Имя лука (биОс) - жизнь (бИос), а дело - смерть.
Гераклит
Всеохватывающее виденье нового мирового порядка, первый великий теоретический синтез нового тысячелетия, второй Капитал, грандиозный социологический блеф в угоду американскому империализму, - этими и прочими эпитетами наградили сочинение Антонио Негри и Майкла Хардта “Империя” друзья и недруги авторов. Разумеется, читатель не обязан принимать на веру ни одну из оценок. Общество - загадочная стихия, пусть даже за последние 500 лет немало оригинальных умов высказали целое множество светлых (и темных) идей о природе общественного организма. Как знать, правы ли авторы Империи или их оппоненты?
Может быть, наш интерес к Империи - простая дань моде? Если даже и так, то не безынтересна попытка понять, от чего мода на эту книгу. Тогда, мы сможем кое-что уяснить и насчет современного мира. Ниже мы выскажем все, что думаем об этом сочинении, о его значении и смысле (лах). К сожалению, мы ограничены объемами, выделенными для публикации данного текста. Кроме того, мы самым решительным образом не заинтересованы в пересказе фундаментальной исследовательской работы. Поэтому остановимся лишь на том, что показалось нам наиболее существенным.
КТО ВЫ, ДОКТОР НЕГРИ?
Скажем честно, мы ничего не знаем о Майкле Хардте. А вот Антонио Негри - фигура известная и, можно даже сказать, культовая. Взлет Негри, как политического активиста приходится на начало 70х годов прошлого века и неразрывно связан с так называемым "операистским движением" (от итальянского "иль операйо" - рабочий). Операисты были единственными, кто сумел создать революционных организации фабричных рабочих в ходе общественного подъема в странах Запада в судьбоносное десятилетие между 1968 - 1978 гг. Вообще социальные выступления этого десятилетия обычно связываются исключительно со студенческими выступлениями, что неверно: во Франции в мае 1968 г прошла всеобщая стачка с участием 14 миллионов человек и захватами некоторых предприятий наемными работниками, были крупные рабочие выступления в последующие несколько лет в Италии, Португалии, Испании, Аргентине... Но почти все они контролировались профсоюзами, точнее их чиновниками, а так же бюрократией из различных партий - обычно социал-демократических и коммунистических. Последние объявляли и прекращали стачки, вели переговоры с работодателями якобы от имени работников. И только в Италии возникли организации фабричных рабочих, независимые от чиновников - рабочие собрания на крупнейших автомобильных заводах ФИАТа, Альфа Ромео и некоторых других. Эти собрания осуществляли прямую власть пролетариата на местах в тех пределах, в каких было возможно. Не доверяя буржуазным механизмам представительной демократии (когда кто-то, кого избрали в качестве представителя получает на определенный или неопределенный срок диктаторские полномочия и живет на деньги, собранные с общества, в свое удовольствие) они сами обсуждали и принимали решения, сами же их и осуществляя, сами добиваясь выполнения своих требований, устраивали акты саботажа, пытались инициировать крупные стачки, разрабатывали новые представления о революции и роли рабочего класса в обществе. Теория шла рука об руку с практикой, борьба за контроль над повседневной жизнью и осмысление происходящего слились в одно целое. Ну а это - самое страшное преступление в глазах ленинистов и социал-демократов всех мастей. Ведь “партейцы” и профчиновники считают рабочий класс быдлом, способным, в лучшем случае, на подчинение идейно продвинутым политическим лидерам (рабочие сами по себе способны лишь на тред-юнионизм, полагали Ленин и Троцкий, поэтому политическое и, шире, идейное сознание превносится в их борьбу многомудрыми политическими вождями). Последних рабочие просто били и выгоняли за пределы собраний.
Не желая подчинять рабочее время произволу бизнесменов, операисты (так они себя называли) пытались добиться введения гибкого графика труда - такого, какой выгоден самим работникам и приспособлен под их нужды, а не под нужды бизнесмена.
Пытаясь понять, что происходит на той или иной фабрике, операисты предпринимали так называемое "боевое исследование". Проще говоря, их активисты устраивались на фабрику, и пытались понять, чем собственно живут трудящиеся, как они видят сами свою жизнь в целом? ее перспективы? Исходя из результатов строилась политическая работа на данной фабрике. (Современным активистам большинства левацких равно как и анархистских групп совершенно недоступен данный способ общественного действия. Грозные потрясатели воздуха и чесатели языков, любители партийно-политических интриг и сколачивания принципиальных или же беспринципных альянсов из трех человек, любители поговорить о "верности революционному наследию", они совершенно не способны к тому, чем, собственно, и должны были бы заниматься - к прямому общению со своими сотрудниками и коллегами по работе, к созданию и расширению очагов своего идейного влияния на фабрике, в квартале и университете - и в ужасе шарахаются от подобной перспективы).
Не ограничиваясь стенами заводов, операисты пытались спроецировать свою активность и на городские кварталы. Революция, полагали они, начинается на фабриках, а затем приходит на улицу. Под их влиянием фабричная или же безработная молодежь создавала комитеты квартального самоуправления, захватывала товаров в супермаркетах, препятствовала полицейскому насилию в бедных кварталах и т.д.
Операистское движение объединяло высококвалифицированных рабочих из развитых промышленных регионов Северной Италиии и низкоквалифицированных выходцев из аграрного, полусельского, традиционного Юга. Характерно, что обе группы работников выдвигали требования уравнительного характера, между ними не было антагонизма или он, во всяком случае, преодолевался. Так движение стало социальной революцией в миниатюре, ее прообразом. Тотальная революция невозможна без объединения высоких технологий, позволяющих управлять сложными общественными системами (институтами) и простого чувства солидарности и взаимопомощи, культивируемого в традиционном мире местного сообщества - в небольшой сельской или городской общине (и сегодня значительная часть населения планеты обитатели подобного сообщества или же выходцы из него в первом поколении). Может быть понимание данного факта – главный урок, который можно извлечь из истории операизма.
Операисты разработали и свой собственный взгляд на развитие капиталистического производства, конечно в большой степени завязанный на идеи Маркса. По их мнению, кризисы капитализма связаны с сопротивлением наемных работников эксплуатации - открытого (забастовки, восстания), или же скрытого (саботаж, уклонение от труда, симуляция болезни и т.д.). По мере возрастания мощи рабочего класса возрастает сила его сопротивления и увеличиваются издержки капитала. Поэтому капитал прибегает к структурной перестройке производства: к внедрению новых технологий ("технологическое наступление на класс") и новых управленческих стратегий.
Идеи операистов оказали влияние на итальянское студенчество. Возникло молодежное движение "Аутономия Операйа" - "Рабочая Автономия", инициировавшее массовое протестное движение в ВУЗах. В 1977 г. стотысячная манифестации студентов в Риме прошла почти под полным контролем автономов (современные автономы и автономные анархисты представляют собой дегенерировавших идейных последователей Рабочей Автономии). Идейным вдохновителем РА и стал Антонио Негри.
Впрочем, не стоит идеализировать операистов. Будучи, самоуправляющимся движением работников, они парадоксальным образом разделяли ряд ленинистских мифов, в частности миф о необходимости построения революционной и авангардной партии. Правда, понимали эту партию скорее как союз рабочих собраний, чем как централизованную авторитарную структуру, наподобие КПСС. Защищая метод прямого действия, слияние политической и повседневной пролетарской борьбы на фабрике и в квартале, теории и практики, операисты тем не менее поддерживали (в той или иной степени) авторитарные национально-освободительные движения в Третьем мире, всевозможные палестинские фронты, чегеваристов, вьетконговцев и т.п. Истерический третьемирский патриотизм, карикатурный антиамериканизм, оправдывание диких преступлений маоистов в Китае и палестинских террористов в Израиле - все это не прошло и не могло пройти даром. (Добавим, что не являемся ни в малейшей степени защитниками террористической американской политики, или же гнусного сионистского режима в Палестине).
Оправдывая большевистское насилие, совершенное в прошлом, операисты часто совершали подобные действия и сами, атакуя не только буржуев и бюрократов, но и вообще любых идейных оппонентов. (Хорош коммунизм и хороша "Рабочая Власть", при которых всем недовольным буквально затыкают рот! Следует отличать самоуправление по воле большинства, при сохранении за меньшинством права критики и инициативного действия от затыкания ртов всем несогласным. Последнее, в сущности, и есть большевизм).
Революция 1968-1978 гг. потерпела поражение, сменившись контрреволюцией неолиберализма: тотальной приватизацией, гибкими графиками труда (привязанными не к потребностям работника, а к потребностям капиталиста) временной занятостью и громадной безработицей. Операистское движение было разгромленно массовыми репрессиями и окончательно добито падением социально-политической активности трудящихся. Настало время экономического выживания, вытеснения альтернативных капитализму идей и теорий в маргинальные зоны, лежащие вне путей общественного развития. Одним словом время полной политической, экономической, идеологической и культурной гегемонии правящих элит, контролирующих общественное пространство и время, процессы производства и власть.
Оставшиеся верными идеям молодости операисты (скорее из числа студентов и университетской интеллигенции, нежели из числа фабричных рабочих) попытались выработать новую теорию. Такую, которая позволила бы понять и объяснитьреальность, нащупать пути выхода из нее. Работы Карла-Хайнца Рота, Антонио Негри и некоторых других бывших операистов или же последователей близких к ним течений (французские и американские ультралевые, например Жиль Дове и Лорен Голднер) стали безусловным вкладом в сокровищницу современной антикапиталистической социально-революционной мысли. Не могут не привлечь внимания эти грандиозные попытки синтеза идей Маркса и Бакунина, Гегеля и Ницше, ранних утопических социалистов и сторонников франкфурстской социальной философии, мир-системного анализа в духе Валлерстайна и Амина и современной микроэкономики, операистских представлений о фабрики и старых анархо-синдикалистских традиций фабричного саботажа. Всего и не перечислишь. Сегодня мало кто, (а вернее - никто) из анархистов или ленинистов способен на такое глубокое теоретизирование. Тут тоже очевидная взаимосвязь - люди, пережившие мощный общественный подъем, а сверх того бывшие его активными и прямыми участнитками, не могут не относиться творческик миру который их окружает. Они чужды обломанному нытью, безволию, угрюмой импотенции. В то же время их анализ не свободен от всех тех пороков, которые несли в себе представляемые ими движения.
В “Империи” предпринимается попытка "широкого междисциплинарного изучения" общества с привлечением философских, экономических, политических, исторических, антропологических теорий и аргументов. Но как заметил современный итало-французский историк рабочего движения, операист и анархист Джанни Карацца, главная проблема подобных теорий в том, что они носят созерцательный характер (сколько бы не пытались их авторы утверждать обратное) и весьма далеки от принципов "боевого исследования". Сомнительно или, во всяком случае не доказано, что чистое созерцание, способно стать основой для творческой техники, преобразующей общество.
Вообще, говоря об идеях Негри следует иметь в виду всю историю операизма, с ее сильными и слабыми сторонами, прорывами, поражениями и противоречиями.
О ЧЕМ,СОБСТВЕННО, РЕЧЬ?
Мы живем, полагает Негри, в эпоху в эпоху заката и гибели Современности. Постепенно отходят в прошлое все атрибуты (свойства) Нового времени (модерна): империализм, колониализм, национальное государство. Исчезают, следовательно, нации и этносы. Размываются границы между политическим и экономическим, коммерческими корпорациями и государством, базисом и надстройкой, между институтами (школой, тюрьмой, армией, секретными службами, СМИ). Однако все вышесказанное отнюдь не означает, что наступает эпоха анархии или коммунизм. Гибель прежних структур господства ведет к формированию новых - гибридных. "Разрушение национального государства не отменяет суверенитет, а создает его заново". На смену нации пришла новая однородность и культурная унификация в планетарном масштабе, на смену империализму и национальному государству - Империя. Новый "постсовременный", идущий на смену реалиям Современности, Модерна, Нового времени, Индустриальной эпохе мир – соответственно является постсовременным, постиндустриальным, постмодернистским и виртуальным.
Как ни страшна Империя, то, что ей предшествовало - еще хуже. Ни в коем случае нельзя (если только вы стремитесь к свободе и солидарному равенству, к прямой демократии и коммунистическому принципу "от каждого по способностям, каждому по его потребностям") защищать институты и, в целом, мир прошлого. Это было бы реакцией. Отсюда между прочим следует, что антиглобализм, защищающий границы, национальное государство, отграничение местного рынка от потоков иностранной продукции и капитала, глубоко реакционен.
Негри остается в значительной степени последователем Маркса. Пока национальное государство прогрессивно - его надо терпеть, больше того, за него необходимо бороться. Когда же оно перестает играть прогрессивную роль, перестает быть локомотивом истории, следует оставить его на съедение волкам (в данном случае транснациональным корпорациям и другим механизмам имперского управления). То же самое верно и в отношение любых других институтов, элементов культуры, общественных явлений.
Такая аргументация в свою очередь привела к обвинениям Негри "в попустительстве и поддержке империализма" со стороны левых и правых поклонников Фиделя и Че, Саддама и Ким Чен Ира, Милошевича и Путина. Они обосновывают свою точку зрения тем, что национальное государство (особенно такое, как при Саддаме и Фиделе) отнюдь не исчерпало свою прогрессивную роль.
Мы далеки от симпатий ко всем вышеперечисленным тоталитарным государственно-капиталистическим режимам и их вождям. Ничего кроме террора, диктатуры, унизительного контроля над личностью, жестокой эксплуатации, бюрократии, концлагерей, засилья спецслужб, принудительной культурной унификации и этнических чисток (будь то резня шиитов и курдов в Ираке, албанцев в Косово, или чеченцев в Чечне) эти режимы и вожди миру не дали. А если б и дали еще что-то, то все равно не может быть никаких оправданий таким преступлениям. Чем скорее они погибнут, тем лучше, а по тем из них, кто уже гниет в могиле, мы не станем лить слезы. Вместе с тем, мы испытываем сильнейшее желание дистанцироваться от позиции Негри. Возможно, анализ Негри и его рассуждения об Империи разумны и интересны (мы бы не стали писать этот пространный текст, если бы думали иначе). Но мы совершенно иначе оцениваем мир.
Нам кажется, что все участники вышеозначенной дискуссии лукавят. Одни в силу тех или иных субъективных причин поддерживают саддамитов и фиделистов, другие рассуждают иначе. Но при этом и те и другие выдают свое мнение за следствие научного, строго объективного анализа. Впрочем, Негри никогда не высказывался в поддержку американской политики. Например 119 и войну в Афганистане он охарактеризовал как борьбу между "талибами нефти и талибами доллара".
Мы считаем, что субъективные предпочтения должны как можно меньше влиять на анализ окружающей действительности. Конечно, абсолютная объективность в процессе изучения общества невозможна. Ведь речь идет о людях, а не об амебах. Именно поэтому необходимо, насколько это возможно, спокойно анализировать реальность, преодолевая внутреннюю цензуру, которая запрещает фиксировать и исследовать неприятные факты. Факты есть факты и с ним ничего не поделаешь. Страусиное прятанье головы в песок, трусливое сокрытие обстоятельств дела, или, того хуже, объявление неудобных событий "белыми пятнами истории", а преступлений против человечества и соучастия в подавлении революций – “ошибками” - все эти приемы, увы, до сих пор в моде.
Когда речь идет о фактах и об исследовании их во взаимодействии, в их тотальности, т.е. об аналитике, следует сохранять максимальную объективность, насколько это вообще возможно. Но как только наступает момент для оценочных суждений - мы становимся абсолютно вольны во всем, что касается выражения человеческих чувств и предпочтений.
Общество представляет собой множество человеческих воль, взаимодействующих друг с другом. Речь идет, еще раз напомним, не о природных явлениях, не об амебах, а о живых, мыслящих и чувствующих существах, о тех, кто творит историю. "До тех пор, пока спят живые сознательные и созидательные силы истории, действуют бессознательные ее законы" - полагал русский социолог, Н.К.Михайловский. В тот момент, когда индивидуальные воли вступают в сознательное взаимодействие и договариваются о совместном управлении обществом, законы истории отступают, их действие прекращается. Анализ существующих фактов, таким образом, не носит характер абсолюта и его результаты не могут выступать в роли оценочных суждений. Анализ лишь может указать верную точку для приложения "сознательных сил общества", для их прямого действия или указать на обстоятельства, препятствующие собиранию этих сознательных сил в единый пучек. Анализ необходим для того, чтобы понять, как действуют современные механизмы угнетения - иначе их нельзя будет разрушить. А вот разговор о том, какие из систем угнетения являются более или менее "прогрессивными" и кого надо с этой точки зрения поддержать - Саддама или Буша - такой разговор с нашей точки зрения вообще лишен смысла. Больше того, это постыдный разговор.
Каждой эпохе, и если угодно, каждому региону, присуща своя, особая жестокость и боль, свои механизмы угнетения. И в каждой эпохе и в каждом пространстве обнаруживается целительная сила - сила сознательного сопротивления угнетенных, сила свободы и солидарности.
СОВРЕМЕННОСТЬ
По мнению Негри мы живем в Постсовременности. Однако, нам кажется, что это понятие не самостоятельно. Что такое постсовременность? Эпоха после современности? Вообще все, что связано с этим пост - модерном, индустриализмом, империализмом и т.д. - получается как бы без свойств. То ли терминология избрана неудачно, то ли все вышеуказанные явления лишены масштаба, который позволил бы им претендовать на самостоятельные роли (самостоятельной эпохи, цивилизации, общественного строя). Скорее уж они являются продолжением и, возможно, завершением предшествующего - современности (модерна), индустриализма, империализма. Они все как "поколение некст": те, о ком можно сказать только то, что они "после других". Существа без свойств. Причем ясно, что после них уже ничего не будет, реальность теряет свойства как таковые, стремиться к нулю, схлопывается, виртуализируется.
Видный современный социолог Зигмунд Бауман предпочитает говорить о позднесовременности. То есть Новое время еще не закончилось, а лишь вступило в свою позднюю, следовательно завершающую фазу. Таким образом, оба определения - постмодерн и поздний модерн - отнюдь не противоречат друг другу. Никакого разрыва с современностью, с эпохой Просвещения, с Новым временем, понятие "постмодерн" не содержит, что бы там не утверждали его изобретатели. Оно лишь указывает на развоплощение реальности, на ее виртуализацию, тогда как понятие "поздняя современность" - на завершение модерна. Косвенно, книга Негри служит доказательством вышеизложенных соображений. Тогда уместно начать изложение с вопроса, а что же такое современность, эпоха модерна.
Современность, для Негри - это не единое понятие, оно определяется по меньшей мере вдвух образах.
Первый образ (облик) современности это радикальный революционный процесс, восходящий к Ренессансу. Он “развивает знание и действие как научное эксперементирование и определяет стремление к демократической политике, ставя человека и желание центр истории… От ремесленика до астронома, от торговца до политика - везде новая жизнь перекраивает материю существования". Первоначальный импульс возник в эпоху Возрождения. "Между 1200 и 1600 гг. в Европе на пространствах, подвластных лишь купцам и армиям произошло нечто необычное. Люди объявили себя хозяевами собственной жизни, творцами общества и истории, создателями небес". Они унаследовали от Средневековья иерархическое виденье общества и метафизику, однако сумели передать последующими поколениям идею рационального поиска причин сущего и науку, убежденность в том, что история творится людьми, а общество есть продукт гражданского договора и активности. "В этот изначальный период особый тип мышления, родившегося одновременно в политике, науке, философии и богословии, демонстрирует радикализм сил, действующих в эпоху современности".
Вот три высказывания, иллюстрирующие данную идею. Первое принадлежит Николаю Кузанскому: "Размышление является движением интеллекта от quia est к quid est, и, поскольку quid est бесконечно удалено от quia est, оно никогда не остановится. Это движение доставляет немалое удовольствие, ибо оно - сама жизнь интеллекта; в этом оно находит свое удовольствие, ибо не вызывает усталости, но рождает тепло и свет". Второе принадлежит Пико делла Мирандолле: "Когда ты полагаешь Бога живым и ведающим, прежде всего смотри, чтобы жизнь и знания, приписываемые ему, были лишены всех этих недостатков... Вообрази также познание, которым бы все вместе познавалось бы совершеннейшим образом. Присовокупи и то, что познающий познает все это в себе, не ища вне себя познаваемую истину, что он сам есть истина". Третье Болвиллу: "Тот, кто по природе своей был просто человеком [homo], благодаря своему творческому дару становится дважды человеком - homohomo". Иными словами познающий человек подобен Богу, постигающему и творящему мироздание - если деятели Возрождения и не говорили так, то несомненно их мысль двигалась в данном направлении. Отсюда остается лишь шаг, до антропоцентризма Нового времени, до представления о природе, как о своего рода сложной (может быть бесконечно сложной) машине, управляемой естественными законами и о человеке, познающем и использующем (ставящим себе на службу) эти законы, преобразующем вселенную в своих интересах. На смену теоцентризму, приходит могучий антропоцентризм, на место тренсценденции (потустороннего) имманенция (присущее миру, посюстороннее). Человек - хозяин космоса и общества, по крайней мере может им стать. А если это так, то где место для Бога, освященных верой монархий, аристократической иерархии, средневековой зависимости от Судьбы или Закона? Теперь все в руках человека. Если только он захочет напрячь все свои силы, он сможет стать дважды человеком, homohomo, творцом. Тогда мир станет ареной свободной игры человеческих сил, безудержного творческого энтузиазма.
Это мироощущение максимально демократично в самом полном и глубоком своем выражении. Ведь для того, что стать хозяином своей судьбы, дважды человеком, человек должен уметь манипулировать не только природными, но и общественными силами. Иначе он будет лишь игрушкой, управляемой независящими от его воли стихиями социального космоса, законами экономики и политики, законами функционирования рынка и бюрократии. Таков, в своем завершенном виде, первый образ современности. Каков же второй?
Революция Ренессанса породила войну. "Да и мог ли столь радикальный переворот не привести к сильнейшему антагонизму? Могла ли революция не привести к контрреволюции?... Имела место контрреволюция в собственном смысле этого слова: культурная, философская, интеллектуальная и политическая инициатива, которая не имея уже возможности ни вернуться к прошлому, ни сломить новые силы, стремилась подчинить и присвоить себе мощь возникающих движений и изменений. Это и есть второй образ современности, предназначенный вести войну против новых сил и установить над ними всеобъемлющую власть. Он возник внутри самой революции Возрождения, чтобы изменить ее направление, перенести новый образ человечества в план трансценденции, релятивировать возможности науки по преобразованию мира и, прежде всего, противостоять новому захвату власти массами. Второй образ современности противопоставляет трансцендентную конституированную, данную от века власть, имманентной конституитивной, основанной на договоре власти, порядок желанию. Таким образом Возрождение окончилось войной - религиозной, общественной, гражданской.Европейское Возрождение... с его блестящими и прочными свершениями было поприщем гражданской войны за воплощение в жизнь современности. Реформация распространилась по всей Европе, как новый ураган, идущий вслед первому и несущий религиозному сознанию масс культуру гуманизма, облаченную в иную форму. Так, гражданская война наполнила народную жизнь и проникла в самые сокровенные уголки человеческой истории. В этой сфере разворачивалась и классовая борьба, соединяя в генезисе капитализма творческую суть нового способа труда и новый порядок эксплуатации, создавая общую логику, сводящую воедино свидетельства прогресса и реакции... На протяжение всего XVI столетия всякий раз, когда результаты революции проявляли себя во всем блеске, сцена должна была быть окрашена в мрачные тона. Главным стало требование мира, но какого мира? Тридцатилетняя война выявила в наиболее чудовищных формах... очертания необратимого кризиса... Мир стал жалким условием выживания, насущной необходимостью избежать погибели. Этот мир отмечен усталостью от борьбы и переизбытка страстей". Революция европейской современности закончилась Термидором. В борьбе за господство над миром современности победа досталась ее второму образу, силам порядка. Нельзя было уже вернуться к прежнему средневековому порядку, однако оказалось возможным установить новую трансцендентную власть могучего абсолютистского государства, играя на тревогах и страхах масс, "на их желании уменьшить жизненную неопределенность и усилить безопасность". Революцию удалось остановить.
Все же Термидор не завершил, а лишь увековечил кризис. Гражданская война не завершилась, она стала частью современности. "В XVII веке идея современности как кризиса определилась окончательно. Век начался сожжением Джордано Бруно, продолжился чудовищной гражданской войной, разразившейся во Франции и Англии... Завоевание европейцами Америки, уничтожение и порабощение ее коренного населения продолжалось все интенсивнее". В тоже время движения обновления продолжали в глубине свою работу.
Внутренний конфликт европейской современности отразился и в глобальном масштабе, как конфликт внешний. Развитие теоретической мысли эпохи Возрождения совпало с открытием европейцами Америка и началом европейского господства над остальным миром. "Если период Ренессанса означал качественный перелом в истории человечества, - пишет Самир Амин, - то прежде всего потому, что с этого времени к европейцам пришло осознание того, что покорение мира их цивилизацией является весьма вероятной целью... С этого момента, но никак не раньше, начинается формирование евроцентризма"
Двойственный характер носила и философия Просвещения и связанные с ней революции. В полной мере эта двойственность проявилась в идеях либерального демократизма.
В грубом приближении, идея самоорганизации масс проглядывает в либеральном демократизме. Но там человек объявляется не готовым к полной свободе, так как он подчинен (изначально и неизбежно) своим разрушительным страстям и эгоизму. Он не настолько плох, чтобы участвовать в управлении обществом, но и не достаточно хорош, чтобы на него можно было полностью возложить данную миссию. Поэтому, человек нуждается в ночном стороже, государстве, которому он передаст значительную часть своих прав. Кроме того, либеральный строй санкционирует частную собстственность и неравенство, а значит в конечном итоге, передачу реальной власти в руки олигархии. Более полная и последовательная реализация индивида возможна лишь в условиях такого общественного договора, который передает в руки человечества, а точнее, составляющих его коммуницирующих индивидов всю власть над обществом, собственностью, и планированием развития, иными словами над пространством и временем. Это коммунизм.
Всякая двойственность в долгосрочной перспективе ведет к убедительной победе одного из начал, и к уходу второго в состояние глухой обороны. Если революции XVIII-XIX века и несли в себе освободительное начало в виде прямой народной демократии, то оно с ужасающей быстротой сменилось созданием отчужденных от общества институтов представительства и национального государственного суверенитета, скорее предназначенных маскировать и легитимировать олигархию, чем репрезентировать демократию.
Возведение фундамента современности именно эпохой Возрождения может быть, отчасти поставлено под сомнение, хотя это наиболее распространенная точка зрения. Но мы хотели бы обратить внимание на другое обстоятельство. Фиксируя очевидные черты ренессансного мироощущения, повлившего на становление современности, Негри, как нам кажется не замечает некоторые очень важные вещи.
Во-первых, он отмечает торжество абсолютизма в XVI-XVII вв., но не оговаривает, над кем, собственно, на чьих костях состоялось это торжество. Он даже не оговаривает, при каких обстоятельствах возникли ренессансные идеи и какие настроения их питали. Мы, конечно, не считаем, что ход развития идей полностью детерминирован социальной реальностью. Но вместе с тем революция в мироощущении части европейского человечества была бы невозможна без городской коммунальной и антифеодальной революции XI-XIII вв. В этот период сотни европейских городов силой оружия и иными средствами добивались уменьшения феодальной зависимости. Внутри таких городов (коммун) складывался особый муниципально-цеховой строй. Самоуправляющиеся союзы (цехи и гильдии) ремесленников и торговцев становились основой общегородского самоуправления, в рамках которого политические решения принимались собраниями граждан или же представителями цехов (либо сословий). Сословные границы оказались размыты. На смену сословь шло чувство городского патриотизма. Права и свободы граждан гарантировались вооруженными местными общинами.
Постепенно, однако, коммерциализация городов-коммун принесла свои отравленные плоды - закрепилось разделение на бедных и богатых, новая аристократия денежного мешка, соединившаяся со старой феодальной аристократией, сумела подчинить себе города. А частые стычки между социально-политическими группировками в городах (как и между отдельными городами, конкурирующими за рынки и территории) привели к тому, что главным требованием большинства граждан стала безопасность, а не свобода. Собственно эти события и послужили одной из важнейших причин установления абсолютистских монархий.
Иными словами: вне духа вольного европейского города невозможно понять причины социо-культурного взрыва Возрождения и присущего последнему, стремления к индивидуальной свободе.
Во-вторых, важно, что наиболее полно ранняя коммунистическая перспектива проявила себя в ходе крестьянской войны в Германии, в анабаптистских движениях и сектах. В свою очередь поражение крестьян и кровавое подавление крестьянской революции стало знаковым моментом, поворотным пунктом европейской истории. Участники революции мечтали о новом мире, основанном на началах равенства, самоуправления и справедливости, мире, котором не будет господ, ростовщиков, феодалов, денег и власти. После их поражения и гибели, уравнительно-общинные принципы и революционное стремление к невозможному, к земному раю, утопии, золотому веку равенства и свободы - надолго ушли в глухое подполье. В Европе воцарился идеал выживания и личного (подчас, за счет других) процветания и благополучия. Бюргерско-мещанский идеал царит и по сию пору, хотя его царство на протяжении последних веков не было абсолютным.
СУВЕРЕНИТЕТ
Двойственный характер носила не только европейская реальность, как таковая, но и отражавшие и формировавшие ее теории суверенитета. Прежде всего те из них, что возникли благодаря философии просвещения от Гоббса и Локка, до Пэйна и Джефферсона. С одной стороны они предполагали, что народ учреждает и конституирует государственную власть. Он является носителем суверенитета, заключая общественный договор. Так образом он оказывается причастен к механизмам управления. Последнее существуют лишь благодаря народу. С другой стороны, эти теории и связанная с ними политическая практика санкционируют отчуждение власти от общества, т.е. режим самовластья и бюрократии (даже если он смягчается парламентскими механизмами).
Великий немецкий социолог Макс Вебер показал, что всякая власть нуждается в легитимации, в оправдании своего существования в глазах народа. Поэтому существуют и постоянно совершенствуются механизмы легитимации - от указания на способность власти эффективно решать проблемы, до популистских деклараций, призванных обеспечить авторитет в глазах народа. Если бы государственная власть действительно соответствовала просветительским декларациям, если бы концепция суверенитета не содержала в себе внутреннее противоречие, то, очевидно, подобные механизмы легитимации были бы просто не нужны. Однако они нужны и именно на них опирается власть, следовательно, система пребывает в перманентном кризисе.
На наш взгляд Негри недостаточно внимания уделяет собственно демократическим механизмам контроля, восторжествовавшим в XIX столетии. Общество не контролирует и не может контролировать избранных на несколько лет депутатов парламента или президента, оно просто лишено каких-либо рычагов контроля над ними, и власть может творить все, что захочет. Демократическое государство, так же как и тоталитарный режим, это всего лишь механизм, используемый олигархией и бюрократией в определенное время ради достижения определенных целей. Представительная демократия это не самоуправление, ведь ее механизм не предусматривает ни принятия основных решений общими собраниями обычных людей, ни право прямого отзыва представителей в любой момент, по желанию избирателей, ни императивного мандата (т.е. прямого наказа, обязательного для исполнения делегатом общего собрания). Представительная демократия дает право кучке людей определять судьбы миллионов, по принципу меньшего (а иногда и большего) зла. Это машина, создающая иллюзию участия масс в управлении обществом. Это орудие контроля и интеграции, втягивающее широкие массы трудового населения в процесс принятия решений об их же собственной эксплуатации. “Для определения степени человеческой свободы решающим фактором является не богатство выбора, предоставленного индивиду, - говорил Герберт Маркузе - но то, что может быть выбрано и что действительно им выбирается. Свободные выборы господ не отменяют противоположности господ и рабов”.
С нашей точки зрения представительная демократия и диктатура это две формы политической системы, в равной степени необходимые капитализму. До тех пор, пока системе ничего не угрожает со стороны обездоленных слоев населения, она использует демократические интеграционные механизмы - очень гибкие и эффективные – так как они основаны на многообразии мнений и их борьбе. Когда обездоленная часть общества выходит из-под контроля, диктатура сменяет демократию и разрушает ее, вместе с протестными движениями. Затем, когда ситуация становится более прогнозируемой, система вновь переходит в демократию. То с какой легкость диктатура и демократия сменяю друг друга хорошо видно на примере Германии. Веймарская демократия, в лице своих партийных, законодательных и судебных институтов, почти без сопротивления передала власть нацистской диктатуре. Но после поражения нацистов в войне, немецкие политики, включая наиболее гибких нацистов (таких, как, например высокопоставленный сотрудник аппарата СС и СД, будущий канцлер ФРГ Людвиг Эрхард) снова принялись строить демократию и правовое государство. Именно чередование форм правления, диктатуры и "демократии", а не смена партий у руля управления государством, по нашему убеждению составляет основу политического цикла современности, капитализма.
СУВЕРЕНИТЕТ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА
По мере того как европейская современность обретала форму, ответом на ее непрерывный кризис было создание машин власти, способных его разрешить или, по крайней мере, сдержать. Именно на это были нацелены теории суверенитета и их практическая реализация. Другим орудием стало национальное государство, призванное стать наиболее совершенный формой восстановления порядка.
В XVI столетии, в разгар Реформации наследственная монархия, создавшая разветвленную систему бюрократии выступила гарантом стабильности, прочности мира и социальных связей. Абсолютистское государство постепенно взяло под контроль процесс общественного развития. Оно вводило протекционистские меры, защищало национальную экономику и поощряло с помощью государственного заказа крупные торговые компании. Меркантилизм в экономике органично сочетался с разветвленным политическим контролем, сыском, и вмешательством в общественную жизнь. Даже религия превратилась в собственность государства. Принцип "чья земля, того и вера" не содержал в себе ничего туманного, просто религия должна было подчиняться территориальному контролю суверена. Вплоть до эпохи буржуазных революций (английской, американской и французской) никакой альтернативы этой модели власти найдено не было.
Однако под власть монархов выросли новые, капиталистические производительные силы. Революции передали власть в руки их представителей - олигархической верхушки третьего сословья. После этого власть не могла оставаться прежней. Изменение модели патримониального абсолютистского государства состояло в постепенном замещении теологического обоснования государственного суверенитета, новым трансцендентным, мифическим обоснованием - духовной идентичностью нации. Так, современное понятие нации унаследовало тело монархического государства, придав ему новую форму. "Эта новая тотальность власти отчасти была структурирована новым процессом капиталистического производства с одной стороны, и старыми сетями абсолютистской системы управления - с другой. Эти... отношения были стабилизированы национальной идентичностью: культурной, интегрирующей идентичностью, основанной на биологической непрерывности кровного родства, пространственной непрерывности территорий и на языковой общности". С другой стороны феодальный порядок подданного уступил место дисциплинарному порядку гражданина. "Переход населения от роли подданных к роли граждан явился свидетельством его перехода от пассивной роли к активной. Нация всегда представляется активной силой, порождающей формой общественных и политических отношений... Нация часто переживается... как коллективное воображение, активное созидание сообщества граждан... Нация, это разновидность идеологического упрощения, пытающаяся освободить понятия суверенитета и современности от антагонизма и кризиса, их определяющих. Национальный суверенитет временно приглушает конфликты, лежащие у истоков современности... и закрывает внутри современности альтернативные пути, если силы, их представляющие, отказываются подчиняться власти государства."
“Нация предшествует народу, подобно тому, как платоновская идея - прообраз предшествует материальному предмету, полагал немецкий философ-романтик XIX в. Гердер. – “А народ, в своем становлении постепенно обретает форму, заложенную и предначертанную изначально”. Позиции романтизма были в определенном смысле честнее и последовательнее философии Просвещения, пытавшейся рационально обосновать бытие нации, отмечает Негри.
Сам автор “Империи” - убежденный номиналист. Существуют реально лишь индивиды, взаимодействующие между собой и производящие реальность. "Массы", "множество" ("multitude") противопоставляются нации или "народу" ("populus"), как политическому единству, выступающему в качестве носителя государственного суверенитета. Ключевым моментом здесь становиться именно упрощение. Реальность сильно отличалась от того, что виделось в качестве идеала силам господства и угнетения, и поэтому ее нужно было привести в соответствие с идеалом с помощью насилия.
Во-первых население говорило на множестве языков и диалектов, в каждой местности существовали свои обычаи, биологическое родство подданных буржуазных государств крайне сомнительно. Поэтому важной задачей новой политической модели стала жестокая и насильственная политика унификации. Диалекты и местные обычаи запрещались и изгонялись, на смену пестрому многообразию региональных культур шел режим казармы, живущей по единому уставу на основе общих национал-государственнных мифологем, обязательных для заучивания.
Во-вторых, общество современности было и остается социально неоднородным. В нем существуют классы и эксплуатация, бедность и богатство. Капиталистическое общество пронизывают отношения имущественной и производственной иерархии, регулирующие процессы производства и обмена. В то же время основой для национального суверенитета, права нации на самоопределение, то есть на собственное государство, становится обязательное представление о национальном единстве. Таким образом, классовые противоречия затушевываются или представляются как малосущественные по сравнению с "главным".
В-третьих, и это, пожалуй самое важное, общество состоит из индивидов, непохожих друг на друга, самостоятельных мыслящих и чувствующих существ. Собственно говоря, общество может функционировать лишь благодаря коммуникации между ними. Вторгаясь в самобытный мир индивида, государство преобразует его в соответствии с мифологемами нации. Нация, таким образом, сдерживает процесс коммуникации и регулирует его посредством унификации, направляя на нужные государственной бюрократии цели.
Весьма важной представляется в связи со всем сказанным выше критика наций, данная в начале XX в. Розой Люксембург. Она решительно (и тщетно) выступала против национализма вообще и внутри социалистических организаций в частности. И дело было не только в том, что национальный вопрос расколол международное социалистическое и рабочее движение. Наиболее существенным представлялось то, что нация означает диктатуры и совершенно не совместима с наличием демократических рабочих организаций. "Люксембург полагала, что национальный суверенитет и национальные мифологии с успехом захватывают сферу демократической организации, восстановив могущество идеи территориального суверенитета, и заставляя общественные силы активно защищать этот суверенитет".
Послушание немцев власти, их искреннее и преданное военное и гражданское служение ей началось еще при прусской монархии и достигло апогея при нацистах. Символом нации выступают, в конечном счете, Освенцим и Бухенвальд. Если понимать под тоталитаризмом тотальный контроль государства над обществом, индоктринацию общества государственной идеологией и направление социальной активности на нужные государству цели, то нация тоталитарна.
И все же отношении к нации у Негри двойственное. Да, нация препятствует свободной коммуникации индивидов и пролетарской самоорганизации, да, она увековечивает диктатуру. Однако она несет в себе ту же двойственность, что и государственный суверенитет - двойственность, определяющую характер современности. Позитивное, по мнению авторов Империи, значение нации состоит в том, что она не только нарушает и регулирует, но и делает возможной коммуницирование больших масс людей, в прошлом лишенный самой этой возможности. Границы локального сообщества, почти непоницаемые в Средневековье, разрушены, локальное поглощено нацией и непреодолимых препятствий для коммуницирования больше нет.
Мы не разделяем веру в эту двойственность. Прежде всего, в средние века тоже существовали различные форму коммуникации между сообществами. Достаточно вспомнить о союзах городских коммун, итальянских, немецких, швейцарских и т.д. Множество вещей препятствовало коммуникации и объединению усилий людей. Но возможности для нее в "донациональном" обществе все же были. Потом, даже если Негри отчасти прав, где гарантия, что путь, по которому пошла Европа, за ней и остальной мир, приведет когда-нибудь в светлое коммунистическое будущее, в мир свободных личностей свободно коммуницирующих между собой? Эпоха расцвета национальных государств, если верить авторам "Империя", уже позади, но история наций не привела ни к одной победоносной социальной революции. Будущее тоже не дает в этом смысле никаких гарантий. Как знать, может быть, благоприятный момент для установления социалистического общества всеобщего самоуправления уже упущен? Может он остался в далеком прошлом, предшествовавшем возникновению наций? Или все же таится в неведомом будущем, которое покончит с нациями, заменив их чем-то иным (ведь они не вечны, когда-то их не было, может наступит момент, когда они исчезнут)?
Заметим, что Негри отвергает и национальное, и этническое. В его представлении эти понятия почти сливаются. Напротив, мы, вслед за анархистским исследователем национального, Рудольфом Рокером разделяем и противопоставляем эти понятия. Мы не видим ничего плохого в существовании этносов (народов, культур) и в потребности у части людей развивать свою этническую культуру. Просто развитие этнического невозможно вне контакта, диалога и синтеза с другими этносами - отграничение всегда предполагает застой, деградацию и расизм. Кроме того, этническая идентичность не должна заслонять собой и отвергать другие идентичности - субкультурные, локальные, профессиональные и не должна поворачиваться против индивидуального. Мы не видим никакой разумной причины отвергать этническое - если только оно не подавляет личность и не отождествляется с нацией-государством. Да, этническая идентичность может породить национализм. Но ведь и индивидуальность может породить крайний эгоизм и пренебрежительное отношение к окружающим. В чем с Негри можно согласится, так это в том, что нация трансформировала этнос, общество и государство и способствовала развитию тоталитарных тенденций, что привело к немыслимым прежде деяниям.
ИМПЕРИАЛИЗМ КАК ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ СТАДИЯ КАПИТАЛИЗМА
Капитализм - это система универсального товарного производства, стремящегося к непрерывному накапливанию и умножению совокупной общественной стоимости. Последнее осуществляется за счет эффективной связи между трудом мертвым (машины, технологии, и т.д.) и живым (люди с их умениями и навыками). Капитализм, таким образом, система, по определению направленная на непрерывное расширение. Ее базовый принцип - расти или умри. В центре капиталистической цивилизации - экономика. Если прежде люди производили чтобы жить, теперь они живут, чтобы производить. В непрерывном экономическом росте смысл капиталистического бытия. Залог государственной мощи в эту эпоху - непрерывное расширение государства. Нация-государство эпохи современности, в полном соответствии с духом геополитики постоянно провоцируется к расширению слабостью соседей, богатством ресурсов на не подконтрольных ему территориях, уровнем развития своей культуры (под последней здесь понимается, фактически, максимальное соответствие национальной культуры капиталистическим реалиям), своей границей, ограничивающей государственные пределы, и таким образом, возбужающей аппетиты… словом, простым фактом своего существования.
Капитализм неизбежно порождает колониальную экспансию и империализм в попытке утолить свою "неутолимую жажду". Вначале захваченные силой оружия территории подвергались прямому разграблению. Затем капитал ( в лице частных национальных компаний, а потом и присоединившихся к ним государств Запада) обращал местное население в рабов, бывших предметом купли-продажи, или в сверхдешевую наемную рабочую силу . Он разрушал социальные структуры или существенным образом видоизменял их, приспосабливая к своим нуждам - рынку, производству товара, прибыли, наемному труду. Подобно вампиру, капитализм превращал все, к чему он прикасался, опять-таки в капитализм. "Буржуазия под страхом гибели заставляет все нации принять буржуазный способ производства: заставляет их вводить у себя так называемую цивилизацию, то есть становиться буржуа. Словом она создает себе мир по своему образу и подобию" - отмечали Маркс и Энгельс. Результатом таких преобразований стало разрушение целых цивилизаций, постепенная ликвидация всякой местной самобытности, хаос и безумие, жесточайшее рабство фантастических масштабов, ужасающая бедность и гибель более чем 100 миллионов обитетелей колоний.
Однако, отмечает Негри, марксистские историки недооценивали значение местных отличий. "Каждый сегмент внешнего пространства преобразуется по-своему, и все они оказываются органично включенными в расширяющееся тело капитала". Например в одних случаях капитал обращал в рабство и вывозил местное население (Африка), в других - превращался в своего рода надстройку над перестроенными особым образом местными отношениями аграрного феодализма (Индия, Индокитай) выжимая из трудящегося населения сверхвысокие денежные налоги, в третьих просто убивал местное население, захватывая его ресурсы и заселяя его земли европейскими колонистами (Северная Америка).
"Мир уже практически полностью раздроблен на части, и оставшееся делится, расхищается и превращается в колонии, - отмечал Сесиль Родс, один из наиболее известных идеологов и практиков колониализма XIX в.. - Подумайте о звездах, о бесчисленных недоступных мирах, мерцающих ночью над головой. Если бы я мог, я аннексировал бы все планеты, и об этом я часто размышляю. Меня повергает в грусть наоблюдение за ними, такими чистыми и все еще такими далекими."
Капитализм порождает колонильную экспансию, в свою очередь колониальная экспансия (и колониальное рабовладение, достигшее при капитализме невиданных в истории масштабов) цементирует капитализм экономически и идеологически. Ленин, а вместе с ним немецкие, французские и итальянские авторы "популистских теорий империализма" (их работы он активно использовал), полагали, что европейские национальные государства эпохи современности применяли политику империализма "как средство разрешени внутренних проблем - классовой борьбы и других дестабилизирующих эффектов". Сесиль Родс выразил существо идеи еще более определенно: "Моя заветная мечта есть решение социального вопроса, именно: чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединенного Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя, я всегда говорил это, есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами".
Ленин рассматривал империализм как стадию эволюции современного государства. Он утверждал существование последовательного эволюционного развития современной европейской государственности от ранних национальных форм к стадии империализма. На каждом этапе эволюции государству приходилось находить новые средства достижения согласия в обществе. Империалистическое государство искало пути инкорпорации масс с присущими им формами классовой борьбы в идеологические структуры государства. Эти выводы стали отправной точкой для политической концепции итальянского марксиста Антонио Грамши. Согласно последнему капитал постоянно фиксирован на разрешении основного для него противоречия - достижения целостности общества и стабильности извлечения прибыли в условиях, когда большинство населения представляет собой угнетенные и эксплуатируемые слои, и, следовательно, не заинтересовано напрямую в его успехах. Данное обстоятельство фактически признавалось, правда лишь применительно к сфере производства, крупнейшими теоретиками и практиками управления капиталистическим производством первой половины XX в - Тейлором и Фордом. Оно молчаливо признается всеми современными управленцами, постоянно придумывающими бесчисленные способы, чтобы заинтересовать наемного работника в успехе компаними, на которую он работает. Если бы, как полагал экономист XIX в. Жан Батист Сэй, наемный работник был органически заинтересован в успехе своего босса, все придумки наподобие "коммандного принципа" были бы совершенно излишни. Однако, с другой стороны, господство капиталистических мифологем затрудняет понимание современным работником всех обстоятельств дела.
Капитал, по Грамши, добивается своих целей путем установления идеологической и культурной гегемонии. Следовательно, освобождение пролетариата от своей пролетарскости, от своего обездоленного и угнетенного состояния возможно только через подрыв буржуазной культурной гегемонии в гражданском обществе, через захват общества посредством вытеснения всех прочих институтов структурами пролетарского самоуправления - рабочими советами. Но вернемся к империализму.
Итак, империализм сыграл ключевую роль в создании и развитии культуры Нового времени. Прежде всего, потому, что важной, если не важнейшей его чертой является установление границы. Национальный капитал всегда действовал в пределах отведенных для этого границ. Даже если и происходили перемещения капитала в другие страны, если и возникали совместные предприятия, то такое продвижение жестко ограничивалось и регулировалось мощными национальными государственными структурами. С другой стороны, государства защищали интересы своего бизнеса. Капитал мог, правда, перемещаться в колонии (данной страны), но прибыль, им создаваемая, не столько вкладывалась в местное производство, сколько вывозилась в страны-метрополии они были не только основными получателями инвестиций, но и центрами потребления. Возможно, создавая и фиксируя жесткие границы, национальный капитал впадал в противоречие, и подрывал самого себя. Ведь, в конечном счете, в силу самого своего характера, он склонен к безграничной экспансии, к тотальности, к беспредельности или, еще вернее, к тому, что описывается простым русским словом "беспредел". Но, в ту эпоху капитал, видимо, был связан с национальным государством настолько тесно, что был не в силах разорвать эту связь. Британская ост-индская компания свободно грабила Индию, но когда британское правительство решило принять меры по регулированию и упорядочению грабежа и решительно вмешалось в индийскую политику, эта компания не смогла и не захотела этому что-либо противопоставить.
Впрочем, то, что не могли (и, возможно, не хотели) осуществить "короли угля и стали" - владельцы индустриальных гигантов, банков и торговых синдикатов 19-20 столетий - охотно обсуждали социалисты. Видный германский социал-демократ Рудольф Гильфердинг обратил внимание на вышеуказанное противоречие между всеобщим, универсальным характером капитала и жесткими национальными границами. Он указал на то, что капитализм в силу свое природы стремится к выравниванию норм прибыли, цен на различные товары, заработной платы и т.д. (вспомним и определение великого британского экономиста Альфреда Маршалла - рыночная экономика, эта такая экономика, при которой цены на один и тот же товар на разных рынках имеют тенденцию выравниваться). Только таким образом он способен обеспечить свое динамичное развитие. Гильфердинг указал на то обстоятельство, что с развитием империализма национальные территории структурируются все более жестким образом, монополии наделяются властными полномочиями, национальные границы становятся все менее проницаемы для иностранных товаров, и таким образом, выравнивание не происходит. По мнению исследователя, данное противоречие может обернуться жесточайшим экономическим кризисом и мировыми войнами. Лишь вмешательство "мирового центрального банка" способно сгладить данное противоречие или даже свести его к нулю.
Учение Гильфердинга развил другой немецкий социал-демократ Карл Каутский в своей теории "ультраимпериализма". Каутский, для которого работа Гильфердинга стала отправным моментом размышлений, полагал, что капитализм способен достичь объединения мирового рынка, а так же создать политические механизмы, регулирующие этот рынок. По мнению Каутского такое объединение выльется в создание единого мирового финансового треста (ведь финансовый капитал наиболее подвижен и менее других привязан к конкретным производствам). Он вытеснит соперничество и борьбу, связанную с функционированием национального капитала, взломает политические и экономические границы государства и станет регулировать мировую экономику и политику. Любопытно, что и Гильфердинг и Каутский были убеждены: все это будет воплощено в жизнь исключительно мирным путем.
Ленин соглашался с основным тезисом Каутского о том, что тенденцией капитализма является сотрудничество финансового капитала в мировом масштабе. Но он категорически отказывался принять тезис о мирном развитии капитализма. "[Не подлежит сомнению, что развитие идет в направлении к одному единственному тресту; всемирному, поглощающему все без исключения предприятия и все без исключения государства.] Но развитие идет к этому при таких обстоятельствах, таким темпом, при таких противоречиях, конфликтах и потрясениях - отнюдь не только экономических, но и политических, национальных и пр., и пр., что неприменно раньше, чем дело дойдет до одного всемирного треста, до ультраимпериалистического всемирного объединения национальных финансовых капиталов, империализм неизбежно должен будет лопнуть, капитализм превратиться в свою противоположность."
Позднейшие марксистские авторы, резко противопоставлявшие большевизм и социал-демократию, были не правы. Как показал французский исследователь Жиль Дове в своей работе "Ренегат Каутский и его ученик Ленин", последний никогда не был радикальным критиком социал-демократии, а напротив - радикальным социал-демократом. Принимая теоретически постулаты немецкой социал-демократии, Ленин критиковал их главным образом в той части, где они сулили социальный и политический мир. Просто он был политическим революционером, не мог им не быть в условиях архаического самовластья, отсутствия элементарных прав у преследуемой политической оппозиции в царской России. А его оппоненты Каутский и Гильфердинг были реформистами, успешно интегрированными в легальные политические и гражданские институты высокоразвитого капиталистического общества Германии - парламент и профсоюзы.
Характерно, что Негри в своем исследовании уделяет пристальное внимание всем трем теориям империализма. На самом деле миру предстояло пройти через длительную эпоху войн и революций, предсказанную Лениным, но после этого капитал сумел отчасти осуществить программу Гильфердинга-Каутского (конечно в совершенно иной форме, совсем иными путями и на иной технологической основе). И все же отдадим должное "отцам социал-демократии" - немецкой и русской. Они были во многом правы. Можно сказать, что Ленин был скорее прав в краткосрочной перспективе, а Каутский и Гильфердинг - в долгосрочной.
ДИАЛЕКТИКА КОЛОНИАЛЬНОГО СУВЕРЕНИТЕТА
Покуда империализм был силен, результатом характерного для него раз-граничивания и о-граничивания стала борьба за сферы влияния, мировые войны. Последние оказались определяющим фактором для европейского менталитета и для истории последних столетий (от наполеоновских войн, до холодной войны). С раз-граничиванием органически связано формирование культурных ценностей европейца и даже само понятие европейскости.
Крупномасштабное плантационное производство с использованием рабского труда было начато на Карибских островах в XVII столетии английскими и французскими плантаторами, которые ввозили рабов из Африки, чтобы компенсировать малочисленность местного населения, уничтоженного европейским оружием и болезнями. К концу XVIII столетия продукция рабского труда на обоих американских континентах составляла одну треть стоимости европейской торговли. Фактически капитал создал системы рабства в беспрецедентном масштабе на нескольких континентах. Они были относительно стабильной опорой, пьедесталом сверхэксплуатации, на котором стоял европейский капитализм.
Колониализм и расовое подчинение не просто передали в руки государства и капитала возможность смягчения экономических проблем в Европе. Они стали (вспомним слова Сесиля Родса) силой, скрепляющей национальное самосознание. Колониальная идентичность действовала посредством логики исключения. Белое, цивилизованное, организованное, продуктивное, разумное здесь противопоставлялось цветному, природному, хаотичному, неэффективному, чувственному, дикому. Как отмечал алжирский исследователь колониализма Франц Фанон, "колониальный мир, это мир, расколотый надвое". Колонизированные исключены из европейского пространства не только территориально, не только на уровне прав и свобод, но и на основе мышления, ценностей, жизненных целей. Они представлены в мышлении колонизатора в образе "других", отброшены за границы цивилизации. "Мы не можем общаться с ними, так как они не могут контролировать себя; они не уважают ценность человеческой жизни, не умеют договариваться, они признают только силу... Расовые различия создают своего рода черную дыру, в которую втягиваются все возможности зла, варварства, неконтролируемой сексуальности и так далее". Темный колонизированный субъект предстает загадочным и зловещим.
Конструирование идентичности строится по принципу "мы-они" и основано на существовании жесткой границы. Поддержание чистоты идентичности (европейскости) в культурном и расовом смысле, нерушимости границ превращается в задачу первостепенной важности. "Фактически, - отмечает Фанон - все ценности оказываются безвозвратно отравлены и подорваны, как только позволяется вступить в контакт с колонизированной расой".
Колониализму Европа обязана и целым рядом понятий, используемых и по сей день наукой. Таков "ориентализм" или шире, представление о Востоке, как о чем-то цельном и (естественно) противостоящем Западу. Тот факт, что сами народы Востока такого противопоставления не знали (а позднее заимствовали его от европейцев) и не мыслили в таких категориях, в расчет не принимался. Как и то обстоятельство, что в рамки понятия "Восток" укладываются арабская, китайская и индийская цивилизации (в свою очередь так же не однородные). Вообще разделение мы-они не соответствует реальности. Всегда в условиях колониализма имелись промежуточные типы: мулаты, метисы, европейски образованные туземцы, ориентализированные европейцы и т.д. Однако для поддержания своей целостности колониализм должен был работать так, как если бы введенные им идентичности были абсолютны.
Границы европейскости находятся в осаде. Чтобы постоянно воспроизводится, европейская идентичность нуждается в насилии и противостоянии с другими. Колониальный закон по-разному действует в отношении субъектов по разные стороны границы. "Негр есть существо, чья природа и нравы не просто отличны от европейских, они противоположны им. Доброта и сочувствие непременно вызывают в его груди непримиримую и смертельную ненависть; но плети, оскорбления и жестокое обращение порождают благодарность, любовь и навеки вечную привязанность!" Таковы были представления, конструировавшие европейскую идентичность. Не правда ли, нацизм возник отнюдь не на пустом месте, напротив, он имеет глубинные корни в европейском самосознании и органично с ним связан...
"Когда Луи-Фердинанд Детуш (Селин) приехал в Африку, он обнаружил заболевание. В незабываемом отрывке "Путешествия на краю ночи", посвященном Африке, рассказчик в бреду лихорадки видел население, насквозь пораженное болезнью:" туземцы в этих краях болеют всеми болезнями, которые только можно подцепить"... Взаимосвязь между колониализмом и заболеванием имеет две стороны. Во-первых уже тот факт, что коренное население является носителем заболевания, сам по себе служит оправданием колониальному проекту: "Негры, вот увидите, это сплошное гнилье и дохлятина... словом... дегенераты". Болезнь есть знак физического и морального разложения, знак отсутствия цивилизации. Цивилизаторский проект колониализма, стало быть, оправдывается гигиеной, которую он приносит. С другой стороны, однако, с европейской точки зрения основной опасностью колониализма является болезнь - или, в действительности, заражение... Физическое заражение, моральное заражение, безумие: тьма колониальных территорий и населения заразна и европейцы всегда рискуют... Заражение есть постоянно существующая опасность, темная оборотная сторона цивилизаторской миссии...
В Путешествии... Селина интересно то, что болезнь колон