AlexeyP
Принцепс сената
В конце прошлого года кто-то (кажется, Рзай) выкладывал ссылку на статью Артура Цуциева "Русские и кавказцы: по ту сторону дружбы народов" (http://magazines.russ.ru/druzhba/2005/10/cu7.html). Будучи написана, возможно, нарочито наукообразно, статья показалась мне довольно интересным описанием того, как видят друг друга русские и кавказцы. Особенно она содержательна в части образа русских и россии в глазах кавказцев. Русские видятся, как люди, лишенные традиций и разобщенные, и в силу этого крайне слабые - какая сила может быть у одного человека, за которым не стоит род? В то же время кавказцы существуют
в гораздо более напряженном “стандартами”, обязательствами, условностями повседневном мире. Эта погруженность создает для кавказца режим постоянного экзамена на состоятельность — нужно вечно соответствовать этим условностям, своему Имени/идентичности или мифам о них, отвечать на вызовы состоятельности, наполняющие такие мифы.
Оттого кавказец должен непрерывно занудно демонстрировать свою мужественность, что он, представитель рода, постоянно экзаменуется многими глазами окружающих, насколько он соответствует традиционному типажу.
Наиболе интересной мне показалась последняя главка "Русские, как свобода". Она о том, что, приехав в Россию, кавказец сперва ведет себя, как полномочный представитель своей культуры, но постепенно начинает понимать, что это совершенно никому не нужно:
По ходу такого обнаружения в кавказском восприятии все более звучно объявляет себя еще одна характерная черта русскости, еще один устойчивый русский образ начинает здесь присутствовать и значить. Назову этот образ “настоящих русских” подлинным. В обнаружении такой подлинности стремительно меркнет упомянутое ранее кавказское “презрение к русскому” как носителю разрушенной культуры.
Русский ничего не должен, никакая система жестких “традиционно-культурных” регламентаций, кажется, не предписывает ему ни набора жизненных стратегий, ни траектории его судьбы. Выбор русским его “сценических” ситуативных ролей, выбор лиц или масок слабо обусловлен этим давящим прессом культурной несвободы. Именно потому неизбежно обнаруженное кавказцем русское достоинство — верность в дружбе, личное мужество, гостеприимство и т.д. и т.п., — все это возвращается в горизонт кавказского восприятия в сугубо личностном русском исполнении. Все это достоинство свободно от камуфляжно-сценических требований, так как русскому недосуг играть роль коррелята маскулинных ценностей, ему нет нужды “соответствовать” жестким культурным предписаниям (которых, как полагает кавказец, нет). Русскому можно просто быть.
В русской среде сам кавказец обретает значительно большую меру личной свободы от своего этнического сообщества. Последнее перестает фигурировать повседневно-рутинной системой социального контроля — одобрения, поддержки или отвержения. Эта свобода есть свобода выбирать, какой именно может быть этническая культура в ее личностной интерпретации — что нужно сохранить, а что можно игнорировать, что останется личностным основанием, а что несущественной этнографической условностью. Здесь этническая культура оказывается даже более ценной для человека: она становится сокровенным, личностным богатством.
...
“Хождение в русские” — это выход кавказца за пределы жестких повседневных освидетельствований того, насколько он соответствует коллективным предписаниям своего этнического сообщества. Русские, Россия — это просто другие названия для более либеральной и анонимной среды, где ты свободен от пристрастного и назойливого группового внимания, каким отличается Дом. В России и с русскими ты становишься самим собой — тем, кем был бы, оставаясь в одиночестве. Там можно быть таким, каким ты хочешь быть: гением или дураком, революционером или монархистом, развязным повесой или убежденным холостяком, болтуном или молчуном. Дома же надо быть определенным: слова и жесты, взгляды и дистанции — здесь гораздо большая мера пред-определенности.
Продолжу в следующем сообщении.
в гораздо более напряженном “стандартами”, обязательствами, условностями повседневном мире. Эта погруженность создает для кавказца режим постоянного экзамена на состоятельность — нужно вечно соответствовать этим условностям, своему Имени/идентичности или мифам о них, отвечать на вызовы состоятельности, наполняющие такие мифы.
Оттого кавказец должен непрерывно занудно демонстрировать свою мужественность, что он, представитель рода, постоянно экзаменуется многими глазами окружающих, насколько он соответствует традиционному типажу.
Наиболе интересной мне показалась последняя главка "Русские, как свобода". Она о том, что, приехав в Россию, кавказец сперва ведет себя, как полномочный представитель своей культуры, но постепенно начинает понимать, что это совершенно никому не нужно:
По ходу такого обнаружения в кавказском восприятии все более звучно объявляет себя еще одна характерная черта русскости, еще один устойчивый русский образ начинает здесь присутствовать и значить. Назову этот образ “настоящих русских” подлинным. В обнаружении такой подлинности стремительно меркнет упомянутое ранее кавказское “презрение к русскому” как носителю разрушенной культуры.
Русский ничего не должен, никакая система жестких “традиционно-культурных” регламентаций, кажется, не предписывает ему ни набора жизненных стратегий, ни траектории его судьбы. Выбор русским его “сценических” ситуативных ролей, выбор лиц или масок слабо обусловлен этим давящим прессом культурной несвободы. Именно потому неизбежно обнаруженное кавказцем русское достоинство — верность в дружбе, личное мужество, гостеприимство и т.д. и т.п., — все это возвращается в горизонт кавказского восприятия в сугубо личностном русском исполнении. Все это достоинство свободно от камуфляжно-сценических требований, так как русскому недосуг играть роль коррелята маскулинных ценностей, ему нет нужды “соответствовать” жестким культурным предписаниям (которых, как полагает кавказец, нет). Русскому можно просто быть.
В русской среде сам кавказец обретает значительно большую меру личной свободы от своего этнического сообщества. Последнее перестает фигурировать повседневно-рутинной системой социального контроля — одобрения, поддержки или отвержения. Эта свобода есть свобода выбирать, какой именно может быть этническая культура в ее личностной интерпретации — что нужно сохранить, а что можно игнорировать, что останется личностным основанием, а что несущественной этнографической условностью. Здесь этническая культура оказывается даже более ценной для человека: она становится сокровенным, личностным богатством.
...
“Хождение в русские” — это выход кавказца за пределы жестких повседневных освидетельствований того, насколько он соответствует коллективным предписаниям своего этнического сообщества. Русские, Россия — это просто другие названия для более либеральной и анонимной среды, где ты свободен от пристрастного и назойливого группового внимания, каким отличается Дом. В России и с русскими ты становишься самим собой — тем, кем был бы, оставаясь в одиночестве. Там можно быть таким, каким ты хочешь быть: гением или дураком, революционером или монархистом, развязным повесой или убежденным холостяком, болтуном или молчуном. Дома же надо быть определенным: слова и жесты, взгляды и дистанции — здесь гораздо большая мера пред-определенности.
Продолжу в следующем сообщении.
Я в 96-м поехал в Бурятию и был очень удивлен множеством людей, которые были против Ельцина за коммунистов. Моё окружение было еще очень настроено в поддержку демократов.