Lanselot
Гетьман
Суд над Катилиной
Данная игра происходила на Открытом общеисторическом форуме Новый Геродот с 22 июля по 27 августа 2003 года.
Действующие лица:
Марк Туллий Цицерон — Vir
Гай Юлий, сын Юлия, Цезарь, великий понтифик — Lanselot
Марк Порций Катон — Джеймс
Гай Корнелий Цетег — Федор
Марк Лициний, сын Публия, Красс — Aelia
Луций Сергий Катилина —
Квинт Лутаций Катул — Vir
Марк Кальпурний, сын Гая, Бибул — Lanselot
Тит Вольтурций — Vir
Публий Корнелий Лентул Сура — Джеймс
Послы аллоброгов — Vir
Децим Юний, сын Марка, Силан — Aelia
Гай Помптин, претор — Vir
Поэты-неотерики — Джеймс
Корфиний, сенатор — Джеймс
Гай Писон — Vir
В сенате, в храме Юпитера Статора
Марк Туллий Цицерон, консул:
— Доколе же ты, Катили… кххх… апчи… Ветренно что-то сегодня, отцы-сенаторы. Что я вижу?! Гражданин, приуготовляющий всем нам позорную погибель, сидит среди нас, мало того, он, наверно, уже себя мнит царем Рима, окидывая нас своим дерзостным взглядом! О, времена! О, нравы! Разве не ты, Катилина, прошел этой ночью в дом Марка Леки?! Кого, как не тебя, ждали там заговорщики?! Ты смущен?! Теряешься в виду того, что ужасное преступление раскрыто. Слава богам! Что большинство заговорщиков настолько же беспечны, насколько порочны! Заговор раскрыт! Мне известно всё! Кто и по чьему приказу собирает войска в Фезуле! Кто и как собирается ниспровергнуть нашу отчизну! Впрочем, кому это я все говорю? Твоя порочность общеизвестна, не стану перечислять все преступления, порождаемые безмерным честолюбием и похотью, за каждое из которых ты уже давно должен быть казнен! Что было ждать республике от такого человека, как ты?! Ничего хорошего! Но я даже в мыслях не имел, что могут найтись такие граждане, которые с легкостью варвара-захватчика ниспровергали бы устои отчизны своей, готовили бы невиданные смертоубийства собственных сограждан, обрекали бы дома и храмы родины на пожары и разорения. Но не это удивляет меня, нет! Ни сей злодейский замысел! Удивляет меня, что этот человек еще жив! И не по вашей ли вине, уважаемые отцы-сенаторы?
Гай Юлий Цезарь (тихо, сидящим рядом):
— А наш консул-то психанул по-настоящему. Даже заседание открыл не по стандартной формуле. И чихает. Сколько говорил: нужно, все-таки и в курии топить. Тогда вон и Лукуллу будет теплее спать после сытного завтрака.
Марк Порций Катон:
— Ты сам ли, о доблестный Гай Юлий, намереваешься по стандартной формуле добиваться консульства? А курию, пожалуй, не следует топить, иначе тогда и без того твоя разгоряченная посулами Катилины натура может воспламениться.
Гай Юлий Цезарь (Катону):
— О, великий Марк Порций, не грузи меня! Конечно, я надеюсь быть избранным, как надлежит сыну великого патрицианского рода, ведущего свое родословие от бессмертных богов. Но великий римский народ и так почтил меня высокой должностью городского претора на будущий год. Так что о консульстве придется думать годика через два.
Что же касается посулов Луция, то что он может предложить, кроме доброй толики вина? Но меня это не интересует: я человек непьющий!
И топить в курии было бы неплохо, а то я никак не могу развернуть этот прекрасный свиток с александрийской любовной поэзией, который очень люблю читать, пока вы все отсыпаетесь и говорите глупости... Нет-нет, уважаемый Марк Туллий, я не тебя имел в виду!...
Гай Корнелий Цетег:
— С тяжелым сердцем и негодуя терпел бы я твою хулу в адрес моего друга Луция Сергия, если бы знал, Марк Туллий, что твоя заносчивость преднамеренна, а не вызвана твоим душевным недугом. Но я вижу, нет спасения нашему Городу от такого горлопана, как ты. Ибо мнишь ты себя не царем Рима, а его «спасителем», а нас всех жалкими предателями и трусами, недостойными славы своих предков. Кто знал тебя прежде!? Кто знал твоих предков!? Выскочка Арпийский! Кто тебе дал право позорить представителей виднейших родов Города? И где доказательства столь тяжких обвинений, с которыми ты набросился на Луция? Их нет! И не может быть! Враль несчастный! Хочешь на нас сколотить имя «спасителя»! Не выйдет, Марк Туллий!
Марк Лициний Красс (сквозь зубы):
— На сей раз, отцы-сенаторы, я должен поддержать предложение Катона, а не Цезаря. (тихо, очень тихо, и очень злобно) Катон совершенно прав. Курию не следует топить. Топить следует консула. А курию неплохо было бы сжечь. Кому бы это поручить?
(Цезарю) Знаем мы, что ты там читаешь. Эта александрийская поэзия вполне местного происхождения.
Марк Порций Катон (Цезарю):
— Я не сомневался, о благородный Гай Юлий Цезарь, в твоем аристократическом происхождении. Ведь твои дружеские связи с Катилиной, имеющим такое же благородное происхождение, явное тому доказательство. Но я полагаю, Цезарь, ты жалеешь, что ты патриций, ведь большую часть своего времени ты проводишь в Эсквилине и Субуре.
(Цетегу) Извини, Цетег, я не совсем расслышал твои слова, обращенные к Марку Туллию, поскольку был занят разговором с Цезарем... О, тебе вполне приличествует защищать своего друга Катилину. Ведь если его осудят, с кем ты тогда, о Гай Корнелий, будешь проводить попойки, совращать весталок и предаваться распутству и разврату!
(Крассу) А, приветствую тебя, о могущественный Красс! Я вижу, ты сильно чем-то озабочен. Неужели тебя так сильно огорчило выступление нашего консула? Отчего же? Осмелюсь предположить, ты опасаешься, что в дальнейшей своей речи Цицерон может обратиться к тебе с просьбой высказать свои соображения по поводу обвинения Катилины. Или же ты огорчен из-за бегства твоих дебиторов, которые тебе задолжали несколько тысяч сестерциев?
Гай Юлий Цезарь (Крассу):
— Марк, это как раз александрийские стишки. А что, ты случайно не стал сам такое пописывать? Да ну, ты же не по этим делам. Но если ты напишешь — я из дружбы к тебе буду читать это на каждом сенатском заседании.
(Катону) Дом на Субуре, доставшийся мне от отца, конечно, не дом на Палатине. Что ж, не все умеют зарабатывать плебейскими способами. Но боги знают, как свершить справедливость. И теперь я, когда римский народ почтил меня высокой должностью великого понтифика, я, как тебе известно, живу в Регии, его резиденции. Разве не почетнее достичь чего-то не за деньги (ибо дом на Палатине может купить любой богатый сын вольноотпущенника), а за доблести своего рода и свои собственные? Если же ты имел в виду ту симпатичную гречанку-арфистку, жившую в известном доме на Субуре, то я ее недавно выкупил у хозяина, и теперь она живет у меня...
...Да нет-нет, отцы-сенаторы, я не заглушаю своими глупостями консула. Что вы, как я могу помешать говорить самому Марку Цицерону? Ему никто не может помешать говорить! (потише) Если бы он еще научился действовать!...
Марк Лициний Красс (невинным голосом):
— Уважаемый Марк Порций, не кажется ли тебе, что консул вполне в состоянии самостоятельно разобраться, о чем ему следует спрашивать меня и о чем ему меня не следует спрашивать? И откуда, позволь узнать, столь настойчивый интерес к моим финансовым делам? Уверяю, тебя неверно информировали о том, кто именно является моим дебитором. Впрочем, даже если бы ты был прав, несколько тысяч сестерциев — это такая мелочь… Стоит ли из-за этого расстраиваться? Меня волнуют судьбы римской республики… (про себя) будь она неладна… Гая Гракха на вас нет…
(Цезарю) Нет, ты меня не понял... Такого я действительно в жизни не писал. Тебе же дружески посоветую проследить, чтобы эта александрийская поэзия не попалась одному из избранных консулов. Вряд ли он будет от нее в восторге...
Марк Туллий Цицерон:
— Ничего другого от тебя, Гай Корнелий, я не ждал. Ибо чего ждать от человека погрязшего в разврате, преступлениях и долгах, как ты, Цетег? Так вот, прежде всего, раз Гай Корнелий, следуя общепринятому правилу, спрашивает о моих предках. Я отвечу. Да, нет у меня столь славных предков, но я своей доблестью освещаю путь своим пращурам, так что они, если были неизвестны ранее, памятью о себе обязаны мне. Ты же своею жизнью, которую проводишь столь позорно, предков своих окутал густым мраком, так что они, если и были выдающимися гражданами, несомненно, оказались забыты.
Что же касается доказательств моих обвинений в адрес Луция Сергия Катилины, то они добыты мной из различных и вполне достоверных источников. Имена свидетелей я не могу пока назвать, ибо пока преступники находятся на свободе, им угрожает смертельная опасность.
Ты прав, Гай Юлий, упрекая меня в медлительности по отношению к столь опасным преступникам, но что, как не благоволение, если не сказать, поддержка некоторых сенаторов, оказываемая преступникам, заставляет меня действовать со всей осторожностью.
Итак, отцы сенаторы, прошу высказываться о том, виновен ли Луций Сергий Катилина в тех тяжких обвинениях, что предъявил ему я. А именно:
1) в подготовке мятежа, ставящего целью уничтожения государства,
2) в подготовке убийства множества сограждан, в том числе и сенаторов.
Марк Лициний, сын Публия Красса, говори...
Гай Корнелий Цетег (вполголоса):
— Эх... Если бы среди нас были еще мужчины... Этот болтун давно бы был бы мертв...
Катон Младший (Цезарю):
— Ах да, гречанка...Да, да, вспоминаю...Так ты значит выкупил ее, доблестный Цезарь? Ну, кому как ни тебе владеть в совершенстве искусством выкупать и всем прочим, что является производным от "покупать".
(Крассу) О, что ты, благородный Красс! Мне нет никакого дела до твоих финансовых дел. Но меня очень беспокоит твое здоровье. За последнее время твоя тучность начала тебе изменять. Ты похудел, и волосы твои покрылись сединой. Не хотел бы я думать, что ты переживаешь из-за такой "мелочи", как несколько тысяч сестерциев. Ну не буду тебя отвлекать. Как я и предвидел, Цицерон просит тебя высказаться, и я бы с удовольствием тебя послушал, Красс. Посмотрим, такой же ты богатый на красноречивые слова, как твой кошель
Марк Лициний Красс (зловещим шепотом):
— Напрасно он это… (вслух) Уважаемый Цицерон, прежде чем отвечать на заданные мне вопросы, я бы хотел узнать, на чем именно основываются предъявленные тобой обвинения. Меня нисколько не удивит, если обвиняемые действительно совершили все то, о чем ты говоришь, но пока мы имеем только твое слово против их слова, и никаких доказательств я еще не увидел. Насколько мне известно, визит в дом Марка Леки не является уголовно наказуемым преступлением. И кто может подтвердить, что Гай Корнелий и Луций Варгунтей действительно были присланы Катилиной и имели кинжалы в складках одежды? Твое красноречие несомненно, и в этом отношении ты безусловно богаче меня, но неплохо было бы увидеть что-либо более весомое.
(Катону, участливо) Уважаемый Марк Порций, тебе приходилось слышать красноречивые слова от моего кошеля? Это плохой признак. Боюсь, тебе следует озаботиться своим собственным здоровьем. Похоже, измышления недоброжелателей о том, что ты имеешь обыкновение злоупотреблять вином, не столь уж необоснованны. Не приходилось ли тебе встречать на своем жизненном пути розовых слонов?
Марк Порций Катон:
— Прошу слова. Мой коллега Красс и Цетег правы, что требуют доказательств. Что же будет с нашими законами, если мы, сами же их нарушая, безосновательно будем обвинять кого-либо? Поэтому, Марк Туллий, позволь мне напомнить тебе, что у нас есть свидетель — кротонец, у которого имеются письма к Катилине и аллоброгам, изобличающие виновников. Так позволь же, достопочтенный Цицерон, пригласить этого кротонца. Надеюсь, он будет более откровенен, если многоуважаемый сенат согласится гарантировать ему безнаказанность.
(Крассу) Так что ты там говорил, Красс, о розовых слонах? Извини, твое состояние может и позволяет тебе вносить определенные видоизменения в генетику животных, но мне до сих пор не приходилось встречать таких слонов. Ответь мне, Красс, действительно ли ты считаешь обвинения нашего консула обоснованными или же ты думаешь, что он в очередной раз показывает свое ораторское искусство?
Марк Туллий Цицерон:
— Расскажи нам, Марк Порций, что ты думаешь обо всем этом...
Гай Юлий Цезарь (Крассу):
— Браво, Марк, так ему! (гораздо тише) Но вот с фантазией у тебя гораздо хуже, чем с риторикой. Почему ты думаешь, что это письмо касается именно уважаемого Децима Силана? А может, оно могло бы огорчить кого-то отсутствующего по имени Гней? Как ты думаешь?
Марк Лициний Красс (про себя):
— У-ф-ф… Кажется, он от меня отвязался… На некоторое время…
(Катону) О, не сомневаюсь, что многим здесь присутствующим было бы значительно приятнее, если бы я тратил свое состояние на разведение розовых слонов. Однако вряд ли их надеждам суждено сбыться — у меня несколько иные планы. Впрочем, не огорчайся: еще немного, и ты все-таки сможешь увидеть этих причудливых животных, причем безо всякой посторонней помощи. Что же касается обвинений, предъявленных консулом, — пока мне нечего добавить к уже сказанному.
(Цезарю, злорадно) Ага, этот вариант александрийской поэзии нравится мне значительно больше. В области фантазии мне, конечно, до тебя далеко…
Гай Юлий Цезарь (тихо в сторону):
— Ха! Наш консул слегка того. Что он хочет узнать у Катона? Лучше бы на своих птичек посмотрел! Птицы, во всяком случае, хотя бы трезвые...
...Да нет-нет, я не богохульствую, отцы-сенаторы. Я как раз только хотел сказать: а почему бы не избрать в коллегию авгуров и Катона?
Марк Лициний Красс (безнадежно):
— Ну все, беда… Был один нормальный человек, и тот рехнулся. Видимо, местная атмосфера очень нездоровая. Гай, какая муха тебя укусила? У тебя недостаточно разнообразная жизнь? Тебе мало, что Катона выбрали трибуном? Куда его еще в коллегию авгуров? На Кипр Катона, на Кипр! В Дакию, в Скифию, в Гиперборею... Хотя… Боюсь, в следующем году он мне может понадобиться. Сами-Знаете-Кто возвращается... Так что с Кипром пока подождем.
Гай Юлий Цезарь (неуверенно):
— М-да... да... в общем... да... (мечтательно) А все-таки было бы хорошо... К гипербореям его! К гипербореям!
Марк Порций Катон:
— Благодарю тебя, консул, за оказанную честь и возможность, которая дана мне, чтобы высказать свое соображение по выдвинутому тобою обвинению. Да только боюсь я, о благородный Марк Туллий, что речь моя будет произнесена напрасно, ибо я вижу, что многие из отцов-сенаторов заняты решением эскулаповых и дионисовых проблем.
Кому же не дает покоя мое присутствие в Риме, что уже заранее пророчат меня в авгуры или отправляют на Кипр?! Да неужели так за меня ратуют великие Цезарь и Красс? Один из которых предлагает наблюдать мне за полетом птиц, не подозревая, что ему лучше присмотреться к лягушкам, ибо совсем скоро ему придется утолять свой голод на болотах Галлии именно ими, а другой настоятельно требует моего отбытия на Кипр. Неужели ты думаешь, Красс, что я из Кипра буду не в состоянии наблюдать за тем, как за долги перед тобой Цезарь расплачивается лягушками?! Скажи, Красс, к чему они тебе? Или ты решил применить новое оружие против парфян? Весьма похвально.
Не понимаю твоего нетерпения, Катилина? Ты уже хочешь признать обвинения, выдвинутые против тебя, или тебе не терпится привести в исполнение то, в чем тебя подозревают?
Отцы-сенаторы! Взгляните на этого человека! (указывая на Катилину) Впрочем, прошу прощения, некоторые из вас не туда смотрят. Это моя вина. Я сказал — «взгляните на этого человека», и вы по своему простодушию обратили свои взгляды не в ту сторону, полагая, что обращение "человек" неприемлемо к нему. Так не это ли прямое доказательство того, что перед вами сидит бесчеловечное существо, которое осмелилось затеять подобное преступление, не это ли доказательство его вины?!!!
О, позвольте мне, отцы-сенаторы, не отчаиваться за судьбу нашей Республики, и надеяться, что каждый из вас вынесет справедливое наказание за преступления, совершенные им. Ведь он хотел уничтожить не только сенат, но и собирался перебить простых граждан, народ... (тут его перебивает Катилина)
Луций Сергий Катилина:
— Что же делаю ужасного я, если имея перед собой два тела, одно истощенное и гибнущее, но с головой, а другое без головы, но сильно и большое, я приставляю к этому телу голову?!
Марк Туллий Цицерон:
— Вы видите, отцы-сенаторы?! Преступник сам сознается в ужасном замысле! Какие еще тебе, Марк Лициний, нужны доказательства?! Трупы сенаторов?! Консул с перерезанной глоткой?! Разве не свидетельствует твое благодушие к преступникам в пользу того мнения, что ты и сам как-то связан заговором?!
Задумайтесь, отцы-сенаторы! Ибо эта ужасная болезнь, под которой я имею в виду заговор, поразила самые верхи республики.
Гай Корнелий Цетег:
— Да, почтенные отцы-сенаторы, заговор проник в самые верхи! Но кто во главе этого заговора?! А это никто иной, как сам консул, наш дражайший Марк Туллий! (ропот и смятение среди сенаторов) Да!... Это он!... Кто виноват во всех тревожных событиях последнего времени?! Кто сеет смятение в Городе своими голословными обвинениями?! Он инспирировал «заговор» с целью получения чрезвычайных полномочий, а может и диктатуры! Не ужели вы, отцы-сенаторы не видите истинного преступника?!
Гай Юлий Цезарь (тихо, сам себе):
— Консул с перерезанной глоткой... Консул с перерезанной глоткой... Да нет, вообще безобразие! Нехорошо. А особенно такая глотка... Нет, единственное, что он умеет делать, бедный, это говорить... Потому глотку трогать не надо... Хоть и говорит глупости...
Марк Порций Катон:
— Да пребудут с вами Великие Боги, о отцы-сенаторы! Одумайтесь, во имя Юпитера Статора! Если то, что говорит наш консул, правда (да не допустят этого Бессмертные Боги, покровительствующие Риму!), то у меня есть все основания полагать, что лица, подозреваемые в участии в столь гнусном злодеянии, действительно присутствуют в кругу сей Августейшей Особы.
Марк Лициний Красс (вслух, недоуменно):
— Что бы это означало? Какие-то два тела, причем одно из них без головы… Я человек простой и прямолинейный, столь сложные метафоры мне непонятны. Здесь мне подсказывают, что Катилина имел в виду под истощенным и больным телом римский сенат. Но ведь уважаемый консул сам только что сказал, что ужасная болезнь поразила самые верхи республики. В чем же причина для разногласий, я что-то не улавливаю?
Любопытно было бы также узнать, о какой это Августейшей Особе говорит уважаемый Марк Порций, столь горячий противник монархии...?
(Катилине, тихо, но с чувством) Болван!!! И вот с такими людьми приходится работать…
(Цезарю) Нет, Гай, ты не прав. Консул с перерезанной глоткой — это не так уж плохо. Смотри, твоя гуманность тебя до добра не доведет.
Марк Туллий Цицерон:
— Ха… ха… Цетег, неужто, это я организую сходки заговорщиков? Неужели это по моему приказу Гай Манлий собирает войска в Фезулах? Не смеши нас, Гай Корнелий.
(Марку Крассу) Марк Лициний, ты глупеешь на глазах! Я раньше считал тебя более проницательным…
Квинт Лутаций Катул (тихо):
— Денег, что ли дать консулу? Пусть и по этому молокососу Цезарю пройдется!
Марк Кальпурний Бибул:
— Августе... чего?! август... Тьфу на вас, с вашими хвилософскими хвокусами... Я эту особу (вырезано цензурой)... Гнать эту тварь из Сената, к... (вырезано цензурой) Ну почему раньше за долги таких (вырезано цензурой) в рабство продавали?! А теперь из Сената не выгонят! Вот и допрыгались! Да с такими долгами никакая особь не может не быть с Катилиной!...
Нет, вы только гляньте, оно еще читает!
Гай Юлий Цезарь (громко и радостно):
— Ой, смотрите, Катул проснулся! И даже что-то бормочет!
(Бибулу) Читаю, потому что умею! Тебе этого не понять!
(Крассу, тихо) Ты в данном случае прав в общем, но не прав в частности. Слишком гениальная глотка. Надо беречь. Но вот избирать на консула? Это, действительно, была слишком стремная мысль...
Луций Сергий Катилина (также тихо отвечая Крассу):
— Надеюсь, Красс, ты сам не до такой степени болван, ибо я прослышал, что эта сорока Цицерон собирается показать письма, которые я тебе писал в связи с нашими планами.
Марк Порций Катон (Цицерону):
— Во имя всего святого, благородный Марк Туллий, не трогай Красса — у него сено на рогах, как у бодливого быка. Может, ты и не заметил сена, ибо в последнее время он взял за привычку пережевывать его, так что от быка в нем больше осталось.
(Крассу) Да покровительствует тебе Вездесущий Меркурий, Красс. Стоит ли тебе беспокоиться о какой-то августейшей особе, когда твоя особа украшает любое заседание сената, ибо после окончания заседания, никто не может, уходя пожаловаться, что не получил от тебя «скромный» вклад за удовлетворение твоих требований.
(Цезарю) О боги! Что случилось, о Гай Юлий? Отчего ты разорался, как петух? Неужели ты думаешь, что можешь покорить галлов, подражая тому, как они кукарекают?
(Бибулу) Ну наконец-то ты обрел дар речи, Марк Кальпурний, да пребудет с тобой Мнемозина! Ты еще в своем уме, я вижу.
Луций Сергий Катилина:
— Мне кажется, Марк Порций, больше всех орешь ты! Ты и эта недорезанная ворона Цицерон. Значит, вы обвиняете меня в преднамеренном преступлении. Но разве преступлением считается уничтожение самого корня зла, в лице которого выступает сенат?! Разве преступление искоренение порока и разврата, которые представляет сенат?!
Вы посмотрите, кто собрался сегодня здесь! О "благородные" сыны Квирита! И вы считаете себя достойными осудить кого-либо в намерении совершить преступление, когда сами совершаете преступление в тысячу раз худшее, чем убийство? Ведь именно вы являетесь источником самого гнусного порока. (про себя) Да поглотит вас всех Эреб!
Марк Туллий Цицерон:
— Дожили! Негодяй совершенно открыто заявляет, что нас всех следует убить! Ликторы, взять его...
Гай Корнелий Цетег:
— Посмотрим, как это у них получится... (выхватывает кинжал и встает рядом с Катилиной)
Марк Кальпурний Бибул:
— Да! Взять! Взять! Да здравствует консул!
Гай Юлий Цезарь (спокойным голосом, но рука крепко сжимает стиль):
— Идиоты! Марк Туллий, не валяй дурака! Ты его схватишь, а чем доказывать будешь? Своим блудословием?.. Хоть ты им скажи, Красс!
Марк Лициний Красс (равнодушно):
— Какая-то массовая эпидемия безумия… Да делайте вы, что хотите, хоть поубивайте друг друга, мне только легче будет. (безадресно) Когда человек идиот, это надолго. Медицина здесь бессильна…
(Катилине) Насчет писем не беспокойся, это не твои письма. Хотел бы я знать, чьи. (зловеще) Вот пусть только их автор мне попадется!
(Цицерону) Жаль, что ты разочаровался в моих умственных способностях, но что поделаешь… Не всем же быть Лелиями Мудрыми… при Сципионах Эмилианах…
Луций Сергий Катилина:
— Так как недруги, окружив, преследуют меня и хотят столкнуть в пропасть, то огонь, грозящий мне, я потушу под развалинами. (уходит в сопровождении Цетега и нескольких сенаторов)
Марк Порций Катон:
— Пусть он лучше убирается из Рима, а я предлагаю сенату законным образом оформить его изгнание и подумать о том, что делать с взбесившейся Этрурией и формированием военных отрядов Манлием.
Марк Туллий Цицерон:
— Ушел! Слава богам! Слишком долго ждет его славный Манлиев лагерь. Пусть возьмет с собой и всех своих сторонников, ибо честные граждане могут чувствовать себя спокойно только когда эти мерзавцы будут находиться за городской стеной. Иди дорогой (в смысле, путем) которой следуешь, и ты сам этим выдашь свои гнусные намеренья, ибо находятся некоторые сомневающиеся, готовые поверить в твою безвинность.
(Катону) Да, Марк Порций, займемся этим вопросом...
Гай Юлий Цезарь:
— Вот ведь кретины! Имели одни разговоры, а теперь будут иметь целую вражескую армию! И они заслужили ее, клянусь Юпитером! Особенно этот трепач!
Марк Кальпурний Бибул:
— Тебя бы еще следом (вырезано цензурой), урод поганый! И как в приличном роду только может родиться такая тварь!
Марк Туллий Цицеирон:
— Твое лицемерие, Гай Юлий, меня уже бесит!!! Кто говорил, что мои обвинения в адрес Катилины бездоказательны?! А теперь упрекает меня в том, что я отпустил преступника! Не тебе ли и таким же, как ты (гневный взгляд на Красса) эта собачатина обязана жизнью и свободой!!! (с досады плюет на пол)
Квинт Лутаций Катул:
— Молодец консул! Так его, гаденыша!
Гай Юлий Цезарь (подчеркнуто лениво поправляя тогу и поднимаясь):
— Ну вот, мы все уже проснулись и решили, что пора кого-то поругать. Ну а кто всегда во всем виноват? Конечно, Цезарь...
Марк Порций Катон:
— Итак, среди нас, значит, имеются еще и сочувствующие этому чудовищу! Этому отвратительному отпрыску Цербера! Да испепелит молния Всемогущего Юпитера- Громовержца его и ему подобных, которые смеют открыто выражать свою радость по поводу такого несчастия, поразившего благополучие нашей родины!
Тебе же, Гай Юлий, я не могу желать ничего дурного. Я прошу лишь старика Харона обеспечить тебе благополучное путешествие к берегам Стикса, дабы ты мог убедиться, что лишь там тебе уготовано вечное благоденствие, которое ты пытаешься обрести в Риме. Не забудь уплатить дань Плутону из твоих сбережений, которыми ты так успешно подкупаешь чернь в Риме. Или же если у тебя нет денег, попроси Красса. Он с удовольствием тебе предоставит деньги, как тогда предоставил Цицерону письма Катилины, дабы оградить себя от подозрений.
Марк Кальпурний Бибул:
— Ага! Вот так его, туды его... туды их всех к (вырезано цензурой).
Марк Туллий Цицерон:
— Успокойтесь, отцы-сенаторы! Время покажет истинные намеренья каждого, и люди увидят кто друг, а кто враг республики! Отцы-сенаторы, мы вас более не удерживаем!
Марк Лициний Красс:
— Странно, уважаемый Марк Порций, обычно ты так хорошо слышишь слова, обращенные не к тебе... Впрочем, я повторю. Письма, о которых идет речь, написаны вовсе не Катилиной (во всяком случае, я не в состоянии себе представить, зачем бы ему это могло понадобиться). Это анонимные письма, автор которых предупреждает меня и иных знатных и уважаемых сенаторов о заговоре и опасности, которой мы все подвергаемся. Эти письма были получены мной в присутствии Марка Марцелла и Метелла Сципиона и в их же присутствии переданы консулу для дальнейшего рассмотрения. На следующий день они были зачитаны в сенате. Удивительно, что ты этого не помнишь. Провалы в памяти — это еще один нехороший симптом. Что же касается писем Катилины ко мне – это такой же плод твоего воображения, как и мой красноречивый кошель.
В сенате, в храме Согласия, 3 декабря 63 года
Марк Туллий Цицерон (с видом триумфатора):
— В интересах римского народа, отцы-сенаторы, мы выносим на ваше обсуждение следующее. Мною, вашим консулом, найдены и разоблачены злейшие враги государства, сообщники Катилины и Манлия, объявленных вами врагами государства.
Я располагаю неоспоримыми свидетельствами и свидетелями, которые бесспорно доказывают виновность Публия Корнелия Лентула Суры, Гая Корнелия Цетега, а также Луция Статилия и Марка Цепария. И если сенат гарантирует неприкосновенность свидетелей, я приказываю вести Тита Вольтурция.
(вводят Тита Вольтурция)
Тит Вольтурций (некоторое время молчит, боязливо озирается):
— Я, отцы-сенаторы, все расскажу.… Только не убивайте меня! Да, Публий Лентул дал мне письма и поручения к Катилине; Катилина должен прибегнуть к помощи рабов и возможно скорее двинуться на Рим; последнее с тем, чтобы, после того как они подожгут город со всех сторон, он, Лентул, оказался бы на месте и мог соединиться с вожаками, оставшимися в городе. Но я был перехвачен вместе с послами аллоброгов на Мульвиевом мосту людьми преторов Луция Флакка и Гая Помптина… (замолкает по жесту консула)
Марк Туллий Цицерон:
— Может, кто-нибудь хочет задать вопросы Титу Вольтурцию?
Гай Юлий Цезарь:
— А аллоброги-то тут при чем? Насколько я помню, их приезд никак с нашей проблемой не связан. А что их вполне справедливое дело не было рассмотрено — это... кхм... вполне симптоматично для данного собрания...
Марк Порций Катон:
— Говори же, Тит, не бойся. Правда ли то, что говорил наш консул? Сенат пообещал тебе безопасность, и ты не будешь выдан преступникам. (обращаясь к сенату) Хотя я понимаю его опасение. Ведь некоторые присутствующие в порыве безумной мести могут прямо здесь свести с ним счеты. О нет, нет, Сура, оставь веревку в покое. Ты хочешь ею связать себя, чтобы не податься этому порыву или же ты хочешь ею связать Цезаря? Только не вешайся, прошу тебя, ибо это слишком легкая кара для тебя. Итак, Сура! Во имя стрел светлокудрого Аполлона, а ну как ты будешь держать ответ перед свидетельством этого кротонца? Ты слышал его, так встань же и, если сможешь, опровергни показания, клянусь Богиней Справедливости!
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Ты удивительным образом соответствуешь своему прозвищу, благородный Марк Порций, и ведешь себя соответственно. Почему я должен оправдываться, когда против меня еще не выдвинуто даже обвинения? А отвечать я не буду. Хотите, выставлю икру моей ноги?
Марк Туллий Цицерон:
— Да, наглости тебе, Сура, не занимать! Все говорит о твоем участии в заговоре Катилины, а ты еще смеешь заявлять, что против тебя не выдвинуто обвинение! Так вот они! Я обвиняю тебя, Публий Корнелий Лентул Сура, тебя, Гай Корнелий Цетег, тебя Луций Статилий, и тебя, Марк Цепарий, в том, что вы составили заговор с целью уничтожения государства и убийства виднейших граждан! Глава заговора, Луций Сергий Катилина, сейчас в Этрурии вместе с войском, собранным другим его сообщником Гаем Манлием. Вы же, Сура и Цетег, оставлены как вожди в Городе, для руководства поджогами и резней! (делает знак Титу Вольтурцию)
Тит Вольтурций:
— Меня завербовали Габиний и Цепарий несколько дней назад. От Габиния я не раз слышал, что в заговоре участвуют много знатных людей. Кроме тех, что здесь присутствуют, это Публий Автроний, Сервий Сулла, Луций Варгунтей и многие другие, имена которых я уже не помню. Что же касается послов аллоброгов, то они тоже были привлечены к заговору Сурой через вольноотпущенника Публия Умбрена и Габиния.
Они их подбивали к мятежу и просили помощи в задуманном. Аллоброги вроде как согласились. Габиний для них устроил встречу с другими заговорщиками. На встрече они потребовали от Лентула, Цетега, Статилия запечатанных писем с клятвенными обязательствами, чтобы доставить их соплеменникам: иначе им, мол, трудно будет склонить их к участию в столь опасном деле. Заговорщики все сделали, как их просили послы. А меня Сура отправил вместе с послами и письмами, дабы аллоброги, прежде чем отправиться домой, обменявшись с Катилиной клятвами верности, подтвердили заключенный ими союз. Сура, как я уже говорил, дал мне письмо к Катилине.
Марк Туллий Цицерон:
— Послы, как только узнали о заговоре, сразу донесли об этом своему патрону, Квинту Фабию Санге. Я же, узнав о замысле заговорщиков от Санги, научил послов, как им притворятся преданными заговору, чтоб через них получить неоспоримые доказательства против заговорщиков. Приведите сюда послов.
Послы аллоброгов (один из группы):
— Мы, этого, стояли на Форуме. Смотрим к нам гребет этот, как его, Умбрен, он у нас в Галлии дела вел. Ну, он нас и спрашивает, как там, мол, дела? Ну, мы ему говорим всю правду, мол, лихоимцы-наместники заели, а от сената помощи хрен дождешься! (шум в зале) А он говорит «А я, если только вы хотите быть мужчинами, укажу вам, как избавится от ваших столь тяжких несчастий». Ну и отвел нас в дом Децима Брута, туда еще причапал Габиний. Ну, давай нам мозги купоросить! «Поднимайте мятеж! Присоединяйтесь к нам!» Ну, мы, недолго думая, к нашему патрону Квинту Фабию Санге, ну а потом и с консулом встретились. А он говорит, мол, косите под заговорщиков, письма требуйте. Ну, мы так и сделали. А этот (тыкает пальцем в Суру) ха.. ха.., говорит, что по каким то там книжкам ему предсказана царская власть в Риме, ну типа он третий… ну этот … забыл, как его.
Гай Корнелий Цетег (очень бледный, растерянный):
— Вранье это все! Эти люди подкуплены консулом!
Гай Юлий Цезарь (задумчиво):
— В принципе, конечно, возможно всякое... у нас тут много ревнителей... Рассмотреть справедливое дело — это никогда. Но сделать пакость — пожалуйста... Во всяком случае, нужно хорошенько посмотреть на печать. А потом будем думать.
Децим Юний Силан:
— Ага-ага, вот именно! Вот у меня есть один клиент, так он мне говорил, что брат мужа его двоюродной племянницы своими ушами слышал, как этот ненормальный Цетег собирался убить трех консулов и четырех преторов! Марк Туллий, Луций Лициний, вы слышите? Нас убивать собираются! Давайте, делайте что-нибудь!
Марк Лициний Красс (про себя):
— О небеса, еще и эти идиоты на мою голову… Нашли, с кем связаться… (вслух) Послушайте, господа сенаторы, собирается ли кто-нибудь наконец зачитать эти письма? А так, знаете ли, кто угодно может заявить, что в частном разговоре уважаемый консул, например, признавался в шпионаже в пользу парфян и гипербореев. Например! (про себя) Хотя что уж там… Всем все понятно, на сей раз они попались. Надеюсь, больше никого они за собой не потащат.
Публий Корнелий Лентул Сура (послу аллоброгов):
— Твоя растерянность, милейший, служит еще одним доказательством, что ты не римский гражданин и твои речи не заслуживают доверия у сената. Так моли своих богов, что бы я просил Всесильного Марса сдержать себя и не дать тебе кулаком прямо по лбу.
Да, я утверждаю, что книгами сивиллы предсказано о правлении трех Корнелиев в Риме. Корнелий Сулла и Корнелий Цинна уже исполнили волю богов. Теперь остался я. Слышите, я! Я! Я! Я!
Марк Порций Катон:
— Послушайте, отцы-сенаторы, какие пожелания отправил Тит Лукреций Кар нашему сенату
Три злодея под окном
Пряли поздно вечерком
Заговор против квиритов
(Послушаем-ка паразитов)
«Кабы консулом стал я,
Был бы похож я на царя»
Катилина молвил так
И затеял кавардак
«А если б консулом стал я,
Все визжали б, как свинья,
Потому что я б тогда
Перерезал, господа,
Римлян всех без исключенья
И без совести зазренья»
Так Цетег затем сказал.
Тогда слово Сура взял:
«Кабы консулом стал я,
Я б для Сергия-Царя
Цицерона б завалил.
А вдобавок я б убил
Еще пару магистратов
И схоронил бы без обрядов»
Тут в темницу консул входит.
Издалека он речь заводит.
«Цицерон я», — он сказал.
Горошек также показал
Чтобы поверили ему.
Ему! И больше никому.
А потом сенат собрал.
Каждому он слово дал
И свидетелей позвал.
Вольтурций что-то говорил
(Малодушным малый был).
Трясся весь перед сенатом,
А про себя покрыл всех матом.
И сенаторы чуток спустя
Начали кряхтеть слова
Например, Катон сказал.
Смерть злодеям пожелал.
Катул же его поддержал,
А Цезарь, напротив, защищал.
Вдруг раздался звон монет.
Брут аж уронил стилет.
Не пугайтесь, это Красс.
Поприветствовал он нас.
Ну, еще Бибул там был
Силан там что-то говорил
Желает всем вам автор строк
Извлечь из этого урок
Пусть обойдет вас сей порок
И не грозит тюремный срок
(хи-хи-хи)
Марк Лициний Красс:
— Что это было? Заметьте, тенденция: почему-то любое важное дело в римском сенате превращается либо в цирк, либо в бои гладиаторов…
Гай Юлий Цезарь (Крассу):
— Красс, я бы предпочел любое из этих удовольствий, хотя они и весьма грубы. Но здесь гораздо страшнее: у нас Катон заделался стихоплетом. Мрак! Нет, я понимаю, что после парочки амфор начинает тянуть на подвиги, но чтобы так... ой! Где уж тут делом заниматься?
(громко) Отцы-сенаторы! Да перестаньте вы пугать свидетелей! Что же это будут за свидетельства, если они уже и так дрожат?! Если консул хочет их выслушать — пусть обеспечит им нормальную возможность говорить!
Марк Порций Катон:
— Да, да! К делу, уважаемые сенаторы. Клянусь Всевидящей Фемидой, я полагаю, доказательств было достаточно, чтобы изобличить преступников. Хотя, некоторым может показаться, что сенат здесь предается всецело удовольствиям, раз речь идет о вине, цирке и гладиаторских боях.
Ты прав, доблестный Гай Юлий, призывая, чтобы свидетелям дали возможность нормально говорить. Я бы еще предложил дать им немного вина, чтобы развязать им языки, но тебе это противно, о воздержанный Цезарь, ибо ты не употребляешь вина, хотя что бы ты не сказал, ты звучишь, как пьяный вольноотпущенник, которого перед тем как пустить на свободу, напоили бурдюком, полным воды, служащей для омовения ног. Что же касается цирка и гладиаторских боев, то второе тебе больше подходит, благородный Красс, ибо ты всем своим видом напоминаешь мирмиллона, выпущенного на арену против секутора. Смотри же, чтобы тебя также не поймал в сети наш консул и не отправил в эргастул.
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Раз прозвучали такие обвинения, мне не остается ничего другого, как сменить свою одежду на траурную и отказаться от должности претора.
Марк Лициний Красс (Катону):
— Нет уж, благодарю тебя, я в свое время так насмотрелся на гладиаторов, что с некоторых пор уже не нахожу в них ровным счетом ничего интересного. Полагаю также, что шансов попасть в эргастул у меня значительно меньше, чем у некоторых здесь присутствующих — в долговую тюрьму.
(Лентулу) От страха совсем соображать перестал? Должность претора — твоя единственная защита. Хотя выкручивайся, как знаешь. Соображать надо было раньше.
Марк Туллий Цицерон:
— Уважаемые, отцы-сенаторы, это еще не все доказательства вины подсудимых. Я послал претора Гая Сульпиция в дом Цетега, где он обнаружил множество кинжалов и мечей.
Неужели это я тебе подбросил их, Гай Корнелий?
Гай Корнелий Цетег (вслух):
— Да, мне всегда нравились хорошие клинки. Что здесь плохого? (про себя) Ах, с каким удовольствием, я вспорол тебе брюхо одним из этих клинков!
Гай Юлий Цезарь:
— Клинки есть у всех. С каких это пор нормальному квириту нельзя держать дома оружие? Да и вообще, мало ли что человек собирает. Я, например, предпочитаю древности и статуи, кто-то, видимо, пустую греческую тару, ну мало ли кто что собирает... (выразительно смотрит в сторону Красса) Вопрос с оружием, конечно, серьезен, если речь идет о действительно большом его количестве, но это может служить только дополнительным подтверждением. Я все же хотел бы взглянуть на печати на письмах. Это вещь гораздо более серьезная, и вот я подозреваю, что некоторые, много здесь говорящие об вине и гладиаторах, хотят ими запудрить нам мозги.
Да и рассказ свидетелей был не совсем полон.
Марк Лициний Красс:
— А я в очередной раз выражаю желание услышать, что же именно написано в этих пресловутых письмах.
Марк Порций Катон:
— Итак, значит, ничего нет зазорного держать у себя клинки? Может быть и так. Но заметьте, уважаемые отцы-сенаторы, какие клинки предпочитает держать у себя Цетег. Ему, видите ли, нравятся хорошие клинки! Но разве можно считать коллекционированием хороших клинков гладиаторские мечи, оточенные, скорее, для рубки, чем для украшения его атрия?!!! И коль Цезарь говорит, что клинки есть у всех нормальных квиритов, с какой стати кинжалы и мечи из недоброкачественной стали, пригодные лишь для вспарывания брюха, да притом в таком количестве, могут находиться в доме римского гражданина? Стало быть, уважаемый Гай Юлий, раз ты оправдываешь хранение такого оружия дома любительским занятием, то значит, статуи, которые ты собираешь, вырезаны из трухлявых деревьев, во множестве своем сваленных ураганом на берегах Тибра?
Кстати, благородный Марк Туллий, почему ты не упомянул о массе метательного и зажигательного оружия, также обнаруженного в доме Цетега?
Марк Лициний Красс:
— Нет, ну почему же... смотря чьи гладиаторы... Как все мы недавно видели, гладиаторское оружие может быть даже серебряным. Отчего бы его не коллекционировать? (выразительно смотрит на Цезаря)
Марк Туллий Цицерон:
— Спасибо тебе, Марк Порций, ты напомнил об это и мне, и сенаторам. Пусть претор Луций Флакк принесет сундучок с письмами. (появляется Флакк с ящиком, консул вынимает запечатанные письма, показывает их окружающим)
Итак, Публий Корнелий Лентул Сура, и ты, Гай Корнелий Цетег, признаете ли вы печати на этих посланиях своими?
Гай Юлий Цезарь:
— Да, я действительно выпускал гладиаторов и с серебряным оружием. Так что относительно того "склада", о котором так орет всеми уважаемый Катон, пусть после допроса еще разъяснят. А то Катон у нас такой спец по клинкам... Пусть уж лучше скажет претор. А то Катона разве на дегустацию приглашать. Да и то... (гораздо тише) Ты и навозной жижи выпьешь, лишь бы дойти до нормального состояния, вояка! (опять громко) Ибо только выяснив эти две вещи, мы можем перейти к следующему обсуждению...
Марк Кальпурний Бибул (Цезарю):
— Что-что-что ты там варнякаешь, сволочь?! Что ты сказал об уважаемом Марке Порции? Сам ты навозная жижа! Да ты, небось, все знаешь об этом оружии. Сам, небось, собирал! Да ты... (дальше идет длинная непечатная фраза, вырезанная цензурой)
Гай Юлий Цезарь (лениво):
— Да заткните кто-нибудь чем-нибудь эту вонючую пасть. Ничего же не слышно!
Гай Корнелий Цетег (в смущении):
— Мм… Нн… Ну да… Это моя печать.
Марк Туллий Цицерон:
— А ты, Лентул, признаешь свою печать?
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Печать признаю, но то, что под печатью, уверяю вас, это не мое. Подстава это, в натуре, клянусь Юпитером!
Марк Порций Катон:
— О, во имя богов, какие богохульства приходится тут слышать. Замолчи, несчастный Сура, и не пытайся играть! Клянусь Парками, твоя судьба предрешена.
(Бибулу) Да покровительствует тебе Афина-Паллада, благочестивый Бибул. С кем это ты там препираешься? Ах, это Цезарь, пресловутый Цезарь...
(Цезарю) О, потомок Энея, чем тебя обидел наш благородный Бибул? Неужели он не оценил твоего вкуса к оружию гладиаторов? Как же он неправ, клянусь Геркулесом! Как же он не понял, что гладиаторское оружие — одно из твоих достояний, которое доказывает твою симпатию к этим преступникам и гладиаторам вообще. Не ты ли был, Цезарь, на прошлых идах в амфитеатре в одеянии бестиария и сражался против орангутангов? Извини, если я оскорбил тебя этим, ибо твоя внешность и поведение каждый раз доказывают, что человек произошел от обезьяны.
Марк Лициний Красс:
— Delirium tremens… Какой бестиарий, какие орангутанги? Отцы-сенаторы, состояние здоровья уважаемого Катона беспокоит меня все больше и больше. От орангутангов до розовых слонов уже недалеко…
(Катону, ласково) Да-да, Цезарь симпатизирует гладиаторам и прочим преступникам. Да-да, он имеет привычку сражаться с обезьянами. Ты, главное, не волнуйся…
(Цезарю) Гай, прошу прощения, но буйных не следует раздражать. Тем более, что тебе действительно иногда приходится бороться с обезьянами. Большинство из них здесь присутствует. Похоже, Катон, находясь под воздействием спиртного, перепутал амфитеатр с курией.
Марк Туллий Цицерон (Суре):
— Как это понимать? Ты что запечатываешь своей печатью чужие письма? Что за нелепые оправдания?!
(всем) Отцы-сенаторы, перестаньте собачиться! Я сейчас вскрою письма (разрезает нить на письме Суры, читает)
«Кто я, узнаешь от человека, которого я к тебе посылаю; будь мужем и обдумай, как далеко ты зашел; решай, что тебе делать; обеспечь себе всеобщую поддержку, даже со стороны людей самого низкого положения». Вы видите, отцы-сенаторы, эти люди готовы были призвать в свои ряды рабов, лишь бы уничтожить свое отечество! Что после этого говорить?! Какие еще нужны доказательства?! Когда сам вид этих людей выдает их с головой! Что, Лентул, неужели ты не узнаешь свой почерк?! Неужели вы все не видите, что ваше дальнейшее запирательство бессмысленно?! Благодаря моим усилиям ваш заговор раскрыт!
Гай Юлий Цезарь:
— Да-а-а! Это уже похоже на дело. Первое серьезное слово в этом обезьяннике.
(Крассу, тихо) Впрочем, даже пьяный Катон иногда говорит верно: я действительно чувствую себя в этом болоте презренным бестиарием. Дали бы мне армию да отправили куда-нибудь в Египет... Что винить несчастных алкашей, устроивших нелепый заговор? Им тоже тошно! Пить, что ли, начать...
Марк Лициний Красс:
— Туманно, весьма туманно... "Обеспечь всеобщую поддержку среди людей даже низкого положения". Что-то мне это напоминает... Ах да, вспомнил. Уважаемый Марк Туллий, в "Руководстве по соисканию консульства", написанном твоим братом, содержатся аналогичные советы.
(Цезарю, тихо) Ну ладно тебе, продержись как-нибудь год, потом в Испанию поедешь. Вот мне, боюсь, уже в следующем году придется уезжать.
Марк Порций Катон:
— Итак, доказательства налицо! Кто посмеет опровергнуть их? Ты, Сура? Но консул уверяет, что почерк твой. К сожалению, я не знаю твоего почерка, ибо боги меня сохранили от такого позора — когда-либо читать твои письма. Но, полагаю, что некоторые из присутствующих здесь, с кем ты состоял в дружественных связях, а именно — благородные Красс и Цезарь, могли бы подтвердить, что это твой почерк. Ведь, если не в связи с заговором, то, по крайней мере, по другой причине, вы имели кое-какую переписку между собой. А то клянусь Вакхом, эти двое (указывая на Красса и Цезаря) ничего нового не могут вымолвить, кроме как обвинять в пьянстве и безумии положительных граждан. Видно не нравится Крассу, что его друга Цезаря сравнивают с предками человека. Может, из-за того, что он сам в себе находит некоторые проявления человекообразных? Ну что же, каждый находит себе подобных...
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Да хорош фуфло толкать на нормальных фраеров, не то, клянусь Вулканом, в натуре, я вас всех прям здесь сожгу. Что в этом письме говорит о преступлении? Что, типа там написано, что я и Цетег собираемся устроить резню или сжечь город?! Я лично ничего не вижу предосудительного в этом письме, ибо в нем под оказанием поддержки я имел в виду..., впрочем, почему я должен говорить, что имел в виду. Не считаю необходимым оправдываться, если это письмо не уличает меня.
Децим Юний Силан:
— Вот-вот, вы слышите, они собираются сжечь курию! А я вам что говорил? Давайте срочно их арестуем!
Марк Лициний Красс:
— Нда, действительно, почерк Лентула. Это факт, (тихо) и прискорбный. (вслух) Однако содержание письма по-прежнему не кажется мне столь уж криминальным. (про себя) Вот если бы он еще молчал… Сжечь он нас всех собрался, посмотрите на этого героя…
Гай Корнелий Цетег:
— Хватит врать консул! Сам состряпал письма и на нас амфору катит! И нечего придираться к словам моего друга!
Посол аллоброгов:
— А, этот irrumator (показывает на Цетега) еще всех торопил с началом мятежа! Типа, долго ждать Сатурналии! Давайте порежем всех поскорее!
Гай Корнелий Цетег:
— Заткнись, предатель! Выродок! Позор своего народа! (рвется к послу, но его удерживают) Вот, получи урод гугнивый!!! (кидает в посла своим башмаком)
Марк Туллий Цицерон:
— Вы видите, отцы-сенаторы, что своей нелепой бранью и еще более нелепым поступком Цетег выдает себя как заговорщика! Гай Корнелий, почему ты назвал посла предателем? Потому что, как верный союзник республики, он доложил о тех мерзостях, в которые вы его посвятили? Но, поступив так, он ни в коем разе не является предателем, наоборот — он друг нашего государства! Между тем как ты — его злейший враг, хотя ты гражданин и происходишь из знатного патрицианского рода. О, до чего мы дожили, чужеземцы заботятся о спасении государства, когда знатнейшие граждане хотят его уничтожить!
Сура и Цетег, у вас есть один выход: признаться во всем и назвать всех участников заговора. Быть может тогда, сенаторы смилуются над вами и приговорят вас к более легкой казни, чем та, которая предписана традицией для таких преступников, как вы, хотя я не сомневаюсь, что вы ее заслуживаете. Итак, что вы скажете нам на это?
Гай Юлий Цезарь (некоторое время с улыбкой смотрит то на орущего консула, то на ругающегося аллоброга, и наконец подходит, осматривает письма и, кивая, говорит):
— Ладно, Сура, ты человек неглупый, и вряд ли сейчас настолько пьян, чтобы вытворять подобное Цетегу. Твое ведь письмо, что говорить? Урод ты все-таки! Это тебе уже не вечеринка с девочками с Субуры! Трепаться о правительстве, называть это сборище обезьянником — все можно. Но задумать такое!... Да еще галлов приплел... Смотри, вон тот же и в курии сквозь зубы шепчет "голоштанные!" Они не различают лучших и худших из нас. Мы для них — все равно враги. И эти враги и так не очень уж далеко от Рима... Так что, кончай травить, и начинай говорить по делу.
Марк Кальпурний Бибул (не имея возможности добраться ни до галлов, ни до Цетега, уже окруженного плотным кольцом ликторов и более прытких сенаторов, подскакивает к Цезарю, хватает у него письмо):
— Ты, козел! Что ты плетешь?! Он еще оценивает! Да я не удивлюсь, если здесь и твой почерк сыщется! Он еще рассуждает об общественной пользе. Да ты такой же, как твой разлюбезный дядюшка!
Гай Юлий Цезарь:
— Какой не был — а с галлами справился... Так что мне такое сравнение не неприятно. Придумай что-нибудь новенькое. А не придумаешь — пойди спроси у Катона... Эй ты!... Еще будешь прыгать — сейчас тебя от скамьи все ликторы не отлепят!
(поворачивается к Суре) Давай. Сейчас эта куча-мала рассыплется, и все с удовольствием тебя послушают. Во всяком случае, ты можешь быть уверен: теперь во время твоего выступления спать уже никто, как обычно, не будет!
Публий Корнелий Лентул Сура (на реплику Цицерона «Сура и Цетег, у вас есть один выход: признаться во всем и назвать всех участников заговора».):
— Клянусь молниями Юпитера, я никогда своих корешей не сдавал уголовке, а тебе, болтливая сорока, я и вовек не скажу.
Цетег, во имя всех твоих богов, молчи.
(обращаясь к остальным сенаторам) Эй вы там, потише. Никто вас сжигать еще не собирался. Если бы у меня всерьез были такие намерения, то, клянусь Эребом, в следующую минуту Гипнос сковал бы ваши веки навсегда.
Марк Порций Катон:
— Долго ли нам придется терпеть наглые выкрики этих негодяев, угрожающих миру нашего отечества? Пора принять меры, отцы-сенаторы. Марк Туллий, клянусь Богиней Согласия, если всеми признана их виновность, чего же мы ждем?!!!
Марк Туллий Цицерон:
— Да, отцы сенаторы, что надо предпринять, дабы обезопасить государство? (про себя) Ну, первым делом, воздать благодарность мне, за мудрость, доблесть и предусмотрительность. Неплохо бы назначить молебствие от моего имени. (вслух) Предлагаю поблагодарить преторов Луция Флакка и Гая Помптина за то, что они своей храбростью и преданностью республике помогли мне разоблачить столь опасный заговор. Кроме того, всех заговорщиков, чья вина, безусловно, доказана, предлагаю взять под стражу. Этим мы не только посеем смятение в лагере Катилины, но и избавим от страха честных граждан. Может, мы их передадим на поруки?
Гай Корнелий Цетег (про себя):
— На поруки…! Неплохо бы к Крассу или Цезарю! Э, да еще не все пропало! Ну, друзья! (умоляюще смотрит на Гая Юлия и Марка Лициния) Постарайтесь!
Гай Юлий Цезарь (Крассу, тихо):
— Ну вот, а теперь я еще должен тащить этих пропойц из болота! Впрочем... А! Насчет Суры или Катилины — это один разговор, а этих несчастных "заговорщиков" — да куда их денешь! Хуже другое! Мне же их в доме держать. А ты помнишь, что они устроили у меня на прошлые Сатурналии? Нет, ну то, что они перепутали греческую статую с живой арфисткой — да боги с ними! Но ведь они... вспоминать противно! А кто обрыгал весь стол, кто помочился в имплювий?.. Да еще при моей жене! А кто орал "да здравствует консул!" на портрет Ганнибала?! А помнишь... Ах, ты не помнишь? А ну да... ну да... Тогда тебе легче... Нет, конечно, не на следующий день, но в тот день было явно лучше!... Да нет, я понимаю, что трезвый в компании — это всегда главная скотина...
Да ладно... ладно... не буду я вспоминать дальше... Что боги судили, то и будет. Посмотри лучше на консула! Да у него на морде написано, что в его честь я должен устроить молебен. Ох... Тяжела доля великого понтифика! Придется ведь! Куда его денешь?!
Марк Лициний Красс (Лентулу и Цетегу):
— И не уговаривайте, и не уговаривайте. Добровольно терпеть ваше общество я не собираюсь. Такого вопиющего идиотизма, как ваше поведение сегодня, мне уже давно не приходилось видеть. Глупость должна быть наказуема. Я могу взять на поруки кого-нибудь, у кого хватило ума промолчать — того же Габиния, к примеру. Но для того, чтобы навязать вас на мою голову, потребуется специальное постановление сената.
(Цезарю) Да ладно тебе, трудно, что ли, молебен провести? Мне бы твои проблемы...
Публий Корнелий Лентул Сура (тихо, Крассу):
— А мы хомут волочить за всех не желаем. Не будешь помогать, я с чистой совестью и тебя и Цезаря сдам!
И правда, (продолжил шепотом) если эти двое (указывая на Цезаря и Красса) не окажут нам поддержки, клянусь Фуриями, вместо того, чтобы взять заложниками детей Помпея, я лучше возьму их в заложники и следующий раз при принесении клятвы вкушу крови у Цезаря... Или, пожалуй, нет. В этом отношении кровь Красса предпочтительней... Вон он какой, полненький и пухленький.
Марк Порций Катон (глядя на Цицерона, у которого на лице отражается: «... воздать благодарность мне, за мудрость, доблесть и предусмотрительность...», про себя):
— Читаю твои мысли, благородный Марк. (громко) Да воздадут бессмертные боги здоровье и долгих лет жизни нашему консулу за то, что он предотвратил такую смертельную опасность. Вправе сей муж именоваться Отцом Отечества нашего.
Квинт Лутаций Катулл:
— Слава Марку Туллию! Спасителю отечества! (Цицерон распылается в улыбке) Слава Гаю Антонию! (на лице Цицерона улыбка сменяет удивление) Но не все враги еще обезврежены! Некоторые еще сидят среди нас с непричастным видом (гневно смотрит на Цезаря), видимо считая, что карающий меч правосудия не заденет их!
Да, да, о тебе мой разговор, Гай Юлий! Ну, не строй удивленную физиономию, Росций недоделанный! Известно, что многие среди заговорщиков твои друзья! Общие попойки, общие потаскушки, так недалеко до общего заговора! Да и кто не знает, что ты из той же породы блудозадых юнцов, что так снедаемы алчностью и похотью. И на кого как не на вас опирается этот убийца Катилина! И если нет прямых доказательств уличающих тебя в измене, то я надеюсь, что они скоро появятся (со значением смотрит на Цицерона).
Марк Кальпурний Бибул:
— Ага!... Да, отец наш и мать на... Отец отечества, я же и говорю! Защитник наш Марк Туллий! Перелови ты всех этих врагов римского народа и сената, разжиревших на нашей доброте и чуткости! Что же ты ждешь?!
Гай Юлий Цезарь (быстро):
— Да, я тоже считаю, что деяние, подобное деяниям Марка Туллия, заслуживает молебен! Обычно мы проводим их за полководцев, отличившихся на поле битвы (на его физиономии появляется усмешечка, но он немедленно прогоняет ее, и уже серьезно, но все так же быстро заканчивает) Но твои деяния воистину достойны такого молебна!
(продолжает, уже не так быстро) А вот Суру и Лентула я в свой дом не возьму. Регия — священная постройка. Если случиться что-нибудь непредвиденное, могут пострадать и святыни, находящиеся в Регии, и — да спасут нас от этого боги! — священное жилище весталок по соседству. Статилия бы я может и взял... Если будет такое постановление Сената (тихо) Он напивается в одиночку, мне хоть с ним не возиться!
А ты, Сура, дорогуша, лучше не желай моей кровушки — подавишься! Да и Крассовой, пожалуй, тоже!
Марк Лициний Красс (Лентулу, спокойно):
— Ох, испугал! Во-первых, следующего раза для тебя не будет. Во-вторых, даже если ты предъявишь какие-либо подстрекательские письма, написанные моим почерком и с моей печатью (каковых, впрочем, у тебя нет и быть не может), — можешь не сомневаться, весь сенат, за исключением двух-трех особо упертых (неприязненно смотрит на Катона) единогласно заявит, что все это ложь и фальсификация. А уж на слово тебе тем более никто не поверит. Желаешь проверить? В-третьих, если кровью Цезаря ты подавишься, то моей — отравишься. Попомни мои слова.
(Цезарю) Ты что, действительно собираешься тащить этих... субъектов из болота? Не советую... мнэ-э- э... не советую. Съедят. Кстати, вино на них тратить тоже не советую. Впрочем, дело твое.
Децим Юний Силан:
— Ура! Да здравствует наш консул — самый красноречивый консул в мире!
Марк Туллий Цицерон:
— Спасибо, отцы-сенаторы, мне очень дорога ваша похвала. Не сомневайтесь, я всегда готов пожертвовать всем ради моей отчизны. (про себя) А этого проходимца, моего коллегу, зачем было вспоминать?! Да если не я, он бы, чего доброго, примкнул к заговорщикам, и Катул меня равняет с ним! Ну, спасибо тебе! И не думай, не буду я валить Цезаря! Они сами (взгляд на Красса и Цезаря) меня могут завалить… Весь сенат у этого толстосума в долгах. Хотя Красса можно немножко попугать… Пусть знает свое место!
Да, я предлагаю Суру передать эдилу Публию Лентулу Спринтеру, Цетега — Квинту Корнифицию, Статилия — Гаю Цезарю, Габиния — Марку Крассу, а только что пойманного Цепария — Гнею Теренцию. Никто не против?
Марк Порций Катон:
— Весьма благоразумное решение. Каждый на поруки обрел в точности на себя похожего.
Марк Кальпурний Бибул:
— Да! Да! Да! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул!
Гай Юлий Цезарь (глядя на Бибула, но обращаясь к Катону):
— Если исходить из твоей концепции, то мне еще повезло. Если бы я был похож на тебя, мне бы достался кто-нибудь похожий на этого идиота!
Ну, где там консул с окончанием заседания?! Заснул, что ли?! Вам хорошо, вы сейчас обедать пойдете. А мне еще с молебном возиться. Не говоря уже об этом (вырезано цензурой) заговорщике...
Марк Порций Катон (отвечая Цезарю по поводу Бибула):
— По-видимому, он на завтрак кушал попугая или родился в год попугая.
— А на черной скамье... На скамье подсудимых... (кричал Сура, когда его волокли ликторы из зала суда)
Марк Туллий Цицерон:
— Ух, ну кажется все. Отцы-сенаторы, мы вас более не удерживаем!
Гай Корнелий Цетег:
— Ничего, ничего, отольются кошке (смотрит на консула) мышкины слезки!
(Его уводят)
В сенате, в храме Согласия, 5 декабря 63 г.
Марк Туллий Цицерон:
— В интересах римского народа, отцы-сенаторы, мы выносим на ваше обсуждение следующее. Как вам известно, нами изобличены опаснейшие враги государства, пособники Катилины, предатели своего отечества. Что же нам сделать с этими негодяями? Ибо спешу уведомить вас, уважаемые отцы-сенаторы, что по Городу шляются клиенты и вольноотпущенники заговорщиков, подбивая граждан освободить преступников. Итак, что же следовало сделать по этому поводу?
Децим Юний, говори…
Децим Юний Силан (про себя, растерянно):
— Ну вот, чуть что — сразу я… Как же плохо иногда быть избранным консулом — ветошью не прикинешься… Был бы я лучше претором… или квестором… или педарием (завистливо оглядывается на задние ряды)… а еще лучше — наместником где-нибудь в Испании! Ладно, никуда не денешься, надо что-то говорить.
(вслух) Я полагаю, отцы-сенаторы, что эти мерзкие, отъявленные негодяи, замышлявшие поднять мятеж, поджечь город и истребить лучших граждан и полностью изобличенные в своих гнусных замыслах благодаря стараниям нашего уважаемого консула, заслуживают наивысшей меры наказания, которой может быть подвергнут римский гражданин.
(снова про себя) Да делайте вы с ними что хотите, хоть с кашей съешьте, главное, от меня отвяжитесь...
Марк Порций Катон (Катулу):
— Не ожидал, что робкий Силан осмелится выступить с таким предложением. Впрочем, я полностью поддерживаю его предложение и клянусь Персефоной, я обеспечу этим преступникам вечное пребывание в аду.
Гай Юлий Цезарь (себе под нос):
— Ну да, Силан опять сначала трепется, а потом думает. Или вообще не думает... Высшая мера — изгнание... Но, судя по его тону, он говорит о казни. Мозгов меньше, чем у его жены... хм... кстати, неплохо бы ее посетить... что-то я давно... хм... О, Юпитер, о чем я думаю?! Здесь завариваются события, которые могут очень дорого стоить всем нам. А я о бабах... Неужели нас ничего не научили события нашего детства и юности?! Не удивительно, что наш пропойца вдруг стал такой радостный и бойкий! Ему чем хуже, тем лучше — в смысле, он лучше на общем фоне!
Марк Туллий Цицерон:
— Я вижу, мой драгоценный Гай Юлий, тебе есть, что сказать по этому поводу. Ты не согласен с предложением Силана?
Служитель:
— Послание великому понтифику...
Цезарь автоматически берет письмо и запихивает его в складки тоги.
Марк Кальпурний Бибул:
— Да-а-а, вот сейчас мы услышим все-е-е... Нет, смотрите, он еще перепиской решил заняться! Он у нас писать умеет! И не делай невинный вид... Почтенный Катул...
Гай Юлий Цезарь:
— Ах да! О почтенном Катуле. Когда он проснется (показывает на пустую скамью), можешь ему передать: если он и дальше будет молоть обо мне чушь, старый дурак, я, как только приступлю к выполнению магистратуры, сумею спросить у него кое-что о храме. Я ведь его просил, как человека, устранить недоделки, а он поделил деньги с подрядчиком и очень доволен. Да этот несчастный храм завтра завалится! Или пусть стоит там и держит свод. Я вот вчера совершал молебен в честь нашего консула (с подтекстом смотрит на Цицерона), так боялся, что мне крыша на голову упадет. (подчеркнуто отворачивается и разворачивает письмо)
Данная игра происходила на Открытом общеисторическом форуме Новый Геродот с 22 июля по 27 августа 2003 года.
Действующие лица:
Марк Туллий Цицерон — Vir
Гай Юлий, сын Юлия, Цезарь, великий понтифик — Lanselot
Марк Порций Катон — Джеймс
Гай Корнелий Цетег — Федор
Марк Лициний, сын Публия, Красс — Aelia
Луций Сергий Катилина —
Квинт Лутаций Катул — Vir
Марк Кальпурний, сын Гая, Бибул — Lanselot
Тит Вольтурций — Vir
Публий Корнелий Лентул Сура — Джеймс
Послы аллоброгов — Vir
Децим Юний, сын Марка, Силан — Aelia
Гай Помптин, претор — Vir
Поэты-неотерики — Джеймс
Корфиний, сенатор — Джеймс
Гай Писон — Vir
В сенате, в храме Юпитера Статора
Марк Туллий Цицерон, консул:
— Доколе же ты, Катили… кххх… апчи… Ветренно что-то сегодня, отцы-сенаторы. Что я вижу?! Гражданин, приуготовляющий всем нам позорную погибель, сидит среди нас, мало того, он, наверно, уже себя мнит царем Рима, окидывая нас своим дерзостным взглядом! О, времена! О, нравы! Разве не ты, Катилина, прошел этой ночью в дом Марка Леки?! Кого, как не тебя, ждали там заговорщики?! Ты смущен?! Теряешься в виду того, что ужасное преступление раскрыто. Слава богам! Что большинство заговорщиков настолько же беспечны, насколько порочны! Заговор раскрыт! Мне известно всё! Кто и по чьему приказу собирает войска в Фезуле! Кто и как собирается ниспровергнуть нашу отчизну! Впрочем, кому это я все говорю? Твоя порочность общеизвестна, не стану перечислять все преступления, порождаемые безмерным честолюбием и похотью, за каждое из которых ты уже давно должен быть казнен! Что было ждать республике от такого человека, как ты?! Ничего хорошего! Но я даже в мыслях не имел, что могут найтись такие граждане, которые с легкостью варвара-захватчика ниспровергали бы устои отчизны своей, готовили бы невиданные смертоубийства собственных сограждан, обрекали бы дома и храмы родины на пожары и разорения. Но не это удивляет меня, нет! Ни сей злодейский замысел! Удивляет меня, что этот человек еще жив! И не по вашей ли вине, уважаемые отцы-сенаторы?
Гай Юлий Цезарь (тихо, сидящим рядом):
— А наш консул-то психанул по-настоящему. Даже заседание открыл не по стандартной формуле. И чихает. Сколько говорил: нужно, все-таки и в курии топить. Тогда вон и Лукуллу будет теплее спать после сытного завтрака.
Марк Порций Катон:
— Ты сам ли, о доблестный Гай Юлий, намереваешься по стандартной формуле добиваться консульства? А курию, пожалуй, не следует топить, иначе тогда и без того твоя разгоряченная посулами Катилины натура может воспламениться.
Гай Юлий Цезарь (Катону):
— О, великий Марк Порций, не грузи меня! Конечно, я надеюсь быть избранным, как надлежит сыну великого патрицианского рода, ведущего свое родословие от бессмертных богов. Но великий римский народ и так почтил меня высокой должностью городского претора на будущий год. Так что о консульстве придется думать годика через два.
Что же касается посулов Луция, то что он может предложить, кроме доброй толики вина? Но меня это не интересует: я человек непьющий!
И топить в курии было бы неплохо, а то я никак не могу развернуть этот прекрасный свиток с александрийской любовной поэзией, который очень люблю читать, пока вы все отсыпаетесь и говорите глупости... Нет-нет, уважаемый Марк Туллий, я не тебя имел в виду!...
Гай Корнелий Цетег:
— С тяжелым сердцем и негодуя терпел бы я твою хулу в адрес моего друга Луция Сергия, если бы знал, Марк Туллий, что твоя заносчивость преднамеренна, а не вызвана твоим душевным недугом. Но я вижу, нет спасения нашему Городу от такого горлопана, как ты. Ибо мнишь ты себя не царем Рима, а его «спасителем», а нас всех жалкими предателями и трусами, недостойными славы своих предков. Кто знал тебя прежде!? Кто знал твоих предков!? Выскочка Арпийский! Кто тебе дал право позорить представителей виднейших родов Города? И где доказательства столь тяжких обвинений, с которыми ты набросился на Луция? Их нет! И не может быть! Враль несчастный! Хочешь на нас сколотить имя «спасителя»! Не выйдет, Марк Туллий!
Марк Лициний Красс (сквозь зубы):
— На сей раз, отцы-сенаторы, я должен поддержать предложение Катона, а не Цезаря. (тихо, очень тихо, и очень злобно) Катон совершенно прав. Курию не следует топить. Топить следует консула. А курию неплохо было бы сжечь. Кому бы это поручить?
(Цезарю) Знаем мы, что ты там читаешь. Эта александрийская поэзия вполне местного происхождения.
Марк Порций Катон (Цезарю):
— Я не сомневался, о благородный Гай Юлий Цезарь, в твоем аристократическом происхождении. Ведь твои дружеские связи с Катилиной, имеющим такое же благородное происхождение, явное тому доказательство. Но я полагаю, Цезарь, ты жалеешь, что ты патриций, ведь большую часть своего времени ты проводишь в Эсквилине и Субуре.
(Цетегу) Извини, Цетег, я не совсем расслышал твои слова, обращенные к Марку Туллию, поскольку был занят разговором с Цезарем... О, тебе вполне приличествует защищать своего друга Катилину. Ведь если его осудят, с кем ты тогда, о Гай Корнелий, будешь проводить попойки, совращать весталок и предаваться распутству и разврату!
(Крассу) А, приветствую тебя, о могущественный Красс! Я вижу, ты сильно чем-то озабочен. Неужели тебя так сильно огорчило выступление нашего консула? Отчего же? Осмелюсь предположить, ты опасаешься, что в дальнейшей своей речи Цицерон может обратиться к тебе с просьбой высказать свои соображения по поводу обвинения Катилины. Или же ты огорчен из-за бегства твоих дебиторов, которые тебе задолжали несколько тысяч сестерциев?
Гай Юлий Цезарь (Крассу):
— Марк, это как раз александрийские стишки. А что, ты случайно не стал сам такое пописывать? Да ну, ты же не по этим делам. Но если ты напишешь — я из дружбы к тебе буду читать это на каждом сенатском заседании.
(Катону) Дом на Субуре, доставшийся мне от отца, конечно, не дом на Палатине. Что ж, не все умеют зарабатывать плебейскими способами. Но боги знают, как свершить справедливость. И теперь я, когда римский народ почтил меня высокой должностью великого понтифика, я, как тебе известно, живу в Регии, его резиденции. Разве не почетнее достичь чего-то не за деньги (ибо дом на Палатине может купить любой богатый сын вольноотпущенника), а за доблести своего рода и свои собственные? Если же ты имел в виду ту симпатичную гречанку-арфистку, жившую в известном доме на Субуре, то я ее недавно выкупил у хозяина, и теперь она живет у меня...
...Да нет-нет, отцы-сенаторы, я не заглушаю своими глупостями консула. Что вы, как я могу помешать говорить самому Марку Цицерону? Ему никто не может помешать говорить! (потише) Если бы он еще научился действовать!...
Марк Лициний Красс (невинным голосом):
— Уважаемый Марк Порций, не кажется ли тебе, что консул вполне в состоянии самостоятельно разобраться, о чем ему следует спрашивать меня и о чем ему меня не следует спрашивать? И откуда, позволь узнать, столь настойчивый интерес к моим финансовым делам? Уверяю, тебя неверно информировали о том, кто именно является моим дебитором. Впрочем, даже если бы ты был прав, несколько тысяч сестерциев — это такая мелочь… Стоит ли из-за этого расстраиваться? Меня волнуют судьбы римской республики… (про себя) будь она неладна… Гая Гракха на вас нет…
(Цезарю) Нет, ты меня не понял... Такого я действительно в жизни не писал. Тебе же дружески посоветую проследить, чтобы эта александрийская поэзия не попалась одному из избранных консулов. Вряд ли он будет от нее в восторге...
Марк Туллий Цицерон:
— Ничего другого от тебя, Гай Корнелий, я не ждал. Ибо чего ждать от человека погрязшего в разврате, преступлениях и долгах, как ты, Цетег? Так вот, прежде всего, раз Гай Корнелий, следуя общепринятому правилу, спрашивает о моих предках. Я отвечу. Да, нет у меня столь славных предков, но я своей доблестью освещаю путь своим пращурам, так что они, если были неизвестны ранее, памятью о себе обязаны мне. Ты же своею жизнью, которую проводишь столь позорно, предков своих окутал густым мраком, так что они, если и были выдающимися гражданами, несомненно, оказались забыты.
Что же касается доказательств моих обвинений в адрес Луция Сергия Катилины, то они добыты мной из различных и вполне достоверных источников. Имена свидетелей я не могу пока назвать, ибо пока преступники находятся на свободе, им угрожает смертельная опасность.
Ты прав, Гай Юлий, упрекая меня в медлительности по отношению к столь опасным преступникам, но что, как не благоволение, если не сказать, поддержка некоторых сенаторов, оказываемая преступникам, заставляет меня действовать со всей осторожностью.
Итак, отцы сенаторы, прошу высказываться о том, виновен ли Луций Сергий Катилина в тех тяжких обвинениях, что предъявил ему я. А именно:
1) в подготовке мятежа, ставящего целью уничтожения государства,
2) в подготовке убийства множества сограждан, в том числе и сенаторов.
Марк Лициний, сын Публия Красса, говори...
Гай Корнелий Цетег (вполголоса):
— Эх... Если бы среди нас были еще мужчины... Этот болтун давно бы был бы мертв...
Катон Младший (Цезарю):
— Ах да, гречанка...Да, да, вспоминаю...Так ты значит выкупил ее, доблестный Цезарь? Ну, кому как ни тебе владеть в совершенстве искусством выкупать и всем прочим, что является производным от "покупать".
(Крассу) О, что ты, благородный Красс! Мне нет никакого дела до твоих финансовых дел. Но меня очень беспокоит твое здоровье. За последнее время твоя тучность начала тебе изменять. Ты похудел, и волосы твои покрылись сединой. Не хотел бы я думать, что ты переживаешь из-за такой "мелочи", как несколько тысяч сестерциев. Ну не буду тебя отвлекать. Как я и предвидел, Цицерон просит тебя высказаться, и я бы с удовольствием тебя послушал, Красс. Посмотрим, такой же ты богатый на красноречивые слова, как твой кошель
Марк Лициний Красс (зловещим шепотом):
— Напрасно он это… (вслух) Уважаемый Цицерон, прежде чем отвечать на заданные мне вопросы, я бы хотел узнать, на чем именно основываются предъявленные тобой обвинения. Меня нисколько не удивит, если обвиняемые действительно совершили все то, о чем ты говоришь, но пока мы имеем только твое слово против их слова, и никаких доказательств я еще не увидел. Насколько мне известно, визит в дом Марка Леки не является уголовно наказуемым преступлением. И кто может подтвердить, что Гай Корнелий и Луций Варгунтей действительно были присланы Катилиной и имели кинжалы в складках одежды? Твое красноречие несомненно, и в этом отношении ты безусловно богаче меня, но неплохо было бы увидеть что-либо более весомое.
(Катону, участливо) Уважаемый Марк Порций, тебе приходилось слышать красноречивые слова от моего кошеля? Это плохой признак. Боюсь, тебе следует озаботиться своим собственным здоровьем. Похоже, измышления недоброжелателей о том, что ты имеешь обыкновение злоупотреблять вином, не столь уж необоснованны. Не приходилось ли тебе встречать на своем жизненном пути розовых слонов?
Марк Порций Катон:
— Прошу слова. Мой коллега Красс и Цетег правы, что требуют доказательств. Что же будет с нашими законами, если мы, сами же их нарушая, безосновательно будем обвинять кого-либо? Поэтому, Марк Туллий, позволь мне напомнить тебе, что у нас есть свидетель — кротонец, у которого имеются письма к Катилине и аллоброгам, изобличающие виновников. Так позволь же, достопочтенный Цицерон, пригласить этого кротонца. Надеюсь, он будет более откровенен, если многоуважаемый сенат согласится гарантировать ему безнаказанность.
(Крассу) Так что ты там говорил, Красс, о розовых слонах? Извини, твое состояние может и позволяет тебе вносить определенные видоизменения в генетику животных, но мне до сих пор не приходилось встречать таких слонов. Ответь мне, Красс, действительно ли ты считаешь обвинения нашего консула обоснованными или же ты думаешь, что он в очередной раз показывает свое ораторское искусство?
Марк Туллий Цицерон:
— Расскажи нам, Марк Порций, что ты думаешь обо всем этом...
Гай Юлий Цезарь (Крассу):
— Браво, Марк, так ему! (гораздо тише) Но вот с фантазией у тебя гораздо хуже, чем с риторикой. Почему ты думаешь, что это письмо касается именно уважаемого Децима Силана? А может, оно могло бы огорчить кого-то отсутствующего по имени Гней? Как ты думаешь?
Марк Лициний Красс (про себя):
— У-ф-ф… Кажется, он от меня отвязался… На некоторое время…
(Катону) О, не сомневаюсь, что многим здесь присутствующим было бы значительно приятнее, если бы я тратил свое состояние на разведение розовых слонов. Однако вряд ли их надеждам суждено сбыться — у меня несколько иные планы. Впрочем, не огорчайся: еще немного, и ты все-таки сможешь увидеть этих причудливых животных, причем безо всякой посторонней помощи. Что же касается обвинений, предъявленных консулом, — пока мне нечего добавить к уже сказанному.
(Цезарю, злорадно) Ага, этот вариант александрийской поэзии нравится мне значительно больше. В области фантазии мне, конечно, до тебя далеко…
Гай Юлий Цезарь (тихо в сторону):
— Ха! Наш консул слегка того. Что он хочет узнать у Катона? Лучше бы на своих птичек посмотрел! Птицы, во всяком случае, хотя бы трезвые...
...Да нет-нет, я не богохульствую, отцы-сенаторы. Я как раз только хотел сказать: а почему бы не избрать в коллегию авгуров и Катона?
Марк Лициний Красс (безнадежно):
— Ну все, беда… Был один нормальный человек, и тот рехнулся. Видимо, местная атмосфера очень нездоровая. Гай, какая муха тебя укусила? У тебя недостаточно разнообразная жизнь? Тебе мало, что Катона выбрали трибуном? Куда его еще в коллегию авгуров? На Кипр Катона, на Кипр! В Дакию, в Скифию, в Гиперборею... Хотя… Боюсь, в следующем году он мне может понадобиться. Сами-Знаете-Кто возвращается... Так что с Кипром пока подождем.
Гай Юлий Цезарь (неуверенно):
— М-да... да... в общем... да... (мечтательно) А все-таки было бы хорошо... К гипербореям его! К гипербореям!
Марк Порций Катон:
— Благодарю тебя, консул, за оказанную честь и возможность, которая дана мне, чтобы высказать свое соображение по выдвинутому тобою обвинению. Да только боюсь я, о благородный Марк Туллий, что речь моя будет произнесена напрасно, ибо я вижу, что многие из отцов-сенаторов заняты решением эскулаповых и дионисовых проблем.
Кому же не дает покоя мое присутствие в Риме, что уже заранее пророчат меня в авгуры или отправляют на Кипр?! Да неужели так за меня ратуют великие Цезарь и Красс? Один из которых предлагает наблюдать мне за полетом птиц, не подозревая, что ему лучше присмотреться к лягушкам, ибо совсем скоро ему придется утолять свой голод на болотах Галлии именно ими, а другой настоятельно требует моего отбытия на Кипр. Неужели ты думаешь, Красс, что я из Кипра буду не в состоянии наблюдать за тем, как за долги перед тобой Цезарь расплачивается лягушками?! Скажи, Красс, к чему они тебе? Или ты решил применить новое оружие против парфян? Весьма похвально.
Не понимаю твоего нетерпения, Катилина? Ты уже хочешь признать обвинения, выдвинутые против тебя, или тебе не терпится привести в исполнение то, в чем тебя подозревают?
Отцы-сенаторы! Взгляните на этого человека! (указывая на Катилину) Впрочем, прошу прощения, некоторые из вас не туда смотрят. Это моя вина. Я сказал — «взгляните на этого человека», и вы по своему простодушию обратили свои взгляды не в ту сторону, полагая, что обращение "человек" неприемлемо к нему. Так не это ли прямое доказательство того, что перед вами сидит бесчеловечное существо, которое осмелилось затеять подобное преступление, не это ли доказательство его вины?!!!
О, позвольте мне, отцы-сенаторы, не отчаиваться за судьбу нашей Республики, и надеяться, что каждый из вас вынесет справедливое наказание за преступления, совершенные им. Ведь он хотел уничтожить не только сенат, но и собирался перебить простых граждан, народ... (тут его перебивает Катилина)
Луций Сергий Катилина:
— Что же делаю ужасного я, если имея перед собой два тела, одно истощенное и гибнущее, но с головой, а другое без головы, но сильно и большое, я приставляю к этому телу голову?!
Марк Туллий Цицерон:
— Вы видите, отцы-сенаторы?! Преступник сам сознается в ужасном замысле! Какие еще тебе, Марк Лициний, нужны доказательства?! Трупы сенаторов?! Консул с перерезанной глоткой?! Разве не свидетельствует твое благодушие к преступникам в пользу того мнения, что ты и сам как-то связан заговором?!
Задумайтесь, отцы-сенаторы! Ибо эта ужасная болезнь, под которой я имею в виду заговор, поразила самые верхи республики.
Гай Корнелий Цетег:
— Да, почтенные отцы-сенаторы, заговор проник в самые верхи! Но кто во главе этого заговора?! А это никто иной, как сам консул, наш дражайший Марк Туллий! (ропот и смятение среди сенаторов) Да!... Это он!... Кто виноват во всех тревожных событиях последнего времени?! Кто сеет смятение в Городе своими голословными обвинениями?! Он инспирировал «заговор» с целью получения чрезвычайных полномочий, а может и диктатуры! Не ужели вы, отцы-сенаторы не видите истинного преступника?!
Гай Юлий Цезарь (тихо, сам себе):
— Консул с перерезанной глоткой... Консул с перерезанной глоткой... Да нет, вообще безобразие! Нехорошо. А особенно такая глотка... Нет, единственное, что он умеет делать, бедный, это говорить... Потому глотку трогать не надо... Хоть и говорит глупости...
Марк Порций Катон:
— Да пребудут с вами Великие Боги, о отцы-сенаторы! Одумайтесь, во имя Юпитера Статора! Если то, что говорит наш консул, правда (да не допустят этого Бессмертные Боги, покровительствующие Риму!), то у меня есть все основания полагать, что лица, подозреваемые в участии в столь гнусном злодеянии, действительно присутствуют в кругу сей Августейшей Особы.
Марк Лициний Красс (вслух, недоуменно):
— Что бы это означало? Какие-то два тела, причем одно из них без головы… Я человек простой и прямолинейный, столь сложные метафоры мне непонятны. Здесь мне подсказывают, что Катилина имел в виду под истощенным и больным телом римский сенат. Но ведь уважаемый консул сам только что сказал, что ужасная болезнь поразила самые верхи республики. В чем же причина для разногласий, я что-то не улавливаю?
Любопытно было бы также узнать, о какой это Августейшей Особе говорит уважаемый Марк Порций, столь горячий противник монархии...?
(Катилине, тихо, но с чувством) Болван!!! И вот с такими людьми приходится работать…
(Цезарю) Нет, Гай, ты не прав. Консул с перерезанной глоткой — это не так уж плохо. Смотри, твоя гуманность тебя до добра не доведет.
Марк Туллий Цицерон:
— Ха… ха… Цетег, неужто, это я организую сходки заговорщиков? Неужели это по моему приказу Гай Манлий собирает войска в Фезулах? Не смеши нас, Гай Корнелий.
(Марку Крассу) Марк Лициний, ты глупеешь на глазах! Я раньше считал тебя более проницательным…
Квинт Лутаций Катул (тихо):
— Денег, что ли дать консулу? Пусть и по этому молокососу Цезарю пройдется!
Марк Кальпурний Бибул:
— Августе... чего?! август... Тьфу на вас, с вашими хвилософскими хвокусами... Я эту особу (вырезано цензурой)... Гнать эту тварь из Сената, к... (вырезано цензурой) Ну почему раньше за долги таких (вырезано цензурой) в рабство продавали?! А теперь из Сената не выгонят! Вот и допрыгались! Да с такими долгами никакая особь не может не быть с Катилиной!...
Нет, вы только гляньте, оно еще читает!
Гай Юлий Цезарь (громко и радостно):
— Ой, смотрите, Катул проснулся! И даже что-то бормочет!
(Бибулу) Читаю, потому что умею! Тебе этого не понять!
(Крассу, тихо) Ты в данном случае прав в общем, но не прав в частности. Слишком гениальная глотка. Надо беречь. Но вот избирать на консула? Это, действительно, была слишком стремная мысль...
Луций Сергий Катилина (также тихо отвечая Крассу):
— Надеюсь, Красс, ты сам не до такой степени болван, ибо я прослышал, что эта сорока Цицерон собирается показать письма, которые я тебе писал в связи с нашими планами.
Марк Порций Катон (Цицерону):
— Во имя всего святого, благородный Марк Туллий, не трогай Красса — у него сено на рогах, как у бодливого быка. Может, ты и не заметил сена, ибо в последнее время он взял за привычку пережевывать его, так что от быка в нем больше осталось.
(Крассу) Да покровительствует тебе Вездесущий Меркурий, Красс. Стоит ли тебе беспокоиться о какой-то августейшей особе, когда твоя особа украшает любое заседание сената, ибо после окончания заседания, никто не может, уходя пожаловаться, что не получил от тебя «скромный» вклад за удовлетворение твоих требований.
(Цезарю) О боги! Что случилось, о Гай Юлий? Отчего ты разорался, как петух? Неужели ты думаешь, что можешь покорить галлов, подражая тому, как они кукарекают?
(Бибулу) Ну наконец-то ты обрел дар речи, Марк Кальпурний, да пребудет с тобой Мнемозина! Ты еще в своем уме, я вижу.
Луций Сергий Катилина:
— Мне кажется, Марк Порций, больше всех орешь ты! Ты и эта недорезанная ворона Цицерон. Значит, вы обвиняете меня в преднамеренном преступлении. Но разве преступлением считается уничтожение самого корня зла, в лице которого выступает сенат?! Разве преступление искоренение порока и разврата, которые представляет сенат?!
Вы посмотрите, кто собрался сегодня здесь! О "благородные" сыны Квирита! И вы считаете себя достойными осудить кого-либо в намерении совершить преступление, когда сами совершаете преступление в тысячу раз худшее, чем убийство? Ведь именно вы являетесь источником самого гнусного порока. (про себя) Да поглотит вас всех Эреб!
Марк Туллий Цицерон:
— Дожили! Негодяй совершенно открыто заявляет, что нас всех следует убить! Ликторы, взять его...
Гай Корнелий Цетег:
— Посмотрим, как это у них получится... (выхватывает кинжал и встает рядом с Катилиной)
Марк Кальпурний Бибул:
— Да! Взять! Взять! Да здравствует консул!
Гай Юлий Цезарь (спокойным голосом, но рука крепко сжимает стиль):
— Идиоты! Марк Туллий, не валяй дурака! Ты его схватишь, а чем доказывать будешь? Своим блудословием?.. Хоть ты им скажи, Красс!
Марк Лициний Красс (равнодушно):
— Какая-то массовая эпидемия безумия… Да делайте вы, что хотите, хоть поубивайте друг друга, мне только легче будет. (безадресно) Когда человек идиот, это надолго. Медицина здесь бессильна…
(Катилине) Насчет писем не беспокойся, это не твои письма. Хотел бы я знать, чьи. (зловеще) Вот пусть только их автор мне попадется!
(Цицерону) Жаль, что ты разочаровался в моих умственных способностях, но что поделаешь… Не всем же быть Лелиями Мудрыми… при Сципионах Эмилианах…
Луций Сергий Катилина:
— Так как недруги, окружив, преследуют меня и хотят столкнуть в пропасть, то огонь, грозящий мне, я потушу под развалинами. (уходит в сопровождении Цетега и нескольких сенаторов)
Марк Порций Катон:
— Пусть он лучше убирается из Рима, а я предлагаю сенату законным образом оформить его изгнание и подумать о том, что делать с взбесившейся Этрурией и формированием военных отрядов Манлием.
Марк Туллий Цицерон:
— Ушел! Слава богам! Слишком долго ждет его славный Манлиев лагерь. Пусть возьмет с собой и всех своих сторонников, ибо честные граждане могут чувствовать себя спокойно только когда эти мерзавцы будут находиться за городской стеной. Иди дорогой (в смысле, путем) которой следуешь, и ты сам этим выдашь свои гнусные намеренья, ибо находятся некоторые сомневающиеся, готовые поверить в твою безвинность.
(Катону) Да, Марк Порций, займемся этим вопросом...
Гай Юлий Цезарь:
— Вот ведь кретины! Имели одни разговоры, а теперь будут иметь целую вражескую армию! И они заслужили ее, клянусь Юпитером! Особенно этот трепач!
Марк Кальпурний Бибул:
— Тебя бы еще следом (вырезано цензурой), урод поганый! И как в приличном роду только может родиться такая тварь!
Марк Туллий Цицеирон:
— Твое лицемерие, Гай Юлий, меня уже бесит!!! Кто говорил, что мои обвинения в адрес Катилины бездоказательны?! А теперь упрекает меня в том, что я отпустил преступника! Не тебе ли и таким же, как ты (гневный взгляд на Красса) эта собачатина обязана жизнью и свободой!!! (с досады плюет на пол)
Квинт Лутаций Катул:
— Молодец консул! Так его, гаденыша!
Гай Юлий Цезарь (подчеркнуто лениво поправляя тогу и поднимаясь):
— Ну вот, мы все уже проснулись и решили, что пора кого-то поругать. Ну а кто всегда во всем виноват? Конечно, Цезарь...
Марк Порций Катон:
— Итак, среди нас, значит, имеются еще и сочувствующие этому чудовищу! Этому отвратительному отпрыску Цербера! Да испепелит молния Всемогущего Юпитера- Громовержца его и ему подобных, которые смеют открыто выражать свою радость по поводу такого несчастия, поразившего благополучие нашей родины!
Тебе же, Гай Юлий, я не могу желать ничего дурного. Я прошу лишь старика Харона обеспечить тебе благополучное путешествие к берегам Стикса, дабы ты мог убедиться, что лишь там тебе уготовано вечное благоденствие, которое ты пытаешься обрести в Риме. Не забудь уплатить дань Плутону из твоих сбережений, которыми ты так успешно подкупаешь чернь в Риме. Или же если у тебя нет денег, попроси Красса. Он с удовольствием тебе предоставит деньги, как тогда предоставил Цицерону письма Катилины, дабы оградить себя от подозрений.
Марк Кальпурний Бибул:
— Ага! Вот так его, туды его... туды их всех к (вырезано цензурой).
Марк Туллий Цицерон:
— Успокойтесь, отцы-сенаторы! Время покажет истинные намеренья каждого, и люди увидят кто друг, а кто враг республики! Отцы-сенаторы, мы вас более не удерживаем!
Марк Лициний Красс:
— Странно, уважаемый Марк Порций, обычно ты так хорошо слышишь слова, обращенные не к тебе... Впрочем, я повторю. Письма, о которых идет речь, написаны вовсе не Катилиной (во всяком случае, я не в состоянии себе представить, зачем бы ему это могло понадобиться). Это анонимные письма, автор которых предупреждает меня и иных знатных и уважаемых сенаторов о заговоре и опасности, которой мы все подвергаемся. Эти письма были получены мной в присутствии Марка Марцелла и Метелла Сципиона и в их же присутствии переданы консулу для дальнейшего рассмотрения. На следующий день они были зачитаны в сенате. Удивительно, что ты этого не помнишь. Провалы в памяти — это еще один нехороший симптом. Что же касается писем Катилины ко мне – это такой же плод твоего воображения, как и мой красноречивый кошель.
В сенате, в храме Согласия, 3 декабря 63 года
Марк Туллий Цицерон (с видом триумфатора):
— В интересах римского народа, отцы-сенаторы, мы выносим на ваше обсуждение следующее. Мною, вашим консулом, найдены и разоблачены злейшие враги государства, сообщники Катилины и Манлия, объявленных вами врагами государства.
Я располагаю неоспоримыми свидетельствами и свидетелями, которые бесспорно доказывают виновность Публия Корнелия Лентула Суры, Гая Корнелия Цетега, а также Луция Статилия и Марка Цепария. И если сенат гарантирует неприкосновенность свидетелей, я приказываю вести Тита Вольтурция.
(вводят Тита Вольтурция)
Тит Вольтурций (некоторое время молчит, боязливо озирается):
— Я, отцы-сенаторы, все расскажу.… Только не убивайте меня! Да, Публий Лентул дал мне письма и поручения к Катилине; Катилина должен прибегнуть к помощи рабов и возможно скорее двинуться на Рим; последнее с тем, чтобы, после того как они подожгут город со всех сторон, он, Лентул, оказался бы на месте и мог соединиться с вожаками, оставшимися в городе. Но я был перехвачен вместе с послами аллоброгов на Мульвиевом мосту людьми преторов Луция Флакка и Гая Помптина… (замолкает по жесту консула)
Марк Туллий Цицерон:
— Может, кто-нибудь хочет задать вопросы Титу Вольтурцию?
Гай Юлий Цезарь:
— А аллоброги-то тут при чем? Насколько я помню, их приезд никак с нашей проблемой не связан. А что их вполне справедливое дело не было рассмотрено — это... кхм... вполне симптоматично для данного собрания...
Марк Порций Катон:
— Говори же, Тит, не бойся. Правда ли то, что говорил наш консул? Сенат пообещал тебе безопасность, и ты не будешь выдан преступникам. (обращаясь к сенату) Хотя я понимаю его опасение. Ведь некоторые присутствующие в порыве безумной мести могут прямо здесь свести с ним счеты. О нет, нет, Сура, оставь веревку в покое. Ты хочешь ею связать себя, чтобы не податься этому порыву или же ты хочешь ею связать Цезаря? Только не вешайся, прошу тебя, ибо это слишком легкая кара для тебя. Итак, Сура! Во имя стрел светлокудрого Аполлона, а ну как ты будешь держать ответ перед свидетельством этого кротонца? Ты слышал его, так встань же и, если сможешь, опровергни показания, клянусь Богиней Справедливости!
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Ты удивительным образом соответствуешь своему прозвищу, благородный Марк Порций, и ведешь себя соответственно. Почему я должен оправдываться, когда против меня еще не выдвинуто даже обвинения? А отвечать я не буду. Хотите, выставлю икру моей ноги?
Марк Туллий Цицерон:
— Да, наглости тебе, Сура, не занимать! Все говорит о твоем участии в заговоре Катилины, а ты еще смеешь заявлять, что против тебя не выдвинуто обвинение! Так вот они! Я обвиняю тебя, Публий Корнелий Лентул Сура, тебя, Гай Корнелий Цетег, тебя Луций Статилий, и тебя, Марк Цепарий, в том, что вы составили заговор с целью уничтожения государства и убийства виднейших граждан! Глава заговора, Луций Сергий Катилина, сейчас в Этрурии вместе с войском, собранным другим его сообщником Гаем Манлием. Вы же, Сура и Цетег, оставлены как вожди в Городе, для руководства поджогами и резней! (делает знак Титу Вольтурцию)
Тит Вольтурций:
— Меня завербовали Габиний и Цепарий несколько дней назад. От Габиния я не раз слышал, что в заговоре участвуют много знатных людей. Кроме тех, что здесь присутствуют, это Публий Автроний, Сервий Сулла, Луций Варгунтей и многие другие, имена которых я уже не помню. Что же касается послов аллоброгов, то они тоже были привлечены к заговору Сурой через вольноотпущенника Публия Умбрена и Габиния.
Они их подбивали к мятежу и просили помощи в задуманном. Аллоброги вроде как согласились. Габиний для них устроил встречу с другими заговорщиками. На встрече они потребовали от Лентула, Цетега, Статилия запечатанных писем с клятвенными обязательствами, чтобы доставить их соплеменникам: иначе им, мол, трудно будет склонить их к участию в столь опасном деле. Заговорщики все сделали, как их просили послы. А меня Сура отправил вместе с послами и письмами, дабы аллоброги, прежде чем отправиться домой, обменявшись с Катилиной клятвами верности, подтвердили заключенный ими союз. Сура, как я уже говорил, дал мне письмо к Катилине.
Марк Туллий Цицерон:
— Послы, как только узнали о заговоре, сразу донесли об этом своему патрону, Квинту Фабию Санге. Я же, узнав о замысле заговорщиков от Санги, научил послов, как им притворятся преданными заговору, чтоб через них получить неоспоримые доказательства против заговорщиков. Приведите сюда послов.
Послы аллоброгов (один из группы):
— Мы, этого, стояли на Форуме. Смотрим к нам гребет этот, как его, Умбрен, он у нас в Галлии дела вел. Ну, он нас и спрашивает, как там, мол, дела? Ну, мы ему говорим всю правду, мол, лихоимцы-наместники заели, а от сената помощи хрен дождешься! (шум в зале) А он говорит «А я, если только вы хотите быть мужчинами, укажу вам, как избавится от ваших столь тяжких несчастий». Ну и отвел нас в дом Децима Брута, туда еще причапал Габиний. Ну, давай нам мозги купоросить! «Поднимайте мятеж! Присоединяйтесь к нам!» Ну, мы, недолго думая, к нашему патрону Квинту Фабию Санге, ну а потом и с консулом встретились. А он говорит, мол, косите под заговорщиков, письма требуйте. Ну, мы так и сделали. А этот (тыкает пальцем в Суру) ха.. ха.., говорит, что по каким то там книжкам ему предсказана царская власть в Риме, ну типа он третий… ну этот … забыл, как его.
Гай Корнелий Цетег (очень бледный, растерянный):
— Вранье это все! Эти люди подкуплены консулом!
Гай Юлий Цезарь (задумчиво):
— В принципе, конечно, возможно всякое... у нас тут много ревнителей... Рассмотреть справедливое дело — это никогда. Но сделать пакость — пожалуйста... Во всяком случае, нужно хорошенько посмотреть на печать. А потом будем думать.
Децим Юний Силан:
— Ага-ага, вот именно! Вот у меня есть один клиент, так он мне говорил, что брат мужа его двоюродной племянницы своими ушами слышал, как этот ненормальный Цетег собирался убить трех консулов и четырех преторов! Марк Туллий, Луций Лициний, вы слышите? Нас убивать собираются! Давайте, делайте что-нибудь!
Марк Лициний Красс (про себя):
— О небеса, еще и эти идиоты на мою голову… Нашли, с кем связаться… (вслух) Послушайте, господа сенаторы, собирается ли кто-нибудь наконец зачитать эти письма? А так, знаете ли, кто угодно может заявить, что в частном разговоре уважаемый консул, например, признавался в шпионаже в пользу парфян и гипербореев. Например! (про себя) Хотя что уж там… Всем все понятно, на сей раз они попались. Надеюсь, больше никого они за собой не потащат.
Публий Корнелий Лентул Сура (послу аллоброгов):
— Твоя растерянность, милейший, служит еще одним доказательством, что ты не римский гражданин и твои речи не заслуживают доверия у сената. Так моли своих богов, что бы я просил Всесильного Марса сдержать себя и не дать тебе кулаком прямо по лбу.
Да, я утверждаю, что книгами сивиллы предсказано о правлении трех Корнелиев в Риме. Корнелий Сулла и Корнелий Цинна уже исполнили волю богов. Теперь остался я. Слышите, я! Я! Я! Я!
Марк Порций Катон:
— Послушайте, отцы-сенаторы, какие пожелания отправил Тит Лукреций Кар нашему сенату
Три злодея под окном
Пряли поздно вечерком
Заговор против квиритов
(Послушаем-ка паразитов)
«Кабы консулом стал я,
Был бы похож я на царя»
Катилина молвил так
И затеял кавардак
«А если б консулом стал я,
Все визжали б, как свинья,
Потому что я б тогда
Перерезал, господа,
Римлян всех без исключенья
И без совести зазренья»
Так Цетег затем сказал.
Тогда слово Сура взял:
«Кабы консулом стал я,
Я б для Сергия-Царя
Цицерона б завалил.
А вдобавок я б убил
Еще пару магистратов
И схоронил бы без обрядов»
Тут в темницу консул входит.
Издалека он речь заводит.
«Цицерон я», — он сказал.
Горошек также показал
Чтобы поверили ему.
Ему! И больше никому.
А потом сенат собрал.
Каждому он слово дал
И свидетелей позвал.
Вольтурций что-то говорил
(Малодушным малый был).
Трясся весь перед сенатом,
А про себя покрыл всех матом.
И сенаторы чуток спустя
Начали кряхтеть слова
Например, Катон сказал.
Смерть злодеям пожелал.
Катул же его поддержал,
А Цезарь, напротив, защищал.
Вдруг раздался звон монет.
Брут аж уронил стилет.
Не пугайтесь, это Красс.
Поприветствовал он нас.
Ну, еще Бибул там был
Силан там что-то говорил
Желает всем вам автор строк
Извлечь из этого урок
Пусть обойдет вас сей порок
И не грозит тюремный срок
(хи-хи-хи)
Марк Лициний Красс:
— Что это было? Заметьте, тенденция: почему-то любое важное дело в римском сенате превращается либо в цирк, либо в бои гладиаторов…
Гай Юлий Цезарь (Крассу):
— Красс, я бы предпочел любое из этих удовольствий, хотя они и весьма грубы. Но здесь гораздо страшнее: у нас Катон заделался стихоплетом. Мрак! Нет, я понимаю, что после парочки амфор начинает тянуть на подвиги, но чтобы так... ой! Где уж тут делом заниматься?
(громко) Отцы-сенаторы! Да перестаньте вы пугать свидетелей! Что же это будут за свидетельства, если они уже и так дрожат?! Если консул хочет их выслушать — пусть обеспечит им нормальную возможность говорить!
Марк Порций Катон:
— Да, да! К делу, уважаемые сенаторы. Клянусь Всевидящей Фемидой, я полагаю, доказательств было достаточно, чтобы изобличить преступников. Хотя, некоторым может показаться, что сенат здесь предается всецело удовольствиям, раз речь идет о вине, цирке и гладиаторских боях.
Ты прав, доблестный Гай Юлий, призывая, чтобы свидетелям дали возможность нормально говорить. Я бы еще предложил дать им немного вина, чтобы развязать им языки, но тебе это противно, о воздержанный Цезарь, ибо ты не употребляешь вина, хотя что бы ты не сказал, ты звучишь, как пьяный вольноотпущенник, которого перед тем как пустить на свободу, напоили бурдюком, полным воды, служащей для омовения ног. Что же касается цирка и гладиаторских боев, то второе тебе больше подходит, благородный Красс, ибо ты всем своим видом напоминаешь мирмиллона, выпущенного на арену против секутора. Смотри же, чтобы тебя также не поймал в сети наш консул и не отправил в эргастул.
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Раз прозвучали такие обвинения, мне не остается ничего другого, как сменить свою одежду на траурную и отказаться от должности претора.
Марк Лициний Красс (Катону):
— Нет уж, благодарю тебя, я в свое время так насмотрелся на гладиаторов, что с некоторых пор уже не нахожу в них ровным счетом ничего интересного. Полагаю также, что шансов попасть в эргастул у меня значительно меньше, чем у некоторых здесь присутствующих — в долговую тюрьму.
(Лентулу) От страха совсем соображать перестал? Должность претора — твоя единственная защита. Хотя выкручивайся, как знаешь. Соображать надо было раньше.
Марк Туллий Цицерон:
— Уважаемые, отцы-сенаторы, это еще не все доказательства вины подсудимых. Я послал претора Гая Сульпиция в дом Цетега, где он обнаружил множество кинжалов и мечей.
Неужели это я тебе подбросил их, Гай Корнелий?
Гай Корнелий Цетег (вслух):
— Да, мне всегда нравились хорошие клинки. Что здесь плохого? (про себя) Ах, с каким удовольствием, я вспорол тебе брюхо одним из этих клинков!
Гай Юлий Цезарь:
— Клинки есть у всех. С каких это пор нормальному квириту нельзя держать дома оружие? Да и вообще, мало ли что человек собирает. Я, например, предпочитаю древности и статуи, кто-то, видимо, пустую греческую тару, ну мало ли кто что собирает... (выразительно смотрит в сторону Красса) Вопрос с оружием, конечно, серьезен, если речь идет о действительно большом его количестве, но это может служить только дополнительным подтверждением. Я все же хотел бы взглянуть на печати на письмах. Это вещь гораздо более серьезная, и вот я подозреваю, что некоторые, много здесь говорящие об вине и гладиаторах, хотят ими запудрить нам мозги.
Да и рассказ свидетелей был не совсем полон.
Марк Лициний Красс:
— А я в очередной раз выражаю желание услышать, что же именно написано в этих пресловутых письмах.
Марк Порций Катон:
— Итак, значит, ничего нет зазорного держать у себя клинки? Может быть и так. Но заметьте, уважаемые отцы-сенаторы, какие клинки предпочитает держать у себя Цетег. Ему, видите ли, нравятся хорошие клинки! Но разве можно считать коллекционированием хороших клинков гладиаторские мечи, оточенные, скорее, для рубки, чем для украшения его атрия?!!! И коль Цезарь говорит, что клинки есть у всех нормальных квиритов, с какой стати кинжалы и мечи из недоброкачественной стали, пригодные лишь для вспарывания брюха, да притом в таком количестве, могут находиться в доме римского гражданина? Стало быть, уважаемый Гай Юлий, раз ты оправдываешь хранение такого оружия дома любительским занятием, то значит, статуи, которые ты собираешь, вырезаны из трухлявых деревьев, во множестве своем сваленных ураганом на берегах Тибра?
Кстати, благородный Марк Туллий, почему ты не упомянул о массе метательного и зажигательного оружия, также обнаруженного в доме Цетега?
Марк Лициний Красс:
— Нет, ну почему же... смотря чьи гладиаторы... Как все мы недавно видели, гладиаторское оружие может быть даже серебряным. Отчего бы его не коллекционировать? (выразительно смотрит на Цезаря)
Марк Туллий Цицерон:
— Спасибо тебе, Марк Порций, ты напомнил об это и мне, и сенаторам. Пусть претор Луций Флакк принесет сундучок с письмами. (появляется Флакк с ящиком, консул вынимает запечатанные письма, показывает их окружающим)
Итак, Публий Корнелий Лентул Сура, и ты, Гай Корнелий Цетег, признаете ли вы печати на этих посланиях своими?
Гай Юлий Цезарь:
— Да, я действительно выпускал гладиаторов и с серебряным оружием. Так что относительно того "склада", о котором так орет всеми уважаемый Катон, пусть после допроса еще разъяснят. А то Катон у нас такой спец по клинкам... Пусть уж лучше скажет претор. А то Катона разве на дегустацию приглашать. Да и то... (гораздо тише) Ты и навозной жижи выпьешь, лишь бы дойти до нормального состояния, вояка! (опять громко) Ибо только выяснив эти две вещи, мы можем перейти к следующему обсуждению...
Марк Кальпурний Бибул (Цезарю):
— Что-что-что ты там варнякаешь, сволочь?! Что ты сказал об уважаемом Марке Порции? Сам ты навозная жижа! Да ты, небось, все знаешь об этом оружии. Сам, небось, собирал! Да ты... (дальше идет длинная непечатная фраза, вырезанная цензурой)
Гай Юлий Цезарь (лениво):
— Да заткните кто-нибудь чем-нибудь эту вонючую пасть. Ничего же не слышно!
Гай Корнелий Цетег (в смущении):
— Мм… Нн… Ну да… Это моя печать.
Марк Туллий Цицерон:
— А ты, Лентул, признаешь свою печать?
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Печать признаю, но то, что под печатью, уверяю вас, это не мое. Подстава это, в натуре, клянусь Юпитером!
Марк Порций Катон:
— О, во имя богов, какие богохульства приходится тут слышать. Замолчи, несчастный Сура, и не пытайся играть! Клянусь Парками, твоя судьба предрешена.
(Бибулу) Да покровительствует тебе Афина-Паллада, благочестивый Бибул. С кем это ты там препираешься? Ах, это Цезарь, пресловутый Цезарь...
(Цезарю) О, потомок Энея, чем тебя обидел наш благородный Бибул? Неужели он не оценил твоего вкуса к оружию гладиаторов? Как же он неправ, клянусь Геркулесом! Как же он не понял, что гладиаторское оружие — одно из твоих достояний, которое доказывает твою симпатию к этим преступникам и гладиаторам вообще. Не ты ли был, Цезарь, на прошлых идах в амфитеатре в одеянии бестиария и сражался против орангутангов? Извини, если я оскорбил тебя этим, ибо твоя внешность и поведение каждый раз доказывают, что человек произошел от обезьяны.
Марк Лициний Красс:
— Delirium tremens… Какой бестиарий, какие орангутанги? Отцы-сенаторы, состояние здоровья уважаемого Катона беспокоит меня все больше и больше. От орангутангов до розовых слонов уже недалеко…
(Катону, ласково) Да-да, Цезарь симпатизирует гладиаторам и прочим преступникам. Да-да, он имеет привычку сражаться с обезьянами. Ты, главное, не волнуйся…
(Цезарю) Гай, прошу прощения, но буйных не следует раздражать. Тем более, что тебе действительно иногда приходится бороться с обезьянами. Большинство из них здесь присутствует. Похоже, Катон, находясь под воздействием спиртного, перепутал амфитеатр с курией.
Марк Туллий Цицерон (Суре):
— Как это понимать? Ты что запечатываешь своей печатью чужие письма? Что за нелепые оправдания?!
(всем) Отцы-сенаторы, перестаньте собачиться! Я сейчас вскрою письма (разрезает нить на письме Суры, читает)
«Кто я, узнаешь от человека, которого я к тебе посылаю; будь мужем и обдумай, как далеко ты зашел; решай, что тебе делать; обеспечь себе всеобщую поддержку, даже со стороны людей самого низкого положения». Вы видите, отцы-сенаторы, эти люди готовы были призвать в свои ряды рабов, лишь бы уничтожить свое отечество! Что после этого говорить?! Какие еще нужны доказательства?! Когда сам вид этих людей выдает их с головой! Что, Лентул, неужели ты не узнаешь свой почерк?! Неужели вы все не видите, что ваше дальнейшее запирательство бессмысленно?! Благодаря моим усилиям ваш заговор раскрыт!
Гай Юлий Цезарь:
— Да-а-а! Это уже похоже на дело. Первое серьезное слово в этом обезьяннике.
(Крассу, тихо) Впрочем, даже пьяный Катон иногда говорит верно: я действительно чувствую себя в этом болоте презренным бестиарием. Дали бы мне армию да отправили куда-нибудь в Египет... Что винить несчастных алкашей, устроивших нелепый заговор? Им тоже тошно! Пить, что ли, начать...
Марк Лициний Красс:
— Туманно, весьма туманно... "Обеспечь всеобщую поддержку среди людей даже низкого положения". Что-то мне это напоминает... Ах да, вспомнил. Уважаемый Марк Туллий, в "Руководстве по соисканию консульства", написанном твоим братом, содержатся аналогичные советы.
(Цезарю, тихо) Ну ладно тебе, продержись как-нибудь год, потом в Испанию поедешь. Вот мне, боюсь, уже в следующем году придется уезжать.
Марк Порций Катон:
— Итак, доказательства налицо! Кто посмеет опровергнуть их? Ты, Сура? Но консул уверяет, что почерк твой. К сожалению, я не знаю твоего почерка, ибо боги меня сохранили от такого позора — когда-либо читать твои письма. Но, полагаю, что некоторые из присутствующих здесь, с кем ты состоял в дружественных связях, а именно — благородные Красс и Цезарь, могли бы подтвердить, что это твой почерк. Ведь, если не в связи с заговором, то, по крайней мере, по другой причине, вы имели кое-какую переписку между собой. А то клянусь Вакхом, эти двое (указывая на Красса и Цезаря) ничего нового не могут вымолвить, кроме как обвинять в пьянстве и безумии положительных граждан. Видно не нравится Крассу, что его друга Цезаря сравнивают с предками человека. Может, из-за того, что он сам в себе находит некоторые проявления человекообразных? Ну что же, каждый находит себе подобных...
Публий Корнелий Лентул Сура:
— Да хорош фуфло толкать на нормальных фраеров, не то, клянусь Вулканом, в натуре, я вас всех прям здесь сожгу. Что в этом письме говорит о преступлении? Что, типа там написано, что я и Цетег собираемся устроить резню или сжечь город?! Я лично ничего не вижу предосудительного в этом письме, ибо в нем под оказанием поддержки я имел в виду..., впрочем, почему я должен говорить, что имел в виду. Не считаю необходимым оправдываться, если это письмо не уличает меня.
Децим Юний Силан:
— Вот-вот, вы слышите, они собираются сжечь курию! А я вам что говорил? Давайте срочно их арестуем!
Марк Лициний Красс:
— Нда, действительно, почерк Лентула. Это факт, (тихо) и прискорбный. (вслух) Однако содержание письма по-прежнему не кажется мне столь уж криминальным. (про себя) Вот если бы он еще молчал… Сжечь он нас всех собрался, посмотрите на этого героя…
Гай Корнелий Цетег:
— Хватит врать консул! Сам состряпал письма и на нас амфору катит! И нечего придираться к словам моего друга!
Посол аллоброгов:
— А, этот irrumator (показывает на Цетега) еще всех торопил с началом мятежа! Типа, долго ждать Сатурналии! Давайте порежем всех поскорее!
Гай Корнелий Цетег:
— Заткнись, предатель! Выродок! Позор своего народа! (рвется к послу, но его удерживают) Вот, получи урод гугнивый!!! (кидает в посла своим башмаком)
Марк Туллий Цицерон:
— Вы видите, отцы-сенаторы, что своей нелепой бранью и еще более нелепым поступком Цетег выдает себя как заговорщика! Гай Корнелий, почему ты назвал посла предателем? Потому что, как верный союзник республики, он доложил о тех мерзостях, в которые вы его посвятили? Но, поступив так, он ни в коем разе не является предателем, наоборот — он друг нашего государства! Между тем как ты — его злейший враг, хотя ты гражданин и происходишь из знатного патрицианского рода. О, до чего мы дожили, чужеземцы заботятся о спасении государства, когда знатнейшие граждане хотят его уничтожить!
Сура и Цетег, у вас есть один выход: признаться во всем и назвать всех участников заговора. Быть может тогда, сенаторы смилуются над вами и приговорят вас к более легкой казни, чем та, которая предписана традицией для таких преступников, как вы, хотя я не сомневаюсь, что вы ее заслуживаете. Итак, что вы скажете нам на это?
Гай Юлий Цезарь (некоторое время с улыбкой смотрит то на орущего консула, то на ругающегося аллоброга, и наконец подходит, осматривает письма и, кивая, говорит):
— Ладно, Сура, ты человек неглупый, и вряд ли сейчас настолько пьян, чтобы вытворять подобное Цетегу. Твое ведь письмо, что говорить? Урод ты все-таки! Это тебе уже не вечеринка с девочками с Субуры! Трепаться о правительстве, называть это сборище обезьянником — все можно. Но задумать такое!... Да еще галлов приплел... Смотри, вон тот же и в курии сквозь зубы шепчет "голоштанные!" Они не различают лучших и худших из нас. Мы для них — все равно враги. И эти враги и так не очень уж далеко от Рима... Так что, кончай травить, и начинай говорить по делу.
Марк Кальпурний Бибул (не имея возможности добраться ни до галлов, ни до Цетега, уже окруженного плотным кольцом ликторов и более прытких сенаторов, подскакивает к Цезарю, хватает у него письмо):
— Ты, козел! Что ты плетешь?! Он еще оценивает! Да я не удивлюсь, если здесь и твой почерк сыщется! Он еще рассуждает об общественной пользе. Да ты такой же, как твой разлюбезный дядюшка!
Гай Юлий Цезарь:
— Какой не был — а с галлами справился... Так что мне такое сравнение не неприятно. Придумай что-нибудь новенькое. А не придумаешь — пойди спроси у Катона... Эй ты!... Еще будешь прыгать — сейчас тебя от скамьи все ликторы не отлепят!
(поворачивается к Суре) Давай. Сейчас эта куча-мала рассыплется, и все с удовольствием тебя послушают. Во всяком случае, ты можешь быть уверен: теперь во время твоего выступления спать уже никто, как обычно, не будет!
Публий Корнелий Лентул Сура (на реплику Цицерона «Сура и Цетег, у вас есть один выход: признаться во всем и назвать всех участников заговора».):
— Клянусь молниями Юпитера, я никогда своих корешей не сдавал уголовке, а тебе, болтливая сорока, я и вовек не скажу.
Цетег, во имя всех твоих богов, молчи.
(обращаясь к остальным сенаторам) Эй вы там, потише. Никто вас сжигать еще не собирался. Если бы у меня всерьез были такие намерения, то, клянусь Эребом, в следующую минуту Гипнос сковал бы ваши веки навсегда.
Марк Порций Катон:
— Долго ли нам придется терпеть наглые выкрики этих негодяев, угрожающих миру нашего отечества? Пора принять меры, отцы-сенаторы. Марк Туллий, клянусь Богиней Согласия, если всеми признана их виновность, чего же мы ждем?!!!
Марк Туллий Цицерон:
— Да, отцы сенаторы, что надо предпринять, дабы обезопасить государство? (про себя) Ну, первым делом, воздать благодарность мне, за мудрость, доблесть и предусмотрительность. Неплохо бы назначить молебствие от моего имени. (вслух) Предлагаю поблагодарить преторов Луция Флакка и Гая Помптина за то, что они своей храбростью и преданностью республике помогли мне разоблачить столь опасный заговор. Кроме того, всех заговорщиков, чья вина, безусловно, доказана, предлагаю взять под стражу. Этим мы не только посеем смятение в лагере Катилины, но и избавим от страха честных граждан. Может, мы их передадим на поруки?
Гай Корнелий Цетег (про себя):
— На поруки…! Неплохо бы к Крассу или Цезарю! Э, да еще не все пропало! Ну, друзья! (умоляюще смотрит на Гая Юлия и Марка Лициния) Постарайтесь!
Гай Юлий Цезарь (Крассу, тихо):
— Ну вот, а теперь я еще должен тащить этих пропойц из болота! Впрочем... А! Насчет Суры или Катилины — это один разговор, а этих несчастных "заговорщиков" — да куда их денешь! Хуже другое! Мне же их в доме держать. А ты помнишь, что они устроили у меня на прошлые Сатурналии? Нет, ну то, что они перепутали греческую статую с живой арфисткой — да боги с ними! Но ведь они... вспоминать противно! А кто обрыгал весь стол, кто помочился в имплювий?.. Да еще при моей жене! А кто орал "да здравствует консул!" на портрет Ганнибала?! А помнишь... Ах, ты не помнишь? А ну да... ну да... Тогда тебе легче... Нет, конечно, не на следующий день, но в тот день было явно лучше!... Да нет, я понимаю, что трезвый в компании — это всегда главная скотина...
Да ладно... ладно... не буду я вспоминать дальше... Что боги судили, то и будет. Посмотри лучше на консула! Да у него на морде написано, что в его честь я должен устроить молебен. Ох... Тяжела доля великого понтифика! Придется ведь! Куда его денешь?!
Марк Лициний Красс (Лентулу и Цетегу):
— И не уговаривайте, и не уговаривайте. Добровольно терпеть ваше общество я не собираюсь. Такого вопиющего идиотизма, как ваше поведение сегодня, мне уже давно не приходилось видеть. Глупость должна быть наказуема. Я могу взять на поруки кого-нибудь, у кого хватило ума промолчать — того же Габиния, к примеру. Но для того, чтобы навязать вас на мою голову, потребуется специальное постановление сената.
(Цезарю) Да ладно тебе, трудно, что ли, молебен провести? Мне бы твои проблемы...
Публий Корнелий Лентул Сура (тихо, Крассу):
— А мы хомут волочить за всех не желаем. Не будешь помогать, я с чистой совестью и тебя и Цезаря сдам!
И правда, (продолжил шепотом) если эти двое (указывая на Цезаря и Красса) не окажут нам поддержки, клянусь Фуриями, вместо того, чтобы взять заложниками детей Помпея, я лучше возьму их в заложники и следующий раз при принесении клятвы вкушу крови у Цезаря... Или, пожалуй, нет. В этом отношении кровь Красса предпочтительней... Вон он какой, полненький и пухленький.
Марк Порций Катон (глядя на Цицерона, у которого на лице отражается: «... воздать благодарность мне, за мудрость, доблесть и предусмотрительность...», про себя):
— Читаю твои мысли, благородный Марк. (громко) Да воздадут бессмертные боги здоровье и долгих лет жизни нашему консулу за то, что он предотвратил такую смертельную опасность. Вправе сей муж именоваться Отцом Отечества нашего.
Квинт Лутаций Катулл:
— Слава Марку Туллию! Спасителю отечества! (Цицерон распылается в улыбке) Слава Гаю Антонию! (на лице Цицерона улыбка сменяет удивление) Но не все враги еще обезврежены! Некоторые еще сидят среди нас с непричастным видом (гневно смотрит на Цезаря), видимо считая, что карающий меч правосудия не заденет их!
Да, да, о тебе мой разговор, Гай Юлий! Ну, не строй удивленную физиономию, Росций недоделанный! Известно, что многие среди заговорщиков твои друзья! Общие попойки, общие потаскушки, так недалеко до общего заговора! Да и кто не знает, что ты из той же породы блудозадых юнцов, что так снедаемы алчностью и похотью. И на кого как не на вас опирается этот убийца Катилина! И если нет прямых доказательств уличающих тебя в измене, то я надеюсь, что они скоро появятся (со значением смотрит на Цицерона).
Марк Кальпурний Бибул:
— Ага!... Да, отец наш и мать на... Отец отечества, я же и говорю! Защитник наш Марк Туллий! Перелови ты всех этих врагов римского народа и сената, разжиревших на нашей доброте и чуткости! Что же ты ждешь?!
Гай Юлий Цезарь (быстро):
— Да, я тоже считаю, что деяние, подобное деяниям Марка Туллия, заслуживает молебен! Обычно мы проводим их за полководцев, отличившихся на поле битвы (на его физиономии появляется усмешечка, но он немедленно прогоняет ее, и уже серьезно, но все так же быстро заканчивает) Но твои деяния воистину достойны такого молебна!
(продолжает, уже не так быстро) А вот Суру и Лентула я в свой дом не возьму. Регия — священная постройка. Если случиться что-нибудь непредвиденное, могут пострадать и святыни, находящиеся в Регии, и — да спасут нас от этого боги! — священное жилище весталок по соседству. Статилия бы я может и взял... Если будет такое постановление Сената (тихо) Он напивается в одиночку, мне хоть с ним не возиться!
А ты, Сура, дорогуша, лучше не желай моей кровушки — подавишься! Да и Крассовой, пожалуй, тоже!
Марк Лициний Красс (Лентулу, спокойно):
— Ох, испугал! Во-первых, следующего раза для тебя не будет. Во-вторых, даже если ты предъявишь какие-либо подстрекательские письма, написанные моим почерком и с моей печатью (каковых, впрочем, у тебя нет и быть не может), — можешь не сомневаться, весь сенат, за исключением двух-трех особо упертых (неприязненно смотрит на Катона) единогласно заявит, что все это ложь и фальсификация. А уж на слово тебе тем более никто не поверит. Желаешь проверить? В-третьих, если кровью Цезаря ты подавишься, то моей — отравишься. Попомни мои слова.
(Цезарю) Ты что, действительно собираешься тащить этих... субъектов из болота? Не советую... мнэ-э- э... не советую. Съедят. Кстати, вино на них тратить тоже не советую. Впрочем, дело твое.
Децим Юний Силан:
— Ура! Да здравствует наш консул — самый красноречивый консул в мире!
Марк Туллий Цицерон:
— Спасибо, отцы-сенаторы, мне очень дорога ваша похвала. Не сомневайтесь, я всегда готов пожертвовать всем ради моей отчизны. (про себя) А этого проходимца, моего коллегу, зачем было вспоминать?! Да если не я, он бы, чего доброго, примкнул к заговорщикам, и Катул меня равняет с ним! Ну, спасибо тебе! И не думай, не буду я валить Цезаря! Они сами (взгляд на Красса и Цезаря) меня могут завалить… Весь сенат у этого толстосума в долгах. Хотя Красса можно немножко попугать… Пусть знает свое место!
Да, я предлагаю Суру передать эдилу Публию Лентулу Спринтеру, Цетега — Квинту Корнифицию, Статилия — Гаю Цезарю, Габиния — Марку Крассу, а только что пойманного Цепария — Гнею Теренцию. Никто не против?
Марк Порций Катон:
— Весьма благоразумное решение. Каждый на поруки обрел в точности на себя похожего.
Марк Кальпурний Бибул:
— Да! Да! Да! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул! Да здравствует консул!
Гай Юлий Цезарь (глядя на Бибула, но обращаясь к Катону):
— Если исходить из твоей концепции, то мне еще повезло. Если бы я был похож на тебя, мне бы достался кто-нибудь похожий на этого идиота!
Ну, где там консул с окончанием заседания?! Заснул, что ли?! Вам хорошо, вы сейчас обедать пойдете. А мне еще с молебном возиться. Не говоря уже об этом (вырезано цензурой) заговорщике...
Марк Порций Катон (отвечая Цезарю по поводу Бибула):
— По-видимому, он на завтрак кушал попугая или родился в год попугая.
— А на черной скамье... На скамье подсудимых... (кричал Сура, когда его волокли ликторы из зала суда)
Марк Туллий Цицерон:
— Ух, ну кажется все. Отцы-сенаторы, мы вас более не удерживаем!
Гай Корнелий Цетег:
— Ничего, ничего, отольются кошке (смотрит на консула) мышкины слезки!
(Его уводят)
В сенате, в храме Согласия, 5 декабря 63 г.
Марк Туллий Цицерон:
— В интересах римского народа, отцы-сенаторы, мы выносим на ваше обсуждение следующее. Как вам известно, нами изобличены опаснейшие враги государства, пособники Катилины, предатели своего отечества. Что же нам сделать с этими негодяями? Ибо спешу уведомить вас, уважаемые отцы-сенаторы, что по Городу шляются клиенты и вольноотпущенники заговорщиков, подбивая граждан освободить преступников. Итак, что же следовало сделать по этому поводу?
Децим Юний, говори…
Децим Юний Силан (про себя, растерянно):
— Ну вот, чуть что — сразу я… Как же плохо иногда быть избранным консулом — ветошью не прикинешься… Был бы я лучше претором… или квестором… или педарием (завистливо оглядывается на задние ряды)… а еще лучше — наместником где-нибудь в Испании! Ладно, никуда не денешься, надо что-то говорить.
(вслух) Я полагаю, отцы-сенаторы, что эти мерзкие, отъявленные негодяи, замышлявшие поднять мятеж, поджечь город и истребить лучших граждан и полностью изобличенные в своих гнусных замыслах благодаря стараниям нашего уважаемого консула, заслуживают наивысшей меры наказания, которой может быть подвергнут римский гражданин.
(снова про себя) Да делайте вы с ними что хотите, хоть с кашей съешьте, главное, от меня отвяжитесь...
Марк Порций Катон (Катулу):
— Не ожидал, что робкий Силан осмелится выступить с таким предложением. Впрочем, я полностью поддерживаю его предложение и клянусь Персефоной, я обеспечу этим преступникам вечное пребывание в аду.
Гай Юлий Цезарь (себе под нос):
— Ну да, Силан опять сначала трепется, а потом думает. Или вообще не думает... Высшая мера — изгнание... Но, судя по его тону, он говорит о казни. Мозгов меньше, чем у его жены... хм... кстати, неплохо бы ее посетить... что-то я давно... хм... О, Юпитер, о чем я думаю?! Здесь завариваются события, которые могут очень дорого стоить всем нам. А я о бабах... Неужели нас ничего не научили события нашего детства и юности?! Не удивительно, что наш пропойца вдруг стал такой радостный и бойкий! Ему чем хуже, тем лучше — в смысле, он лучше на общем фоне!
Марк Туллий Цицерон:
— Я вижу, мой драгоценный Гай Юлий, тебе есть, что сказать по этому поводу. Ты не согласен с предложением Силана?
Служитель:
— Послание великому понтифику...
Цезарь автоматически берет письмо и запихивает его в складки тоги.
Марк Кальпурний Бибул:
— Да-а-а, вот сейчас мы услышим все-е-е... Нет, смотрите, он еще перепиской решил заняться! Он у нас писать умеет! И не делай невинный вид... Почтенный Катул...
Гай Юлий Цезарь:
— Ах да! О почтенном Катуле. Когда он проснется (показывает на пустую скамью), можешь ему передать: если он и дальше будет молоть обо мне чушь, старый дурак, я, как только приступлю к выполнению магистратуры, сумею спросить у него кое-что о храме. Я ведь его просил, как человека, устранить недоделки, а он поделил деньги с подрядчиком и очень доволен. Да этот несчастный храм завтра завалится! Или пусть стоит там и держит свод. Я вот вчера совершал молебен в честь нашего консула (с подтекстом смотрит на Цицерона), так боялся, что мне крыша на голову упадет. (подчеркнуто отворачивается и разворачивает письмо)