Скончался в тангутском городе Турмэгэй Балгасун на 66-м году жизни в год огня-свиньи в шестнадцатый день последнего весеннего месяца. Когда возвращались обратно, положив на одноколку его царственные останки, то Хилугэтэй Багатур словословил:
“Ты отлетел, обернувшись крылом парящего ястреба,
Государь мой! Неужели ты грузом стал повозки грохочущей?
Государь мой! Ты отлетел, как крыло ястреба, добычу хватающего,
Государь мой! Неужели ты грузом стал колесницы с вертящейся [осью]?
Государь мой! Ты отлетел, обернувшись крылом щебечущей птицы,
Государь мой!
Неужели ты грузом стал колесницы скрипящей?”
— так прославлял его. Когда же подошли к болотцу у склона горы Муна, то ступицы одноколки погрязли. Сорок пять аргамаков не смогли сдвинуть. Когда обеспокоился весь великий народ, то сунитский Хилугэтэй Багатур, преклонив колени, сказал:
“Волею синего вечного неба рожденный витязь, святой государь мой,
Весь великий народ свой покинул, ты в высоком рожденье своем.
Справедливостью основанная держава твоя,
Сыновья твои и жены, родившие их.
Родные земли и воды твои
— там ведь они.
В чистоте основанная держава твоя,
Силою собранный народ твой,
Любимые жены и сыновья твои
Золотые чертоги твои
— там ведь они.
На родине основанная держава твоя,
Узами соединенные с тобой жены и сыновья твои,
Издавна собранный народ твой,
Семья и родные твои
— там ведь они.
Все возрастающие народы твои,
Тебя омывавшие воды и снега твои,
Многочисленный монгольский народ твой,
Делюн Болдок на Ононе, родная земля твоя
— там ведь они.
Из челки гнедого жеребца сделанное знамя и сигнальные трубы твои,
В Кэрулэнской степи Арула, где ханом воссел,
Весь говорящий народ твой
— там ведь они.
Прежде созданья всего, тобою встреченная
Бортугэлджин-хатун твоя,
Земля Бургату-хан и воды твои,
Богурджи и Мухули, любимые други твои,
Вся великая держава и законы твои
— там ведь они.
Чудесно тебе повстречавшаяся Хулан хатун твоя,
Лютни и дудки и песни твои,
Все целиком народы твои,
Священные земли и воды твои
— там ведь они.
Из-за теплоты [долины] Харгуна-хан,
Из-за многочисленности чужого тангутского народа,
Из-за красы Гурбэлджин Гоа,
Ты отвернулся ли от своего старого монгольского народа, государь мой?
И хоть милостивая душа твоя покинула тело,
Все же вернем его, твой прах, драгоценной яшме подобный.
Покажем его твоей Бортугэлджин-хатун!
Покажем его всему твоему народу!
Когда так сказал, то хан-государь соблаговолил и одноколка, скрипя, двинулась. Весь народ возрадовался. До ханской великой земли провожали. С тех пор самый вечный прах его стал опорой для ханов и дзайсанов, стал святыней для всех, стал самыми вечными устоями, восьмью белыми юртами. Еще раньше, когда Эдзэн-богдо (Священный государь) шел здесь, то любовался местом Муна-хан и повеление сделал, и говорят, что это было причиной того, что теперь ступицы повозки погрязли. Среди многих народов распространились ложные, неверные слухи; там, говорят, похоронили рубашку, которую носил, и один чулок. Истинный же высочайший труп его, как говорят некоторые, похоронили на [горе] Бурхан Халдун. Другие же говорят, что похоронили его за Алтай-ханом, на южной стороне Кэнтэй-хана, в местности, называемой Ихэ Утэк.
