Птицы.
- Автор темы VANO
- Дата начала
Ну, конечно, неожиданно (но не страшно), что птица так сигналит (чего-то хочет).
У меня вот уже 3-й год живёт ворона (ну подобрал птенцом, которого грызли дворовые собаки)
Тоже брал с предубеждением: будет каркать с утра до ночи, спать не даст.
Да в жизни я не встречал более интеллигентного и деликатного существа!
Пока сплю, моя Варенька даже не шевелится. И только, когда начинаю потягиваться и чертыхаться (проклятый бизнес не ждёт) - реагирует:
- Ты уже проснулся? (прыг-прыг) Я тоже полетаю с присады на присаду!
(у неё большой вольер)
Вначале, я думал, что она вообще не умеет каркать. Но пришёл как-то раз с работы и слышу из-за двери:
- Кре! Кре! Кре!
(это - когда никого нет. При мне - ни разу!)
У меня вот уже 3-й год живёт ворона (ну подобрал птенцом, которого грызли дворовые собаки)
Тоже брал с предубеждением: будет каркать с утра до ночи, спать не даст.
Да в жизни я не встречал более интеллигентного и деликатного существа!
Пока сплю, моя Варенька даже не шевелится. И только, когда начинаю потягиваться и чертыхаться (проклятый бизнес не ждёт) - реагирует:
- Ты уже проснулся? (прыг-прыг) Я тоже полетаю с присады на присаду!
(у неё большой вольер)
Вначале, я думал, что она вообще не умеет каркать. Но пришёл как-то раз с работы и слышу из-за двери:
- Кре! Кре! Кре!
(это - когда никого нет. При мне - ни разу!)
Вообще, сколько себя помню, у нас в доме всегда жили птицы - не какие-то экзотические (попугаи и пр.), а обычные городские, увечные на улицах:
голубь Яшка с больной ножкой, синица Сонька, малиновка Зорька, и даже - сова Маркуша, с которым по ночам мы слушали музыку (он был философ-меломан):
голубь Яшка с больной ножкой, синица Сонька, малиновка Зорька, и даже - сова Маркуша, с которым по ночам мы слушали музыку (он был философ-меломан):
Это всё нормально для Питера. В соседней теме уже писал, что это – город людей и птиц (над нами Великий перелётный путь). Здесь - более 150 видов пернатых. На любой площади пасутся стаи голубей, во всех дворах весело чирикают воробьи. На высоких ветвях качаются вороны (только в историческом центре их 350 000).
А чайки! Разве можно представить себе Петербург без чаек?
А чайки! Разве можно представить себе Петербург без чаек?
Ну, какое у нас море?
Загнивающий залив, загороженный дамбой. Поэтому чайки тоже заглядывают во дворы. Но все дворы уже прихватизированы дружными стаями ворон; и чужаков они к кормушкам не допускают. Просят удалиться:
Больше всего поражают их способности к адаптации:
У нас в промзоне - полно сорок. Обычно пугливые дрозды прыгают прямо по газонам парков. Синицы гнездятся на самом Невском проспекте (!), а у нас на Московском недавно какая-то серая птичка (м.б. жаворонок) села на провода и запела так дивно, что все мы встали на переходе, задрав головы. И водители высунулись из авто, ничего не понимая. И весь огромный проспект встал!
Тут уже вспоминается мысль Канта, что если нарушение прекрасно, то это уже не нарушение.
Лет 10 назад, когда вокруг Питера горели торфянники, в городе появились даже совы (!). Этим пришлось тяжелее всего. Потому что все места уже заняты дневными птицами. А они - ночные - днём совершенно слепы и беззащитны.
Я вёл тогда компьютерный дневник и всё это описал довольно подробно. А поскольку дневник не является лит.произведением, повешу несколько отрывков прямо здесь.
У нас в промзоне - полно сорок. Обычно пугливые дрозды прыгают прямо по газонам парков. Синицы гнездятся на самом Невском проспекте (!), а у нас на Московском недавно какая-то серая птичка (м.б. жаворонок) села на провода и запела так дивно, что все мы встали на переходе, задрав головы. И водители высунулись из авто, ничего не понимая. И весь огромный проспект встал!
Тут уже вспоминается мысль Канта, что если нарушение прекрасно, то это уже не нарушение.
Лет 10 назад, когда вокруг Питера горели торфянники, в городе появились даже совы (!). Этим пришлось тяжелее всего. Потому что все места уже заняты дневными птицами. А они - ночные - днём совершенно слепы и беззащитны.
Я вёл тогда компьютерный дневник и всё это описал довольно подробно. А поскольку дневник не является лит.произведением, повешу несколько отрывков прямо здесь.
22 апреля.
В эту пасхальную ночь мне конечно не до ч/либо религиозного. Потому что слишком оглушён своим увольнением. И вот надо же - дано посещение… Впрочем – по порядку:
Соседка уже ушла в храм, оставив для меня на кухне три крашеных освящённых яйца. Но я не стал их трогать, а пожевал обычные пельмени с морской капустой и развернул купленную по дороге газету «Шанс». Однако даже беглый просмотр её убеждал, что шансов у меня, практически не осталось. Всюду требовались, в основном, «девушки» или менеджеры по продажам до тридцати лет (мне уже сорок).
Ну, полная безнадёга!
Вдруг что-то с силой ударилось о стекло. За окном мелькнуло искажённое серое лицо с широко раскрытыми глазами и тут же исчезло. Некоторое время я стоял, оцепенев, прислушиваясь к надсадным крикам воронья во дворе. Затем крадучись приблизился к подоконнику. В полутьме мелькали зловещие чёрные крылья. Да что происходит?
Скорее удивлённый, чем испуганный, я сошёл вниз. Под окном у меня кипел настоящий воздушный бой. Воронья стая дружно атаковала большую призрачно-серую птицу, которая из последних сил цеплялась за кронштейн водосточной трубы. Но тут главный истребитель стаи снова пошел на таран и с такой силой врезался клювом в таинственного гостя, что пух из него полетел, как из подушки, а сам он сорвался и камнем рухнул на асфальт у моих ног. У него была большая круглая как шлем космонавта голова, и, когда я повернул её ногой, на меня глянуло отрешенное лицо с полуприкрытыми голубыми глазами.
Это поразило больше всего. Я никогда не видел, чтобы у птицы было лицо. Между тем, вороны, торжествующе крича, носились вокруг, вынуждая меня отступить. И я, конечно, отступил к своему парадному. Но потом, повинуясь какому-то безотчётному импульсу, поднял лежащее на асфальте существо, и, прижимая к себе, понёс в дом. За спиной метались разочарованные крики.
Только войдя в квартиру, я спохватился, что не имею ни малейшего представления о том, кого спасаю. Может быть, это вообще инопланетянин, и что я буду делать, если он оживёт? Кошка Симка (правильнее: Серафима, т.к. соседка подобрала её в день преподобного Серафима Саровского) сообразила это ещё раньше меня: зашипела, выгнула спину и с отвращением заскребла лапой. На её языке это означало: «Что за чудище ты принёс? Фу, мерзость!»
Я положил существо на газету «Шанс» и бросился в комнату Софьи Ивановны. Там в углу ещё стояла кровать для собачки. Собачка недавно померла, а кровать была уютной, мягкой, с высокими бортами, к которым я быстро привинтил фанерные обрезки. А сверху натянул сетку из старой авоськи. Получилось подобие клетки.
Я поднял газету с существом и засунул за сетку. В это время оно уже пришло в себя и смотрело на меня пристальным тёмным взором. В этом взгляде совсем не было страха, но было какое-то царственное величие. Наверное, вот так же смотрел император Марк Аврелий на окруживших его германских варваров. Сходство с римским лицом придавал крючковатый с горбинкой клюв и большие прикрывающие глаза веки. Не взирая на свою растерзанность, существо не кричало, не стонало, а только наблюдало за мной с терпеливой усталостью. В этом стоическом терпении и таилось основное сходство с императором-стоиком Марком Аврелием - автором моей любимой книги «Наедине с собой». Поэтому не удивительно, что я назвал своего таинственного гостя Маркусом. Думаю, это и было имя его сущности.
В эту пасхальную ночь мне конечно не до ч/либо религиозного. Потому что слишком оглушён своим увольнением. И вот надо же - дано посещение… Впрочем – по порядку:
Соседка уже ушла в храм, оставив для меня на кухне три крашеных освящённых яйца. Но я не стал их трогать, а пожевал обычные пельмени с морской капустой и развернул купленную по дороге газету «Шанс». Однако даже беглый просмотр её убеждал, что шансов у меня, практически не осталось. Всюду требовались, в основном, «девушки» или менеджеры по продажам до тридцати лет (мне уже сорок).
Ну, полная безнадёга!
Вдруг что-то с силой ударилось о стекло. За окном мелькнуло искажённое серое лицо с широко раскрытыми глазами и тут же исчезло. Некоторое время я стоял, оцепенев, прислушиваясь к надсадным крикам воронья во дворе. Затем крадучись приблизился к подоконнику. В полутьме мелькали зловещие чёрные крылья. Да что происходит?
Скорее удивлённый, чем испуганный, я сошёл вниз. Под окном у меня кипел настоящий воздушный бой. Воронья стая дружно атаковала большую призрачно-серую птицу, которая из последних сил цеплялась за кронштейн водосточной трубы. Но тут главный истребитель стаи снова пошел на таран и с такой силой врезался клювом в таинственного гостя, что пух из него полетел, как из подушки, а сам он сорвался и камнем рухнул на асфальт у моих ног. У него была большая круглая как шлем космонавта голова, и, когда я повернул её ногой, на меня глянуло отрешенное лицо с полуприкрытыми голубыми глазами.
Это поразило больше всего. Я никогда не видел, чтобы у птицы было лицо. Между тем, вороны, торжествующе крича, носились вокруг, вынуждая меня отступить. И я, конечно, отступил к своему парадному. Но потом, повинуясь какому-то безотчётному импульсу, поднял лежащее на асфальте существо, и, прижимая к себе, понёс в дом. За спиной метались разочарованные крики.
Только войдя в квартиру, я спохватился, что не имею ни малейшего представления о том, кого спасаю. Может быть, это вообще инопланетянин, и что я буду делать, если он оживёт? Кошка Симка (правильнее: Серафима, т.к. соседка подобрала её в день преподобного Серафима Саровского) сообразила это ещё раньше меня: зашипела, выгнула спину и с отвращением заскребла лапой. На её языке это означало: «Что за чудище ты принёс? Фу, мерзость!»
Я положил существо на газету «Шанс» и бросился в комнату Софьи Ивановны. Там в углу ещё стояла кровать для собачки. Собачка недавно померла, а кровать была уютной, мягкой, с высокими бортами, к которым я быстро привинтил фанерные обрезки. А сверху натянул сетку из старой авоськи. Получилось подобие клетки.
Я поднял газету с существом и засунул за сетку. В это время оно уже пришло в себя и смотрело на меня пристальным тёмным взором. В этом взгляде совсем не было страха, но было какое-то царственное величие. Наверное, вот так же смотрел император Марк Аврелий на окруживших его германских варваров. Сходство с римским лицом придавал крючковатый с горбинкой клюв и большие прикрывающие глаза веки. Не взирая на свою растерзанность, существо не кричало, не стонало, а только наблюдало за мной с терпеливой усталостью. В этом стоическом терпении и таилось основное сходство с императором-стоиком Марком Аврелием - автором моей любимой книги «Наедине с собой». Поэтому не удивительно, что я назвал своего таинственного гостя Маркусом. Думаю, это и было имя его сущности.
23 апреля. Пасха Христова.
- Христос воскресе! – послышалось из прихожей.
- Воистину воскресе, - отвечал я, высовываясь.
- Чего так не весело? – спросила Софья Ивановна, развязывая церковный платок.
- Да вот, с работы уволили…
- За что? – опешила она.
- Да ни за что. Просто потому, что высокому начальству понадобились квадратные метры в центре города. Небоскрёб они там собираются строить – 400-т метровый. Губернаторша сама им деньги даёт из бюджета. А взамен получит о-го-го какие откаты. Так что всё взаимовыгодно.
- Это грех так говорить, - покачала седой головой Софья Ивановна.
Она была из т.н. «бывших», которым в решении властей ещё мерещатся многозначительные государственные интересы. Между тем, новая идеология – это голая рентабельность. Если вы не можете окупить собственное бытие, то теряете и право на него. Поневоле позавидуешь животным, от которых никто не требует обязательной рыночности, и они, по крайней мере, могут оставаться сами собой.
- Ты чего Витя, заснул?
- Торможу, Софья Ивановна. По научному это называется «депрессия».
- Кагор-то открывай! Вот лучшее средство от депрессии.
- Да уж подлинно – антидепрессант.
- И пасху на кулич намазывай! Ну, Христос воскресе!
- Воистину!
Мы выпили и некоторое время сосредоточенно смаковали пищу древней агапы.
- Благодать-то какая! Зря ты, Витя, в храм ходишь.
- Даже не представляю себе, что мне делать у одной чаши рядом с разными начальниками... Не буду называть. Сами знаете: таких имён нет в Книге жизни.
- Не оправдывайся. Это у тебя кризис. Это бывает как раз в сорок лет.
- Да, наверное, - согласился я, отпивая кагора. – Вы извините, Софья Ивановна. Я у вас собачью кроватку взял.
- Зачем?
- Гость у нас. И такой странный…
- Ты меня просто пугаешь, Вить. Что за гость?
- Там, в моей комнате. Хотите взглянуть? Пройдёмте!
Софья Ивановна торопливо пошаркала за мной, мелко крестясь:
- Где? Господи Иисусе! Кто же это, Витя! Никогда не видела такой птицы…
- Я тоже.
- Она какая-то пришибленная.
- Её вороны заклевали. А я решил подобрать.
- Ну, правильно – красивая птица.
- Да просто сказочная!
Всю эту ночь я провёл у ложа терпеливого стоика. Софья Ивановна принесла мне разных зёрен, и мы оба пытались накормить его и напоить. Но Маркус упорно отворачивался с выражением величайшего презрения. К утру он устал и заснул. Плюшевое лицо его сразу стало слепым и дремучим, а во всём облике отчётливо проступила неизгладимая печать леса и печать ночи. Я всматривался в него, интуитивно постигая это всецело ночное природное существо, которое, очевидно, легко сливалось с древесными стволами и могло часами терпеливо выжидать добычу, оставаясь невидимым до последнего решающего броска.
Боже мой, какие зёрна! С таким-то клювом ему, конечно, надо что-то бегающее по лесу. Но что?
- Христос воскресе! – послышалось из прихожей.
- Воистину воскресе, - отвечал я, высовываясь.
- Чего так не весело? – спросила Софья Ивановна, развязывая церковный платок.
- Да вот, с работы уволили…
- За что? – опешила она.
- Да ни за что. Просто потому, что высокому начальству понадобились квадратные метры в центре города. Небоскрёб они там собираются строить – 400-т метровый. Губернаторша сама им деньги даёт из бюджета. А взамен получит о-го-го какие откаты. Так что всё взаимовыгодно.
- Это грех так говорить, - покачала седой головой Софья Ивановна.
Она была из т.н. «бывших», которым в решении властей ещё мерещатся многозначительные государственные интересы. Между тем, новая идеология – это голая рентабельность. Если вы не можете окупить собственное бытие, то теряете и право на него. Поневоле позавидуешь животным, от которых никто не требует обязательной рыночности, и они, по крайней мере, могут оставаться сами собой.
- Ты чего Витя, заснул?
- Торможу, Софья Ивановна. По научному это называется «депрессия».
- Кагор-то открывай! Вот лучшее средство от депрессии.
- Да уж подлинно – антидепрессант.
- И пасху на кулич намазывай! Ну, Христос воскресе!
- Воистину!
Мы выпили и некоторое время сосредоточенно смаковали пищу древней агапы.
- Благодать-то какая! Зря ты, Витя, в храм ходишь.
- Даже не представляю себе, что мне делать у одной чаши рядом с разными начальниками... Не буду называть. Сами знаете: таких имён нет в Книге жизни.
- Не оправдывайся. Это у тебя кризис. Это бывает как раз в сорок лет.
- Да, наверное, - согласился я, отпивая кагора. – Вы извините, Софья Ивановна. Я у вас собачью кроватку взял.
- Зачем?
- Гость у нас. И такой странный…
- Ты меня просто пугаешь, Вить. Что за гость?
- Там, в моей комнате. Хотите взглянуть? Пройдёмте!
Софья Ивановна торопливо пошаркала за мной, мелко крестясь:
- Где? Господи Иисусе! Кто же это, Витя! Никогда не видела такой птицы…
- Я тоже.
- Она какая-то пришибленная.
- Её вороны заклевали. А я решил подобрать.
- Ну, правильно – красивая птица.
- Да просто сказочная!
Всю эту ночь я провёл у ложа терпеливого стоика. Софья Ивановна принесла мне разных зёрен, и мы оба пытались накормить его и напоить. Но Маркус упорно отворачивался с выражением величайшего презрения. К утру он устал и заснул. Плюшевое лицо его сразу стало слепым и дремучим, а во всём облике отчётливо проступила неизгладимая печать леса и печать ночи. Я всматривался в него, интуитивно постигая это всецело ночное природное существо, которое, очевидно, легко сливалось с древесными стволами и могло часами терпеливо выжидать добычу, оставаясь невидимым до последнего решающего броска.
Боже мой, какие зёрна! С таким-то клювом ему, конечно, надо что-то бегающее по лесу. Но что?
Утром я вдруг почувствовал себя совсем другим человеком. Словно мне самому передалось благородное стоическое спокойствие духа и хищное цепкое чувство цели. От моей депрессии не осталось и следа. Я понимал только одно: нужно, во что бы то ни стало спасать Маркуса.
И с этой мыслью ехал по городу, умоляя Господа подать мне хоть какой-нибудь знак. Кажется, ещё никогда в жизни я не молился так истово. Около улицы Фрунзе почувствовал какой-то внутренний толчок, и в глаза мне бросилась небольшая вывеска «Зоомаг» на дверях бывшего подъезда между «Миром обоев» и «Планетой керамики». Я соскочил с троллейбуса и вошёл в крохотное помещение. По стенам до самого потолка громоздились полки с клетками и аквариумами. В них сидели разные диковинные существа. Не менее экзотично выглядел и продавец - с длинным лошадиным лицом и остроконечными рыжими усами.
- Доброе утро, – сказал он со старинной питерской картавостью.
- Здравствуйте. Понимаете, ко мне залетела непонятная птица, и я всё утро провисел на телефоне, пытаясь хоть что-то о ней выяснить. Но день выходной и никуда не дозвониться. Только в зоопарке мне ответили очень холодно, что с птицами они никого не принимают, потому что боятся птичьего гриппа. Ещё на ветстанции согласились посмотреть. Но чтобы довезти туда Маркуса мне нужна переноска… Понимаете?
- Понимаю. А что всё-таки за птица?
- Я вам сейчас покажу, - отвечал я, доставая свой мобильник.
Продавец взглянул на экран дисплея, и рыжие брови у него удивлённо полезли вверх:
- Не может быть… - пробормотал он. – А можно ещё раз? Да. Это, очевидно, Стрикс! Откуда она у вас?
- Я же говорю: прилетел прямо в окно. Его вороны заклевали. Что – редкая птица?
- Да уж – птица души…
- Как вы сказали? – опешил я.
Продавец, видимо, рад был поговорить:
- Это не я… Все древние авторы находили в птицах глубокое символическое значение. Как правило – символы души и духа. Недаром же в христианстве Святой Дух нисходит в виде голубя. Недаром и Младенец Христос часто держит в руках птицу. Это – щегол, который один не покинул Его на кресте и даже вытаскивал из чела терновые колючки.
Сокол обычно олицетворяет восток, Ворон - западную страну, Орел – верх, Курица – низ (поэтому «курица не птица»). А Стрикс – птица центра (в том числе мистического трансцендентного центра), птица рока, смерти и спасения. Она может быть послана для напоминания о бренности жизни, и сама может подхватить, унести в «тридевятое царство», «тридесятое государство». Это – птица души по преимуществу. Отлетела душа – человек умер. Помните легенду о Сирине, птице-вестнике, которая спускается из рая?
- Я что-то слышал о птице Сирине. Но ведь это мифологическое существо! И притом оно поёт, а моё – молчит.
- Все птицы поют. Считается, что в их радостном пении как раз слышатся отзвуки рая. Ибо птицы – обитатели небесных миров, символы горнего. Но Стрикcы молчат. И это их молчание имеет своё мистическое объяснение. Они молчат, поскольку скрывают некие тайны. Они зрели незримое, знают потустороннее. Они – посредники двух непересекающихся миров – Верхнего, духовного и земного Серединного. Кроме того, у них есть особое мистическое задание: пожирать всякую нечисть. А поскольку нечисти вокруг очень много, то такой посланец никогда не может насытиться. Древние так и называли его – «ненасытный», по-славянски – «неясыть».
И с этой мыслью ехал по городу, умоляя Господа подать мне хоть какой-нибудь знак. Кажется, ещё никогда в жизни я не молился так истово. Около улицы Фрунзе почувствовал какой-то внутренний толчок, и в глаза мне бросилась небольшая вывеска «Зоомаг» на дверях бывшего подъезда между «Миром обоев» и «Планетой керамики». Я соскочил с троллейбуса и вошёл в крохотное помещение. По стенам до самого потолка громоздились полки с клетками и аквариумами. В них сидели разные диковинные существа. Не менее экзотично выглядел и продавец - с длинным лошадиным лицом и остроконечными рыжими усами.
- Доброе утро, – сказал он со старинной питерской картавостью.
- Здравствуйте. Понимаете, ко мне залетела непонятная птица, и я всё утро провисел на телефоне, пытаясь хоть что-то о ней выяснить. Но день выходной и никуда не дозвониться. Только в зоопарке мне ответили очень холодно, что с птицами они никого не принимают, потому что боятся птичьего гриппа. Ещё на ветстанции согласились посмотреть. Но чтобы довезти туда Маркуса мне нужна переноска… Понимаете?
- Понимаю. А что всё-таки за птица?
- Я вам сейчас покажу, - отвечал я, доставая свой мобильник.
Продавец взглянул на экран дисплея, и рыжие брови у него удивлённо полезли вверх:
- Не может быть… - пробормотал он. – А можно ещё раз? Да. Это, очевидно, Стрикс! Откуда она у вас?
- Я же говорю: прилетел прямо в окно. Его вороны заклевали. Что – редкая птица?
- Да уж – птица души…
- Как вы сказали? – опешил я.
Продавец, видимо, рад был поговорить:
- Это не я… Все древние авторы находили в птицах глубокое символическое значение. Как правило – символы души и духа. Недаром же в христианстве Святой Дух нисходит в виде голубя. Недаром и Младенец Христос часто держит в руках птицу. Это – щегол, который один не покинул Его на кресте и даже вытаскивал из чела терновые колючки.
Сокол обычно олицетворяет восток, Ворон - западную страну, Орел – верх, Курица – низ (поэтому «курица не птица»). А Стрикс – птица центра (в том числе мистического трансцендентного центра), птица рока, смерти и спасения. Она может быть послана для напоминания о бренности жизни, и сама может подхватить, унести в «тридевятое царство», «тридесятое государство». Это – птица души по преимуществу. Отлетела душа – человек умер. Помните легенду о Сирине, птице-вестнике, которая спускается из рая?
- Я что-то слышал о птице Сирине. Но ведь это мифологическое существо! И притом оно поёт, а моё – молчит.
- Все птицы поют. Считается, что в их радостном пении как раз слышатся отзвуки рая. Ибо птицы – обитатели небесных миров, символы горнего. Но Стрикcы молчат. И это их молчание имеет своё мистическое объяснение. Они молчат, поскольку скрывают некие тайны. Они зрели незримое, знают потустороннее. Они – посредники двух непересекающихся миров – Верхнего, духовного и земного Серединного. Кроме того, у них есть особое мистическое задание: пожирать всякую нечисть. А поскольку нечисти вокруг очень много, то такой посланец никогда не может насытиться. Древние так и называли его – «ненасытный», по-славянски – «неясыть».
- То есть это всё славянская языческая мифология? – уточнил я.
- Да почему же? Вполне христианская, или лучше сказать – библейская. Прочтите об этом в Апокалипсисе.
- Знаете, я читал Апокалипсис, но такого что-то не припомню…
- Перечитайте, - ухмыльнулся продавец, показывая жёлтые прокуренные зубы. – Сейчас уже не скажу, в какой главе. Да это и не важно. Потому что ваша птица обитает не столько на страницах Библии, сколько во вполне конкретных лесных урочищах и дуплах. Сейчас время весенних пожаров – торфяники горят вокруг города – вот она и прилетела.
- Ах так! – с облегчением вздохнул я. – А я уж, слушая вас, подумал, что за мной… Откуда вы всё это знаете?
- Позвольте представиться: Евгений Юрьевич, председатель общества репродукции редких видов животных.
- Очень приятно. Я так заслушался, что чуть не забыл про самое главное: Чем его кормить?
- Я же сказал: нечестью. Грехами, мышами и крысами.
- Крысами?
- Да. Что вы так удивляетесь?
- Знаете, я несколько лет проработал в подвальных котельных, и на опыте познал, что нет у человека врага более мерзкого и наглого, чем крыса. И нет лучшего друга, чем кошка.
- И сова. Сова тоже друг человека. Практичные американские фермеры специально разводят сов в своих амбарах и сараях, чтобы защитить поля от грызунов. Отсюда и английское название совы: «barn owl» (a barn – амбар, сарай). Я вам сейчас запакую мышку, и попробуйте ему скормить. А если не получится, купите говяжьего фарша и кормите с палочки по крупинке. А воду давайте по капельке из детской клизмочки. Но не усердствуйте – они почти не пьют.
- Хорошо. Сколько с меня?
- За мышку двадцать пять. И за переноску – триста.
Я расплатился и, положив шуршащую коробочку в переносную клетку, вышел на проспект. Внутри меня всё ликовало. И главное, я знал – почему: душа моя избавилась от страха рыночной жизни! Но как? Каким образом этот маленький, почти насмерть заклёванный неясыть мог уничтожить греховных демонов ужаса и уныния? На этот вопрос я не имел ответа. Только оглядывался вокруг и повторял знаменитый возглас из VII Дуинской элегии Р.М. Рильке: «Hiersein ist herrlich!»
Вокруг меня щедро плескалось солнце. Жадно набухали весенние почки. Ослепительно сверкала Адмиралтейская игла в начале проспекта. И весь город был словно омыт и очищен пасхальными энергиями преображения. Христос воскрес в каждом атоме бесконечной Вселенной. А потеря работы и прочее – суета сует. Перемелется и мукой станет.
С этими мыслями я воротился к своему гостю:
- Теперь я знаю, что ты неясыть – птица смерти и спасения от грехов, пожирающая всякую нечисть. На – возьми!
И пустил к нему в клетку мышь из коробочки.
Маркус удивлённо поднял брови, оглядел зверька, потом перевёл взгляд на меня и в его бездонных агатовых глазах я прочёл укор:
– Ты хочешь соблазнить меня какой-то магазинной мышью за двадцать пять рублей? Меня – царя лесных урочищ и пожирателя греховной скверны?
Мышь сначала забилась в угол. Но, поняв, что ей ничего не грозит, быстро обнаглела, съела всё зерно, насыпанное мною на газету, выпила воду и разлеглась на виду, чуть ли не закинув ногу на ногу. Я схватил её пинцетом за хвост, сунул обратно в коробочку и запер в холодильнике.
Маркус молча посмотрел на меня и прикрыл пушистые веки. Я взмолился:
- Маркус, пожалуйста, не умирай! Ведь ты – мой пасхальный дар, вестник иного мира! Ну откуда я знал, что ты такой пацифист и не ешь ничего живого? Потерпи, маленький! Сейчас мы принесём тебе фарша.
На этот раз наши усилия увенчались успехом. Маркус съел пару ложек и выпил несколько капель из клизмочки. Начало было положено. На радостях я даже заговорил стихами и набросал на клочке бумаги беглый эскиз своего alter ego:
Сижу среди ветвей в ночи
Под звёздным пологом цветущим
И чутко слушаю ключи,
Журчащие в древесной гуще.
Моя большая голова
Полна невыразимых тайн.
Я зоркий страж бытия – сова.
Мой вид причудлив и сакрален.
- Да почему же? Вполне христианская, или лучше сказать – библейская. Прочтите об этом в Апокалипсисе.
- Знаете, я читал Апокалипсис, но такого что-то не припомню…
- Перечитайте, - ухмыльнулся продавец, показывая жёлтые прокуренные зубы. – Сейчас уже не скажу, в какой главе. Да это и не важно. Потому что ваша птица обитает не столько на страницах Библии, сколько во вполне конкретных лесных урочищах и дуплах. Сейчас время весенних пожаров – торфяники горят вокруг города – вот она и прилетела.
- Ах так! – с облегчением вздохнул я. – А я уж, слушая вас, подумал, что за мной… Откуда вы всё это знаете?
- Позвольте представиться: Евгений Юрьевич, председатель общества репродукции редких видов животных.
- Очень приятно. Я так заслушался, что чуть не забыл про самое главное: Чем его кормить?
- Я же сказал: нечестью. Грехами, мышами и крысами.
- Крысами?
- Да. Что вы так удивляетесь?
- Знаете, я несколько лет проработал в подвальных котельных, и на опыте познал, что нет у человека врага более мерзкого и наглого, чем крыса. И нет лучшего друга, чем кошка.
- И сова. Сова тоже друг человека. Практичные американские фермеры специально разводят сов в своих амбарах и сараях, чтобы защитить поля от грызунов. Отсюда и английское название совы: «barn owl» (a barn – амбар, сарай). Я вам сейчас запакую мышку, и попробуйте ему скормить. А если не получится, купите говяжьего фарша и кормите с палочки по крупинке. А воду давайте по капельке из детской клизмочки. Но не усердствуйте – они почти не пьют.
- Хорошо. Сколько с меня?
- За мышку двадцать пять. И за переноску – триста.
Я расплатился и, положив шуршащую коробочку в переносную клетку, вышел на проспект. Внутри меня всё ликовало. И главное, я знал – почему: душа моя избавилась от страха рыночной жизни! Но как? Каким образом этот маленький, почти насмерть заклёванный неясыть мог уничтожить греховных демонов ужаса и уныния? На этот вопрос я не имел ответа. Только оглядывался вокруг и повторял знаменитый возглас из VII Дуинской элегии Р.М. Рильке: «Hiersein ist herrlich!»
Вокруг меня щедро плескалось солнце. Жадно набухали весенние почки. Ослепительно сверкала Адмиралтейская игла в начале проспекта. И весь город был словно омыт и очищен пасхальными энергиями преображения. Христос воскрес в каждом атоме бесконечной Вселенной. А потеря работы и прочее – суета сует. Перемелется и мукой станет.
С этими мыслями я воротился к своему гостю:
- Теперь я знаю, что ты неясыть – птица смерти и спасения от грехов, пожирающая всякую нечисть. На – возьми!
И пустил к нему в клетку мышь из коробочки.
Маркус удивлённо поднял брови, оглядел зверька, потом перевёл взгляд на меня и в его бездонных агатовых глазах я прочёл укор:
– Ты хочешь соблазнить меня какой-то магазинной мышью за двадцать пять рублей? Меня – царя лесных урочищ и пожирателя греховной скверны?
Мышь сначала забилась в угол. Но, поняв, что ей ничего не грозит, быстро обнаглела, съела всё зерно, насыпанное мною на газету, выпила воду и разлеглась на виду, чуть ли не закинув ногу на ногу. Я схватил её пинцетом за хвост, сунул обратно в коробочку и запер в холодильнике.
Маркус молча посмотрел на меня и прикрыл пушистые веки. Я взмолился:
- Маркус, пожалуйста, не умирай! Ведь ты – мой пасхальный дар, вестник иного мира! Ну откуда я знал, что ты такой пацифист и не ешь ничего живого? Потерпи, маленький! Сейчас мы принесём тебе фарша.
На этот раз наши усилия увенчались успехом. Маркус съел пару ложек и выпил несколько капель из клизмочки. Начало было положено. На радостях я даже заговорил стихами и набросал на клочке бумаги беглый эскиз своего alter ego:
Сижу среди ветвей в ночи
Под звёздным пологом цветущим
И чутко слушаю ключи,
Журчащие в древесной гуще.
Моя большая голова
Полна невыразимых тайн.
Я зоркий страж бытия – сова.
Мой вид причудлив и сакрален.
25 апреля.
Утром, когда я вошёл к Маркусу, он уже стоял на ножках и оглядывался. Глаза у него мигали медленно, как у куклы, которая говорит «ма-ма», и одновременно прикрывались голубыми плёночками. Перед ним лежала старая Библия, раскрытая на заветной странице. Я всё-таки нашёл то место в Апокалипсисе. Там всё происходит уже во время Армагеддона. Появляется Ангел, окружённый лучами, и повелевает «птицам, летящим по средине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божью, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы начальников… малых и великих» (Откр. 19, 18-21). То есть особая миссия «серединных» птиц – уничтожение трупов нечестивых.
У меня был только один труп – мыши, уснувшей в холодильнике. Я разморозил его и положил в клетку. Сначала мне показалось, что Маркус никак не реагирует. Тогда я ещё не знал, что он страшно дальнозорок и с трудом различает то, что лежит у него под носом. Но когда через некоторое время я снова заглянул в комнату, мышь исчезла. От неё не осталось ничего – ни шкурки, ни косточки, ни пятнышка! То есть библейское задание было исполнено безукоризненно.
Впоследствии меня научили покупать на Кондратьевском рынке уже готовые тушки; и я много раз наблюдал, как моя неясыть заглатывает их целиком, переваривает в зобу, а потом начинает как бы зевать и выплёвывает скелетные остатки в виде небольшого плотно склеенного цилиндра – «погадки». Но в первый раз это было похоже на чудо и показалось чем-то почти сверхъестественным.
Утром, когда я вошёл к Маркусу, он уже стоял на ножках и оглядывался. Глаза у него мигали медленно, как у куклы, которая говорит «ма-ма», и одновременно прикрывались голубыми плёночками. Перед ним лежала старая Библия, раскрытая на заветной странице. Я всё-таки нашёл то место в Апокалипсисе. Там всё происходит уже во время Армагеддона. Появляется Ангел, окружённый лучами, и повелевает «птицам, летящим по средине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божью, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы начальников… малых и великих» (Откр. 19, 18-21). То есть особая миссия «серединных» птиц – уничтожение трупов нечестивых.
У меня был только один труп – мыши, уснувшей в холодильнике. Я разморозил его и положил в клетку. Сначала мне показалось, что Маркус никак не реагирует. Тогда я ещё не знал, что он страшно дальнозорок и с трудом различает то, что лежит у него под носом. Но когда через некоторое время я снова заглянул в комнату, мышь исчезла. От неё не осталось ничего – ни шкурки, ни косточки, ни пятнышка! То есть библейское задание было исполнено безукоризненно.
Впоследствии меня научили покупать на Кондратьевском рынке уже готовые тушки; и я много раз наблюдал, как моя неясыть заглатывает их целиком, переваривает в зобу, а потом начинает как бы зевать и выплёвывает скелетные остатки в виде небольшого плотно склеенного цилиндра – «погадки». Но в первый раз это было похоже на чудо и показалось чем-то почти сверхъестественным.
6 мая.
Почти две недели прожил у нас Маркус, и мы сразу заметили, что коммуналка наша очищается от обычной греховной суеты. Даже теле-ящик, изрыгающий тонны обычного вранья и дебильной рекламы, замолк и заглох в углу. Теперь по вечерам Софья Ивановна всё чаще заходила ко мне со своей Библией в которой находила всё новые хвалебные слова о птицах. Господь наш Иисус Христос постоянно приводит их нам в пример:
«Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; а Отец ваш Небесный питает их» (Мф, гл. 6, ст. 26). Это награда за их простую веру.
Птицы, как и души праведных, взлетают ко Господу (Псалом 83, ст. 4).
Птица вообще – символ души: «Душа избавилась, как птица из сети ловчих» (Псалом 123, ст. 7).
Впрочем – и Духа, ибо: «Дух Божий носился над водою…» как птица (Быт. гл. 1, ст. 2). «Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя…» (Ин. гл. 1, ст. 32).
Даже Себя Самого Господь сравнивает с птицей: «Иерусалим… сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов твоих под крылья, и вы не захотели!» ( Мф. гл. 23, ст. 37).
Однажды, когда мы вернулись из храма, я спросил:
- А вам не кажется, Софья Ивановна, что Маркуса, пожалуй, пора выпускать? Он достаточно погостил у нас, вылечился, и сам излечил мою душу от греховного уныния. Помог пережить томительный период изгнания с любимой работы. Держать его дальше – значит злоупотреблять даром Божьим. Ведь, оторванный от леса, Маркус неизбежно превратится в беспомощную домашнюю игрушку. Пока я ещё не привык к этому чуду, надо с благодарностью вернуть его Творцу всяческих.
У Софьи Ивановны в садоводстве у Красного села сохранились огородик и летний домик, которые я периодически помогал ей поддерживать. Там почти рядом поля и лес – места, наверное, идеальные для Маркуса. Но, конечно, везти его на поезде немыслимо. Поэтому я договорился с соседом Сашей – владельцем старенькой «Победы».
Почти две недели прожил у нас Маркус, и мы сразу заметили, что коммуналка наша очищается от обычной греховной суеты. Даже теле-ящик, изрыгающий тонны обычного вранья и дебильной рекламы, замолк и заглох в углу. Теперь по вечерам Софья Ивановна всё чаще заходила ко мне со своей Библией в которой находила всё новые хвалебные слова о птицах. Господь наш Иисус Христос постоянно приводит их нам в пример:
«Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; а Отец ваш Небесный питает их» (Мф, гл. 6, ст. 26). Это награда за их простую веру.
Птицы, как и души праведных, взлетают ко Господу (Псалом 83, ст. 4).
Птица вообще – символ души: «Душа избавилась, как птица из сети ловчих» (Псалом 123, ст. 7).
Впрочем – и Духа, ибо: «Дух Божий носился над водою…» как птица (Быт. гл. 1, ст. 2). «Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя…» (Ин. гл. 1, ст. 32).
Даже Себя Самого Господь сравнивает с птицей: «Иерусалим… сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов твоих под крылья, и вы не захотели!» ( Мф. гл. 23, ст. 37).
Однажды, когда мы вернулись из храма, я спросил:
- А вам не кажется, Софья Ивановна, что Маркуса, пожалуй, пора выпускать? Он достаточно погостил у нас, вылечился, и сам излечил мою душу от греховного уныния. Помог пережить томительный период изгнания с любимой работы. Держать его дальше – значит злоупотреблять даром Божьим. Ведь, оторванный от леса, Маркус неизбежно превратится в беспомощную домашнюю игрушку. Пока я ещё не привык к этому чуду, надо с благодарностью вернуть его Творцу всяческих.
У Софьи Ивановны в садоводстве у Красного села сохранились огородик и летний домик, которые я периодически помогал ей поддерживать. Там почти рядом поля и лес – места, наверное, идеальные для Маркуса. Но, конечно, везти его на поезде немыслимо. Поэтому я договорился с соседом Сашей – владельцем старенькой «Победы».
Дальше - о том, как Саша зазывает меня на работу в шинный бизнес. Это я пропущу; скопирую только о попытке освобождения Маркуса:
9 мая
До домика нашего идти было порядочно. Подавляющее большинство домов ещё глубже вросло в землю и покосилось. Многие домики стали приютом местных бомжей. Но наш каким-то чудом уцелел. Даже дверь не вскрыли, и чекушка водки в столе осталась не тронутой с самой зимы.
Я выпил стопку для согрева. А потом – ещё стопку. И понёс Маркуса в поле.
Солнце уже садилось. В его тяжёлых красноватых лучах жухлая прошлогодняя солома сверкала, как золото. Вечернее небо над безлиственными деревьями казалось особенно близким. Всё вокруг просвечивало, пропуская мерцание нарождающейся жизни. И микроскопическая зелень уже топорщилась на дне придорожных луж, безудержно стремясь к бытию. Вечное чудо весны!
Я нёс Маркуса всё дальше и дальше. И остановился только там, где дорога уходила в совершенный уже лес. Здесь открыл переноску и, воображая себя благодетелем, высоко подкинул птицу кверху:
- Лети, друг! Будь свободен!
К моему величайшему изумлению Маркус никуда не полетел, а упал в жухлую траву, пробежал по дну кювета и забрался в какую-то дренажную трубу. И сколько я его ни звал, он оттуда не вылез. Изрядно озадаченный такой реакцией на освобождение, я долго стоял у канавы. Потом, решив, что для ночной птицы ещё слишком светло, поплёлся назад. Была уже вполне ночь, когда я вернулся в домик, затопил печь и, не дожидаясь, пока она нагреет комнату, допил водку.
9 мая
До домика нашего идти было порядочно. Подавляющее большинство домов ещё глубже вросло в землю и покосилось. Многие домики стали приютом местных бомжей. Но наш каким-то чудом уцелел. Даже дверь не вскрыли, и чекушка водки в столе осталась не тронутой с самой зимы.
Я выпил стопку для согрева. А потом – ещё стопку. И понёс Маркуса в поле.
Солнце уже садилось. В его тяжёлых красноватых лучах жухлая прошлогодняя солома сверкала, как золото. Вечернее небо над безлиственными деревьями казалось особенно близким. Всё вокруг просвечивало, пропуская мерцание нарождающейся жизни. И микроскопическая зелень уже топорщилась на дне придорожных луж, безудержно стремясь к бытию. Вечное чудо весны!
Я нёс Маркуса всё дальше и дальше. И остановился только там, где дорога уходила в совершенный уже лес. Здесь открыл переноску и, воображая себя благодетелем, высоко подкинул птицу кверху:
- Лети, друг! Будь свободен!
К моему величайшему изумлению Маркус никуда не полетел, а упал в жухлую траву, пробежал по дну кювета и забрался в какую-то дренажную трубу. И сколько я его ни звал, он оттуда не вылез. Изрядно озадаченный такой реакцией на освобождение, я долго стоял у канавы. Потом, решив, что для ночной птицы ещё слишком светло, поплёлся назад. Была уже вполне ночь, когда я вернулся в домик, затопил печь и, не дожидаясь, пока она нагреет комнату, допил водку.
10 мая.
Я проснулся от какого-то внутреннего толчка и долго не мог понять, где нахожусь. Печь догорела. Было темно и зябко. Где-то тоскливо выла бездомная собака. В голове пульсировала только одна мысль:
Маркус! Маркус! Маркус! Как же ему должно быть холодно и страшно в незнакомом голодном лесу! Как я вообще мог отпустить его? «Я бы пожалел!» - сказал даже автослесарь Саша.
Свобода? Да что такое свобода? Возможность защищать когтями и зубами своё место под солнцем? Так, кажется, сейчас учат? Но ведь есть же ещё заповедь апостольская! Весной 49 года Апостольский Собор в Иерусалиме заповедовал нам всем во веки веков: «чтобы не делали другим того, чего не хотят себе». Хочу ли я себе самому бездомной рыночной свободы когтей и зубов? Конечно, нет! Почему же я обрёк на эту долю Маркуса? Только потому, что он лесная птица? Но ведь он прилетел из леса ко мне! Почему я вообразил, что свободная конкуренция для него лучше?
Вскочил с холодного дивана, и сердце во мне колотилось, как в кошмарном сне: Что же я спьяну наделал?!
Едва дождавшись рассвета, схватил переноску и поспешил к лесу. Конечно, я сознавал, что отыскать испуганную птицу в лесной чащобе не легче, чем иголку в стогу. Но истово молился и надеялся на чудо. И очень скоро увидел, что Господь подаёт мне знак: большая стая грачей носится над краем поля, явно атакуя кого-то.
- Маркус! – закричал я. – Маркус! Сюда!
И, свернув с дороги, устремился к ним наперерез.
К счастью мне не понадобилось идти далеко. Уже через несколько минут я увидел Маркуса, который бежал ко мне изо всех сил, подскакивая на кочках, спотыкаясь и отчаянно взмахивая крыльями. Я схватил его на руки, обнял и прижал к себе:
- Маркушка! Маркуша! Прости меня! Прости! Прости!
Я проснулся от какого-то внутреннего толчка и долго не мог понять, где нахожусь. Печь догорела. Было темно и зябко. Где-то тоскливо выла бездомная собака. В голове пульсировала только одна мысль:
Маркус! Маркус! Маркус! Как же ему должно быть холодно и страшно в незнакомом голодном лесу! Как я вообще мог отпустить его? «Я бы пожалел!» - сказал даже автослесарь Саша.
Свобода? Да что такое свобода? Возможность защищать когтями и зубами своё место под солнцем? Так, кажется, сейчас учат? Но ведь есть же ещё заповедь апостольская! Весной 49 года Апостольский Собор в Иерусалиме заповедовал нам всем во веки веков: «чтобы не делали другим того, чего не хотят себе». Хочу ли я себе самому бездомной рыночной свободы когтей и зубов? Конечно, нет! Почему же я обрёк на эту долю Маркуса? Только потому, что он лесная птица? Но ведь он прилетел из леса ко мне! Почему я вообразил, что свободная конкуренция для него лучше?
Вскочил с холодного дивана, и сердце во мне колотилось, как в кошмарном сне: Что же я спьяну наделал?!
Едва дождавшись рассвета, схватил переноску и поспешил к лесу. Конечно, я сознавал, что отыскать испуганную птицу в лесной чащобе не легче, чем иголку в стогу. Но истово молился и надеялся на чудо. И очень скоро увидел, что Господь подаёт мне знак: большая стая грачей носится над краем поля, явно атакуя кого-то.
- Маркус! – закричал я. – Маркус! Сюда!
И, свернув с дороги, устремился к ним наперерез.
К счастью мне не понадобилось идти далеко. Уже через несколько минут я увидел Маркуса, который бежал ко мне изо всех сил, подскакивая на кочках, спотыкаясь и отчаянно взмахивая крыльями. Я схватил его на руки, обнял и прижал к себе:
- Маркушка! Маркуша! Прости меня! Прости! Прости!
15 мая.
- Что, прямо так и дался вам в руки? – удивился Евгений Юрьевич.
- Даться-то дался. Да пока я сажал его в переноску, поклевал мне все пальцы. А хватка у него железная, просто железная.
- Так вам и надо! – одобрительно усмехнулся в рыжие усы Евгений Юрьевич. – Ведь вы сами во всём виноваты. Ну, разве может одинокая ночная птица (к тому же – почти совсем истреблённая) тягаться с целой стаей хорошо организованных грачей? Что-то рано они прилетели… Значит, крылья у него ещё не в порядке, раз летать не может. Не держите его в клетке – пусть пробует порхать по комнате. Спилите ему ветку-присаду в качестве насеста. И поставьте пенёк в тазик. На нём он будет сидеть и какать. Помёт в виде белых лужиц почти не пахнет.
- Это я уже заметил. Знаете, после своего возвращения, Маркус начал быстро очеловечиваться. Он стал какой-то менее дремучий. Полюбил газеты и книги. Причём книги он сознательно скидывает с полок, а газеты рвёт по ночам целыми стопками. Я это называю: «работает с документами». Поселился он на шкафу, где смастерил себе из газет гнездо.
Однажды вечером, чтобы немного развлечься, я поставил на компьютере диск Баха и вышел ненадолго за чаем. А, вернувшись, увидел через приоткрытую дверь совершенно невероятную картину. Маркус, слетев со шкафа, уселся у самого компьютера и внимательно слушал солярическую прелюдию Вach-Wеrke-Verzeichnis 622, кивая головой и покручивая шеей. Но так могут слушать только одушевлённые и разумные существа!
- Вот вы и разоблачены! – сказал я, входя в комнату. – Признавайтесь: с какой планеты вы явились и почему прикидываетесь птицей?
Но Маркус напустил на себя обычный загадочный вид, накрылся своей серой мантильей, и вспорхнул обратно на шкаф, где его ждали недочитанные газеты. Привиделось мне, что ли?
Евгений Юрьевич рассмеялся:
- То ли ещё будет! Уж он вам заморочит голову, потому что нет птицы более загадочной или, по крайней мере, более отягощенной всякими культурными ассоциациями. Помните? «Сова Минервы», «совиные крыла» над Россией и т.д. и т.п. Вот возьмите книжку профессора Пукинского «Жизнь сов». Это лучшее, что о них написано. А музыку они действительно любят, потому что живут ушами. И чтобы уловить тонкие оттенки звуков часто покачивают головой, наклоняют шею и кивают. Полнейшая иллюзия понимания!
- Но любить музыку – это и значит понимать её! - возразил я.
- Что, прямо так и дался вам в руки? – удивился Евгений Юрьевич.
- Даться-то дался. Да пока я сажал его в переноску, поклевал мне все пальцы. А хватка у него железная, просто железная.
- Так вам и надо! – одобрительно усмехнулся в рыжие усы Евгений Юрьевич. – Ведь вы сами во всём виноваты. Ну, разве может одинокая ночная птица (к тому же – почти совсем истреблённая) тягаться с целой стаей хорошо организованных грачей? Что-то рано они прилетели… Значит, крылья у него ещё не в порядке, раз летать не может. Не держите его в клетке – пусть пробует порхать по комнате. Спилите ему ветку-присаду в качестве насеста. И поставьте пенёк в тазик. На нём он будет сидеть и какать. Помёт в виде белых лужиц почти не пахнет.
- Это я уже заметил. Знаете, после своего возвращения, Маркус начал быстро очеловечиваться. Он стал какой-то менее дремучий. Полюбил газеты и книги. Причём книги он сознательно скидывает с полок, а газеты рвёт по ночам целыми стопками. Я это называю: «работает с документами». Поселился он на шкафу, где смастерил себе из газет гнездо.
Однажды вечером, чтобы немного развлечься, я поставил на компьютере диск Баха и вышел ненадолго за чаем. А, вернувшись, увидел через приоткрытую дверь совершенно невероятную картину. Маркус, слетев со шкафа, уселся у самого компьютера и внимательно слушал солярическую прелюдию Вach-Wеrke-Verzeichnis 622, кивая головой и покручивая шеей. Но так могут слушать только одушевлённые и разумные существа!
- Вот вы и разоблачены! – сказал я, входя в комнату. – Признавайтесь: с какой планеты вы явились и почему прикидываетесь птицей?
Но Маркус напустил на себя обычный загадочный вид, накрылся своей серой мантильей, и вспорхнул обратно на шкаф, где его ждали недочитанные газеты. Привиделось мне, что ли?
Евгений Юрьевич рассмеялся:
- То ли ещё будет! Уж он вам заморочит голову, потому что нет птицы более загадочной или, по крайней мере, более отягощенной всякими культурными ассоциациями. Помните? «Сова Минервы», «совиные крыла» над Россией и т.д. и т.п. Вот возьмите книжку профессора Пукинского «Жизнь сов». Это лучшее, что о них написано. А музыку они действительно любят, потому что живут ушами. И чтобы уловить тонкие оттенки звуков часто покачивают головой, наклоняют шею и кивают. Полнейшая иллюзия понимания!
- Но любить музыку – это и значит понимать её! - возразил я.
Ну, дальше - о том, как я открываю шиномонтаж и начинаю бизнес (перед самым кризисом!). О Маркусе только одна запись:
11 июля.
Третий день – жара за тридцать. По всему нашему проспекту в огромных вазах сохнут цветы для встречи Буша. Каждое утро в Питер прибывают грузовики полицаев. Жители стараются не выходить из домов, и я сам живу только по ночам.
Сегодня, перебирая свои аудиофайлы, решил тряхнуть стариной и прослушать с Маркусом «Страсти по Матфею»:
- Сейчас ты услышишь самый гениальный пассион Баха! – пообещал я ему.
Маркус слетел со шкафа, уселся на подоконник и стал терпеливо ждать.
Хор пролога «Kommt, ihr Tochter» («Придите, девы!») ему явно понравился Он вытаращился, закивал и закрутил шеей. Но дальше последовала ария Марии Магдалины «Buss und Reu» («Каюсь и винюсь!») и Маркус вдруг отвернулся и отлетел. Ну, надо же - не выносит сопрано!
И всё же - у него есть вкус. Боюсь произнести, но это - свойство личности...
Только вкусы у него очень странные. Больше всего ценит атональную музыку "Новой Венской школы" (Шёнберга и Веберна). Однако долго слушать не может – устаёт от переживаний. Самая любимая его вещь – трёхминутная лирическая сюита Альбана Берга для струнных – быстрая, очень сложная. Мы часто слушаем её по ночам.
11 июля.
Третий день – жара за тридцать. По всему нашему проспекту в огромных вазах сохнут цветы для встречи Буша. Каждое утро в Питер прибывают грузовики полицаев. Жители стараются не выходить из домов, и я сам живу только по ночам.
Сегодня, перебирая свои аудиофайлы, решил тряхнуть стариной и прослушать с Маркусом «Страсти по Матфею»:
- Сейчас ты услышишь самый гениальный пассион Баха! – пообещал я ему.
Маркус слетел со шкафа, уселся на подоконник и стал терпеливо ждать.
Хор пролога «Kommt, ihr Tochter» («Придите, девы!») ему явно понравился Он вытаращился, закивал и закрутил шеей. Но дальше последовала ария Марии Магдалины «Buss und Reu» («Каюсь и винюсь!») и Маркус вдруг отвернулся и отлетел. Ну, надо же - не выносит сопрано!
И всё же - у него есть вкус. Боюсь произнести, но это - свойство личности...
Только вкусы у него очень странные. Больше всего ценит атональную музыку "Новой Венской школы" (Шёнберга и Веберна). Однако долго слушать не может – устаёт от переживаний. Самая любимая его вещь – трёхминутная лирическая сюита Альбана Берга для струнных – быстрая, очень сложная. Мы часто слушаем её по ночам.
Последняя заметка о Маркусе (о его гибели) относится уже к началу очередного кризиса, когда бизнес забуксовал, а я увяз в кредитах и стал объектом внимания коллекторов:
22 июня.
Впустила их, конечно, Софья Ивановна. Я бы никогда не отворил дверь вышибалам из банка – пусть ломают, если отважатся. Нет, милиция здесь не поможет (она в банковские разборки принципиально не вмешивается), но всё равно… взломать дверь в коммунальную квартиру – это незаконно.
Короче, они вошли внезапно, когда я сидел за компьютером.
- О, комп! – сразу сказал жлоб в бейсболке. Берём в счёт долга.
Признаюсь, что я растерялся:
- Что вы делаете? Вы не имеете права… Да не так же выключаете! Вот сюда надо нажать…
- Лапы убери! – даже не взглянув на меня, огрызнулся Мордастый. - Руки!
Как обычно, начали крутить руки. Маркушу они сначала не заметили. Он упал на них со своего шкафа – молча, страшно, как на охоте. Мордастый оттолкнул меня и заорал:
- Чтой то?! Чтойёто!!! О-у-а-ааа!
- Дави, дави эту тварь!
- Сваливаем!
Оба бежали, отпихнув остолбеневшую Софью Ивановну. А я склонился над своим пернатым защитником. Он лежал неподвижно, распластав вздрагивающие крылья, и большие пристальные глаза его уже задёргивались голубыми плёночками.
- Что это с ним? – послышался голос Софьи Ивановны.
- А вы не видите? Несите скорее свечку и канон на отход души!
- Вань… а ты уверен, что у него есть душа?
- Уверен, уверен! Он и есть сплошная душа, только обросшая пухом и перьями.
Она ушла, а я ещё долго стоял на коленях. Потом поцеловал Маркуса в плюшевое, тёплое ещё лицо, завернул в одеяльце и уложил в сумку. Туда же положил его бедные пожитки: коврик, присадку, браслетик, резиновую грушку-игрушку.
- Вот канон, Вань…
- Давайте сюда – прочту в дороге. Сотню ещё одолжите!
- Ты куда, Вань?
- Съезжу в садоводство – похороню Маркушу. А вы никому больше не открывайте – они вернуться, наверняка. Не эти, так другие.
Я решил похоронить Маркушу на том месте, где когда-то выпускал его, и по дороге сочинил ему эпитафию:
Я молился о тебе, гость небесный.
Ты явился в моей келье тесной,
И обломки изувеченных крыльев
Протянул в знак восприятия мук.
Не могло быть утешительней вести –
Мрак не страшен, раз с тобою мы вместе.
Ты, накрывшись сероватой мантильей,
Под иконами ночуешь, мой друг.
А под утро, в бледных сумерках ранних
Крылья хлопают так тихо и странно,
Что я сразу вспоминаю о вечном,
И готов почти всех ближних любить.
Здесь, на рыночной Голгофе печальной,
Нас с тобою позабыли случайно,
И вернуться палачи лишь под вечер,
Чтоб колени молотком перебить.
22 июня.
Впустила их, конечно, Софья Ивановна. Я бы никогда не отворил дверь вышибалам из банка – пусть ломают, если отважатся. Нет, милиция здесь не поможет (она в банковские разборки принципиально не вмешивается), но всё равно… взломать дверь в коммунальную квартиру – это незаконно.
Короче, они вошли внезапно, когда я сидел за компьютером.
- О, комп! – сразу сказал жлоб в бейсболке. Берём в счёт долга.
Признаюсь, что я растерялся:
- Что вы делаете? Вы не имеете права… Да не так же выключаете! Вот сюда надо нажать…
- Лапы убери! – даже не взглянув на меня, огрызнулся Мордастый. - Руки!
Как обычно, начали крутить руки. Маркушу они сначала не заметили. Он упал на них со своего шкафа – молча, страшно, как на охоте. Мордастый оттолкнул меня и заорал:
- Чтой то?! Чтойёто!!! О-у-а-ааа!
- Дави, дави эту тварь!
- Сваливаем!
Оба бежали, отпихнув остолбеневшую Софью Ивановну. А я склонился над своим пернатым защитником. Он лежал неподвижно, распластав вздрагивающие крылья, и большие пристальные глаза его уже задёргивались голубыми плёночками.
- Что это с ним? – послышался голос Софьи Ивановны.
- А вы не видите? Несите скорее свечку и канон на отход души!
- Вань… а ты уверен, что у него есть душа?
- Уверен, уверен! Он и есть сплошная душа, только обросшая пухом и перьями.
Она ушла, а я ещё долго стоял на коленях. Потом поцеловал Маркуса в плюшевое, тёплое ещё лицо, завернул в одеяльце и уложил в сумку. Туда же положил его бедные пожитки: коврик, присадку, браслетик, резиновую грушку-игрушку.
- Вот канон, Вань…
- Давайте сюда – прочту в дороге. Сотню ещё одолжите!
- Ты куда, Вань?
- Съезжу в садоводство – похороню Маркушу. А вы никому больше не открывайте – они вернуться, наверняка. Не эти, так другие.
Я решил похоронить Маркушу на том месте, где когда-то выпускал его, и по дороге сочинил ему эпитафию:
Я молился о тебе, гость небесный.
Ты явился в моей келье тесной,
И обломки изувеченных крыльев
Протянул в знак восприятия мук.
Не могло быть утешительней вести –
Мрак не страшен, раз с тобою мы вместе.
Ты, накрывшись сероватой мантильей,
Под иконами ночуешь, мой друг.
А под утро, в бледных сумерках ранних
Крылья хлопают так тихо и странно,
Что я сразу вспоминаю о вечном,
И готов почти всех ближних любить.
Здесь, на рыночной Голгофе печальной,
Нас с тобою позабыли случайно,
И вернуться палачи лишь под вечер,
Чтоб колени молотком перебить.
