VIII, 835-837)
(Это, кстати, к вопросу о том, действительно ли при Августе память Помпея чтили не меньше, чем память Цезаря)
(Цезарь в Египте)
Цезарь, увидев сей дар, не стал выражать порицанья,
Не отвратил он очей: смотрел, пока не поверил;
Но, убедившись, он счел, что может теперь безопасно
Тестем исправнейшим стать: притворные слезы он пролил,
Выдавил горестный стон из охваченной радостью груди -
Не в состоянии скрыть иначе, как только слезами,
Полнивший душу восторг, и большую услугу тиранна
Он умалил, предпочтя оплакивать голову зятя,
Нежели быть должником. Кто топтал сенаторов трупы,
Не изменяясь в лице, кто смотрел с сухими глазами
На эмафийский разгром - одному лишь не смеет Великий
В плаче тебе отказать! О рока лютейшая прихоть!
Разве против того, кто тобою оплакан, не вел ты,
Цезарь, преступной войны? Не связь семейная с зятем
Трогает так, не дочь и не внук скорбеть заставляют;
Думаешь ты племена, влюбленные в имя Помпея,
Этим в свой стан заманить. Быть может, зависть к тиранну
Переполняет тебя, ты горюешь, что тело Помпея
Кто-то другой, пленивши, пронзил, ты сетуешь горько,
Что ускользнула и месть, и ты, победитель надменный,
Права над зятем лишен. Но какое б тебя побужденье
Не заставляло рыдать - оно чуждо высокому чувству.
(IX, 1035-1056)
Царство ли Лага падет, покорившись оружию Рима,
Или мемфисский клинок победителю голову срубит,
Как побежденному снял? Твоя тень помогала, Великий
Тестю; и маны твои его охраняли от смерти,
Чтобы и после тебя не любили латиняне Нила.
(X, 4-8)
(А вот если бы египтяне убили Цезаря - римляне их тут же горячо полюбили бы)
Кто ж тебе любовь не простит, безумный Антоний,
Если и Цезаря грудь, суровую, пламя палило?
Если безумьем своим, своей необузданной страстью
В том же дворце, где еще обитали маны Помпея,
Этот развратник, в крови фессалийских побоищ, любовью
Стал заниматься меж дел и смешал с военной заботой
И недозволенный блуд, и потомство помимо супруги?
Стыд и позор! Помпея забыв, от матери скверной
Братьев он Юлии дал; он врагам разбитым дозволил
Силы копить в отдаленном краю ливийского царства,
В нильской любви терял драгоценное время,
Фарос решил подарить, не себе его взять победивши!
(X, 70-81)
В общем, ужас, летящий на крыльях ночи. Поджигатель мятежа, кровожадный злодей, жестокий тиран, садист, лицемер и развратник, объект всеобщей ненависти. Законченная сволочь. Я понимаю, конечно, что это избирательное цитирование, но, согласитесь, впечатляет. Я не думаю, что именно таким был образ Цезаря, официально одобренный августовской цензурой.
Впрочем, даже оставим Цезаря. В конце концов, мне очень трудно себе такое представить, но чисто теоретически Нерон мог заявить: "Да, вот посмотрите, каким гадом был этот Цезарь! Зато я - белый и пушистый. Сравните и оцените разницу."
Вот как Лукан оценивает результаты гражданской войны и состояние государства:
(О сопротивлении Массилии)
Как славно - препятствовать судьбам!
Как хорошо, что, спеша властелина поставить над миром,
Дни эти там потеряла судьба!
III, 392-394
(после вступления Цезаря в Рим)
Лживая речь, которою мы владык обольщаем
Столько уж лет - впервые у нас зазвучала в то время.
V, 385-386
(о сражении под Диррахием)
До полного мира могла бы
Вылиться кровь гражданской войны. Но сам полководец
Ярость мечей удержал. От царей свободен и счастлив
Был бы ты, Рим, и прав не лишен, когда б на том поле
Сулла тогда победил. О горе, о вечное горе!
(…)
День этот стал бы, о Рим, последним днем твоих бедствий:
С ним из судьбины твоей могла Фарсалия выпасть.
(VI, 299-303)
И, уходя от гражданских злодейств, безвозвратно Свобода
Скрылась за Тигр и за Рейн: столько раз претерпев наши казни,
Нас позабыла она, германцам и скифам отныне
Благо свое подает, на Авзонию больше не смотрит!
Я бы хотел, чтоб ее не знавали наши народы!
С дней, когда Ромул набил свои стены отъявленным сбродом,
Их не к добру заложив при зловещем коршуне лета, -
До фессалийской резни, о Рим, тебе быть бы в неволе!
Жалуюсь я на Брута, судьба! Что пользы на было
Свято законы хранить, по консулам годы считая?
Персы счастливее нас, и арабы, и земли Востока,
Так как влачили свой рок под вечной державой тираннов,
Жребий наш - худший из всех царям подвластных народов,
Ибо нам рабство - позор!
(VII, 432-445)
Нас одолели мечи, чтобы в рабстве мы ввек пребывали.
Чем заслужил наш внук иль далекое внуков потомство
Свет увидать при царях! (…)
Рожденным после той битвы
Дай же и сил для борьбы, коль дала господина, Фортуна!
(VII, 641-646)
(речь Потина к Птолемею)
Скипетров сила падет, коль захочет она справедливость
Взвешивать: чести закон разрушает твердыни тираннов.
Только свобода греха ненавистную власть защищает,
Только разнузданный меч! Без возмездья творятся насилья
Только пока их творят. Кто хочет блюсти благочестье -
Пусть покидает престол: добродетель и власть несовместны.
(VIII, 489-494)
(не думаю, что Лукан здесь имел в виду только и исключительно Египет)
В общем - рабство, позор и великая трагедия для государства. И надо с этим бороться. Вот это уж точно никак не вписывается в рамки цензуры: хоть августовской, хоть нероновской, хоть какой угодно. Человек, осмелившийся написать такое, вряд ли стал бы намеренно искажать образ Секста Помпея в угоду этой цензуре. Он мог бы позволить себе написать о нем все, что угодно. Полагаю, Лукан искренне считал Секста Помпея нехорошим человеком.
