Троянка

[Suetonius]

Троянка.

- Что-то случилось? – сонно спросила я.
- Случилось… – откликнулся Димант, осторожно освобождаясь из моих объятий. – А ты ничего не слышишь?
- Я окончательно вынырнула из глубин сладкой стихии Морфея, наполнявшего мои очи образами, а уши – песнями Аонид.
Нет, это были не песни… Разноголосый крик висел над городом.

Димант подбежал к окну и отдёрнул занавеску.
- Ну что там? – нетерпеливо спросила я, приподнимаясь на локте.
- Не знаю… Кажется – пожар у Скейских ворот… Нет, это не пожар…
Он замолчал и вдруг я увидела, как разом вздулись мышцы у него на спине и на руках. Словно уже ощущали тяжесть оружия:
- Подай одежду! И шлем! – отрывисто скомандовал он.

Я вскочила:
- Ты думаешь… Неужели?
- Давай быстрее!
Забыв о собственной наготе, я лихорадочно собирала мужа. А в спящих покоях дворца уже раздавались горестные голоса и стенания:
- Данайцы! Данайцы ворвались в город! – прокричал кто-то, пробегая по коридору.
- Как это? Ведь они же ушли… – обомлела я.
- Давай скорее меч!
- Нет, я тебя не пущу! – шептала я, судорожно обнимая Диманта и прижимаясь грудью к холодной меди его доспехов.

Этот холод дрожью отозвался во всём теле и пронзил насквозь, когда он внезапно оттолкнул меня и вырвался в коридор. Там, в темноте тускло мерцали светильники, метались полуобнажённые тела, слышались горестные вскрики и вопли, детский плач. Мужчины из полусотни кубикулов, окружавших центральный двор, громыхая оружием, бежали к лестнице на первый этаж: одни устремлялись на улицы, другие занимали оборону. Издалека звучали их отрывистые команды и яростные проклятия.

Обезумевшие от ужаса женщины влекли меня за собой в центральный двор святилища, где уже зажигали светильники перед статуями богов. В центре, на подиуме, словно огромная курица, взмахивала крылами одежды царица Гекуба в окружении своих дочерей: Лаодики, Поликсены, Илионы. Кассандра заламывала руки и причитала:
- Ведь я же предупреждала! Я говорила! Нельзя было вводить в город этого коня!
Лисимаха и Медисикаста хватали её за руки и вели к алтарю Афины:
- Спроси у богини: что теперь будет?
- Зачем? Вы всё равно не поверите!
Только Елена Спартанская хранила относительное спокойствие, сидя в нише перед статуей Гестии. И хотя мы издавна были дружны, в этот момент боги послали мне в сердце острое неприязненное чувство: Вот из-за этой похотливой бабёнки гибнет теперь моё отечество. Но ей-то ничего не угрожает. Она вернётся в родные Микены или в Спарту, с триумфом войдёт в свой дом, наполнит его нашими илионскими рабынями и будет жить счастливо до самой старости…

От этих бесспорно недостойных мыслей меня отвлёк страшный грохот за окнами дворца, от которого задрожали стены и на пол посыпались обломки капителей. Вскоре прибежала молоденькая Медуса и рассказала, что наши мужчины обрушили на головы врагов дозорную вышку на крыше. Кроме того они оттолкнули несколько лестниц, и сейчас разбирают потолочные балки, чтобы сбросить их на данайцев, которые забрасывают наших факелами. Двери же штурмует отряд под водительством яростного Неоптолема. Он уже прорубил створки своей секирой, но наши заняли оборону.
Пока она взахлёб излагала всё это, вошёл старик Приам, трясущимися руками скрепляя на себе ветхие доспехи. Гекуба схватила его за руки и увлекла назад:
- Муж мой! Тебе ли в годах твоих участвовать в битвах? Ясно, враги пощадят седины твои…
Она не успела договорить, потому что во двор вбежал её сын Полит в залитых кровью одеждах. Прижимая руки к рваной ране на животе, он, задыхаясь, прохрипел:
- Они ворвались. Они уже здесь…
- Кто?
- Оба Атрида и Неоптолем. Я едва убежал от него…
На губах его пузырилась розовая пена. Он упал, корчась в стремительно расширяющейся луже крови, и молоденькие царевны у алтаря Аполлона завизжали от ужаса.
- Тише вы! – прикрикнул на них Приам. – Вот оно – исчадье Ахилла!

 

[Suetonius]

На входе показалась могучая фигура в медных доспехах, забрызганных кровью. Престарелый царь бессильной рукой метнул копьё, которое Неоптолем шутя отразил своим щитом, сделал несколько быстрых шагов и по самую рукоятку вонзил свой меч в живот старца. Приам захрипел, заскользил в крови убитого сына и рухнул рядом. Настала полная тишина, в которой слышался только топот приближающихся отрядов.
И вот уже они показались на галерее, со всех сторон обступая двор со сбившимися в кучу женщинами. Я невольно прикрылась руками, с ужасом глядя на яростные лица данайских мужчин. Впереди размашисто шагая, шествовали оба вождя легко узнаваемые по золочёным шлемам и гербам на щитах.

- Смотри, Менелай – вот она! – сказал один из них другому, показывая копьём на припавшую к алтарю Елену.
- А! Вот ты где, неверная жена! – прохрипел второй. – Умри же, изменница!
И он уже замахнулся мечом. Но Елена успела сбросить с себя хитон и предстать пред разъярённым супругом в повинной позе и обнажённой. О, эта сорокалетняя красотка была ещё хороша! Меч со звоном выпал из рук Менелая, он опрокинул покорную жену на ложе и навалился сверху, а она обхватила его руками и ногами. Остальные недолго наблюдали эту бесстыдную сцену, которая послужила как бы сигналом для массового насилия.

Неоптолем потащил на ложе Андромаху, та молча упиралась, прижимая к груди маленького сына Гектора – Астианакса. Тогда Неоптолем вырвал у неё младенца и швырнул его со стены. Несчастная мать пронзительно вскрикнула и пала как мёртвая. Неоптолем злобно пнул её ногой, сорвал одежды с Поликсены и, не смотря на протестующие крики, завалил её. А молодой Аякс начал насиловать Кассандру прямо на алтаре Афины. Остальные тоже не стояли без дела. Какой-то бородач схватил и обнажил Лаодику.
Другой молодой воин в блестящих доспехах схватил за руку меня и потянул за собой. Вначале я отчаянно сопротивлялась и даже укусила его за кисть, но когда он саданул меня кулаком вверх живота, обмякла и только беззвучно хватала ртом воздух. Воин уложил меня на спину, задрал ляжки и вжал колени в подмышки. Затем всею тяжестью навалился сверху. Боль была такой резкой и острой, что я задыхалась. Но освободиться не могла, и вынуждена была терпеть это зверское насилие, хотя терпеть его не было никаких человеческих сил…

К счастью, это длилось не долго. Мужчины быстро утолили свой голод и повлекли своих обесчещенных пленниц со двора по тёмным коридорам на лестницу. Всюду лежали неубранные трупы наших защитников, и босые ноги всё время скользили и хлюпали в липких кровавых лужах. Вдруг я видела круглый щит Андрогея, пробитый копьём, и богиня шепнула, что муж тоже лежит где-то здесь. Но насильник рванул меня за руку, избавив, таким образом, от вида тела мёртвого мужа.
Только на улице я осознала всю окончательность нашего поражения. Город пылал, подожжённый, вероятно, сразу с нескольких сторон. Рушились колонны, дома и прекрасные статуи. Грохот стоял такой, словно началось землетрясение или извержение вулкана. Весь холм дрожал и рассыпался обнажая останки предыдущей Лаомедоновой Трои, разрушенной ещё под предводительством Геракла. Из трещин, пересекавших дворы и улицы, вырывался огонь и дым.

Я видела, как обнажённая Лаодика выскользнула из рук своего насильника и бросилась бежать, но мостовая словно разверзлась под нею, и она провалилась в дымную щель. Поликсен волочил за собой тридцатилетнюю вдову Гектора – Андромаху, Аякс – молодую Кассандру. Вдруг из-за угла на него набросились троянцы, среди которых я успела узнать Энея и Корея. Завязалась короткая схватка, но Аякс разил, как мясник. И, отстояв пленённую им Кассандру, снова повлёк её за собой.
Нас вели по пылающим улицам. Вокруг с грохотом рушились объятые огнём деревянные мансарды. Летящие искры и горячие угли больно жалили нагое тело. Через Скейские ворота ахейские солдаты волокли награбленное добро и складывали в кучи на поле. А нас вели всё дальше и дальше, к берегу. Время от времени я оглядывалась на покидаемый город, в которым прошли годы моего счастья. Потом он скрылся за валом. Вот и многочисленные корабли данайцев, зарывшиеся таранными носами в прибрежный песок.

Новый хозяин помог мне взобраться на борт и привязал к мачте. Отсюда я обречена была наблюдать агонию Трои. Над ней всё более разгоралось зарево пожара, и огромные столбы подсвеченного снизу дыма поднимались к небу, образуя причудливые фигуры. На мгновение я увидела клубящийся силуэт Посейдона, который ударял своим трезубцем в основание холма и всё поняла. Так вот откуда этот грохот и трещины – им помогают обиженные боги!
- Да, когда-то Посейдон хотел свергнуть брата своего, Зевса. Но Зевс раскрыл заговор, лишил брата всемогущества и в наказание сослал к Лаомедону – на строительство стен. Лаомедон использовал божественного помощника, как раба, а потом прогнал, даже не заплатив. И вот теперь, вернув себе силу, Посейдон уничтожает ненавистные стены…
Вот целый столп огня взметнулся к небу. Я поняла, что это горит дворец. Вот и другой столп ответствовал ему из-за моря. Это огненный телеграф ахейцев подхватывает долгожданную весть о падении моего родного города.
- А ты? Ты почему не защитила нас? – воззвала я к богине.
Ответом мне было молчание.

 

[Suetonius]

Я поняла, что богиня удалилась. Снова появился хозяин с какими-то солдатами и ворохами награбленного добра. Они открыли люк и стали набивать трюм. А хозяин здесь же, при них, среди каких-то канатов и вёсел, снова уложил меня. На этот раз я не сопротивлялась. Может быть, вследствие этого он не стал меня больше связывать, а просто запер в тёмном трюме. Здесь я уткнулась глазами в ночь.

Сначала просто плакала. Потом снова посетила меня одна из Аонид – Мнема. Я вспомнила недолгое время жизни с Димантом. Это было уже на девятом году осады, но не мешало нашему счастью. Сколько я себя помнила, Троя всё время была в какой-то осаде. В первый раз я услышала про данайцев, когда мне было лет пять. Они опустошали Мисию. Потом, когда мне было десять лет, взрослые говорили, что они снова собрались в Авлиде и принесли в жертву Ифигению. Елена тогда заметно переживала – Ифигения была её старшей дочерью.

Понятно, с каким интересом я забегала к ней в покои – послушать рассказы о греческих героях и полководцах. Ей было тогда лет тридцать пять, она казалась мне очень старой и мудрой. Данайцы стояли на берегу и требовали её возврата, но царь Приам и старцы им отказали. Впоследствии она объясняла мне, что война идёт вовсе не ради неё. Атриды, Агамемнон и Менелай, хотят вернуть себе владения своего деда Пелопа в северной Фригии, а наша Троя – ключ к этим землям. Но Троя неприступна, поэтому бояться нечего.
Вскоре к нам присоединились союзники – фригийцы, фракийцы, пеласги из Лариссы, мизийцы, карийцы, ликийцы, киконы, пеоны и др. Последний год был самым сложным: Гибель Гектора (старшего и любимого сына Приама) и Париса (мужа Елены) произвела на всех очень тяжёлое впечатление. Но, в конце концов, данайцы осознали неприступность Трои и уплыли.
- Почему же они опять здесь, Елена?
- Ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? Я не могу…
- Почему? Ведь ты на нашей стороне?
- Да, и Деифоб просит меня доказать это.

Деифоб это её новый муж, брат убитого Париса. Вот он уже стоит в дверях:
- Нам пора, Елена!
- Куда вы идёте?
- К деревянному коню, который оставили данайцы. Если там кто-нибудь прячется, я попробую заговорить с ним, – поясняет Елена.
Я гляжу ей во след.
- Почему же вы ей верите, а Кассандре не поверили? – спрашивает Кто-то. – Я предупреждал вас через Кассандру…
- Кто Ты, господин? Бог мой! Кажется я всё-таки заснула… И это после всего, что случилось! После гибели мужа! После того, как меня… Как слаба наша женская природа!..

На следующий день по всему берегу началась воистину титаническая работа: воины раскапывали корабли, глубоко увязшие в илистом песке, и сталкивали их в море. Затем мы набивали трюмы грудами товаров: трофейными доспехами, драгоценными кубками, а сверху – укладывали дорогие одежды и шкуры. Вместе со всеми я таскала тяжёлые тюки и, стоя по пояс в воде, подавала их на борт.
Наконец все шесть кораблей Менелая были нагружены и воины проверяли такелаж, укрепляли разболтавшуюся мачту. Кормчий Фронтис ходил с бронзовым молотком от скамейки к скамейке, простукивая каждое ребро корпуса: Тук-тук-тук! – отдавалось в обшивке.
- Смотрите! Нестор и Диомед уже уходят!
Действительно: девять судов Нестора и восемь – Диомеда расправляли паруса. Зрелище было необычайное.
- Ничего! Мы догоним их завтра на Лесбосе.
Наконец, появился и наш Менелай с супругой. Я сразу бросилась к ней…
- Елена!
- А, это ты, Аристодема… Ты должна теперь называть меня госпожой.
- Конечно, госпожа…Возможно тебе понадобится толковая служанка?
- Возможно…

Между тем, Менелай скомандовал поднять якоря. Шесть наших кораблей «Спарта», «Амиклы», «Фара», «Этил», «Гелос» и «Лаас» вышли на вёслах из залива и двинулись вдоль берега. Стоя на корме у двойного рулевого весла, кормчий Фронтис зычно командовал, ведя корабль мимо Геллеспонта с его мощным течением. Наконец, он приказал ставить парус, а нам велел сместиться к правому борту, чтобы побороть крен, возникший под напором северного ветра.
И вот уже ветер гонит нас по тёмно-синей воде, и волны хлёстко разбиваются о тонкие доски деревянного корпуса. Корпус кряхтит и содрогается. И Фронтис велит подать ему оливкового масла – уж очень велика нагрузка на рулевое весло. Без хорошей смазки руль может застрять и сломаться.
Когда я принесла амфору, то сама увидела: напор был так силён, что прежняя смазка выступала на поверхности кожаных ремней каплями жирного пота. Я вдруг почувствовала, что всё лицо у меня тоже в поту и тошнота подступает к горлу.
- Что с тобой, Аристодема?
- Ах, я не знаю, госпожа Елена. Меня только что вырвало…
- Это бывает на море и даже называется морской болезнью. Когда я бежала с Парисом…
Тут она оглянулась и поспешно прикусила язык. Вскоре развалистый бег «Спарты» и у неё вызвал приступ морской болезни. Мы обе свернулись в клубок на скомканном парусном мешке и, как могли, помогали друг другу.

К ночи, наконец, добрались до Лесбоса, где бросили якоря. Мужчины сошли на берег, а нас оставили под присмотром Елены.
Мы вздохнули с облегчением. На корабле было очень тесно и невозможно толком ни справить нужду, ни поспать. Да и на узкой лавке для гребцов не разляжешься…
- Ничего, это не долго, – утешала меня Елена. – Скоро уже будем дома. Там у нас хорошо – тебе понравится.
- А ты сможешь купить меня?
- Разве тебе не нравится твой господин? По-моему, он молод и довольно симпатичен.
- Он ужасно груб, ни слова ласки. Дважды насиловал меня и уже грозился выпороть…
- Ах, милочка! Мужчины все такие. Уж поверь опыту той, которую впервые изнасиловали в двенадцать лет. С тех пор я только делаю вид, что это приятно…
- Ты говоришь о себе? – удивилась я. – И кто же был этот первый?
Она отвернулась, коротко вздохнув:
- Тесей.
- Не может быть! Все говорят, что это был великий государственный ум…
- Мужчина может обладать великим государственным умом и быть совершенным скотом в постели.
- Так что ты недолго жила с Тесеем? – уточнила я.
- Да, недолго. Хватило, впрочем, чтобы забеременеть. Так что Ифигения у меня родилась от него. К счастью сестра выдала её за свою дочь. Но сухи всё равно ползли…
- Менелай знал?
- Конечно! – хмыкнула Елена. – Раз его брат был женат на моей сестре Клитемнестре.
- И всё равно он взял тебя в жёны?
- Так ему же деваться было некуда! Политический союз всегда скрепляется брачным. А братья Атриды вынуждены были сбежать к последнему союзнику, в Спарту, потому что Фиест опять пришёл к власти в Микенах. Атрея-то убил Эгисф…
- Эгисф – это кто? – спросила я, чувствуя, что окончательно запутываюсь.
- Сын Фиеста от его дочери Пелопии, которую он изнасиловал в Сикионе.
- Ну и семейка у вас!..
- Да уж… Я когда приехала к вам в Трою, просто даже заскучала. Никакого соперничества. Все справно выполняют супружеский долг. Пятьдесят кубикулов выходят в один коридор. Идёшь по нему в полночь – из-за каждой второй занавески скрип ложа и «охи-ахи» на все голоса...
- Ну, вы-то с Парисом жили в отдельном доме, – уточнила я. – А всё-таки, Елена, зачем ты бежала с ним?
- Что значит «зачем»? Разве ты не знаешь, что Афродита…
- Да знаю! Мы всё валим на Афродиту, когда очень хочется.
- Не дерзи. Ты хочешь сказать, что страсти принадлежат нам самим? По-моему очевидно, что они посылаются извне. Страсти вне нас – это и есть боги.

 

[Suetonius]

Мы поднялись на палубу. Было тихо. Только сонно плескались волны. Аргус смотрел с высоты сотнями глаз.
- Сколько звёзд!
- Да, вот когда чувствуешь, что всё вокруг полно богов! – согласилась Елена.
- Не ты ли говорила недавно, что боги это есть страсти? – ввернула я.
- А скажи мне, милочка, кто заставлял вас тянуть в город деревянного коня – боги или страсти?
- Но мы же не знали, что там полно воинов! – оправдывалась я.
- Так потому и не знали, что боги омрачили ваш разум! Кассандра вас много раз предупреждала…
- Да, да! Я сейчас вспомнила! Это через Кассандру говорил истинный Бог!
- Аполлон?
- Я не знаю. Я иногда слышу голос, но не знаю – чей… Дух пророчества – это от Него.

- Ну всё-таки: почему вы не услышали Кассандру? – переспросила Елена.
- Да, вот то же самое вопрошал и Он… Но ведь и ты, Елена, ходила с Деифобом вокруг коня, подражала голосам жён…
- Потому что Деифоб разумел только по-лувийски. Ему и в голову не пришло, что я по-ахейски предупредила воинов молчать.
- То есть ты знала?..
- Да, конечно. И более того тебе скажу: накануне я встретила на улице нищего, одетого в рубище, с лицом, обезображенным ударами бича. Но я-то, конечно, сразу узнала Одиссея. Позвала в дом, омыла и показала, как вынести из святилища Палладий, охраняющий город.
Я не верила своим ушам, всматриваясь в тёмный силуэт передо мною:
- Ты?
- Ну а кто же?
- Ну, зачем, Елена? Зачем? Сначала они выкрали палладий, сняв нашу небесную защиту. Потом втюхали нам коня, набитого воинами. А ты всё знала и молчала?
- Да. Потому что на то была воля богов. Я видела, как боги помрачают ваш разум. Как вы принимаете любое втюхивание. Видела, что падение Трои предрешено. А ты хотела, чтобы я превратилась в ещё одну Кассандру? Которую троянцы не стали бы даже слушать, ахейцы же неминуемо убили бы за раскрытие небесных замыслов. Чем это лучше-то?
- Тем, что ты не выглядела бы предательницей.
- Предательницей? Не смеши меня, Аристодема! Троянцы не мой народ и Троя не моя родина. А волю богов я, как раз исполнила, ибо содействовало тому, что ими предначертано. Когда-нибудь ты окажешься в такой же ситуации, и тогда вспомнишь мои слова.
- Подражаешь Кассандре? – съязвила я.
- Вот именно: нет смысла предупреждать, когда всё узнаётся на собственном опыте.
- Вот именно: тебе-то ничего не грозило: как была, так и сталась царицей. А я стала рабыней…
- Вот и веди себя, как рабыня! – усмехнулась Елена. – Держи меня за руку, пока я не облегчусь.
И, подобрав подол, она свесила ягодицы за борт.
Я терпеливо дожидалась окончания процесса:
- Ого, какой могущественный круп! Глянь-ка, Этил! – послышалось с соседнего корабля.
Я фыркнула. Елена же, ничуть не смущаясь, подытожила:
- Вот так и боги всё видят.

 

[Suetonius]

Между тем с первыми лучами солнца мужчины вернулись на корабль. Менелай принёс нам овощей с мясом, но едва мог дождаться, когда Елена закончит завтрак. А мой и дожидаться не стал...
Нет, не даром он назвал меня Троянкой. Я – как и Троя: сама приняла в себя врага, хотя могла бы держать осаду. Но ослепили боги…
Между тем, первое дыхание бриза уже сморщило морскую гладь. Данайцы подняли рей с пришнурованным к нему парусом, и прямоугольное полотнище, хлопнув два-три раза, наполнилось ветром. Моряки живо выбрали шкоты и закрепили их на деревянных штырях.

Вообще, я обратила внимание на то, что возвращаясь из Трои, данайцы редко прибегали к вёслам. Они предпочитали идти с попутным ветром, сидя на лавках и управляя парусами. Только двое рабов иногда садились на вёсла, натруживая мышцы рук и стирая ладони. С Лесбоса наши шесть галёр проплыли через Хиос в Эвбею, где у мыса, посвященного богу Гефесту, принесли жертву Посейдону и поплыли дальше.
Однако около мыса Суния, (восточной оконечности Аттики) Аполлон сразил своей стрелой нашего кормчего – Фронтиса. Менелай пристал к берегу, совершил погребальные обряды. Только после этого мы двинулись дальше. Когда корабли огибали опасный мыс Малею, соседний с нами «Гелос» стал подавать какие-то сигналы.
- Что они там машут? – озабоченно спросил Менелай.
- Говорят, что не плохо бы пристать к берегу. Посейдон волнуется.
- Поздновато спохватились! Эх, нету моего Фронтиса! Ну, ничего…

О надвигающейся буре пока предупреждали лишь размытые контуры тёмных облаков и сильный береговой ветер. Обрушившись на наши суда, он гнал узкие длинные галёры в открытое море, белеющее кудрявыми барашками. От непрерывной бортовой качки рулевые вёсла дёргались в неумелых руках, жалобно постанывая в уключинах.
- Парус! Парус на рею! – обеспокоенно вскричал Менелай. – На вёсла!
Он и сам взялся за весло, чтобы развернуть «Спарту». Но частая волна затрудняла греблю, и гребцы вскоре сдались. Галёра легла бортом к ветру, всё сильнее качаясь с бока на бок. Вокруг росли громадные водяные холмы. Среди них видны были только «Фара» и «Лаас». Впрочем Гилл уверял, что видел «Амиклы», сносимые бурей на юг.

По тёмному небу неслись рваные облака. Резкий шквалистый ветер истерически завывал в снастях и уже откровенно кричал о том, что скоро грянет буря. Нас трепало, раскачивало, подбрасывало. Ветер крепчал, волны дыбились все выше и выше. Вдруг одна из них так мощно ударила в корму, что буквально повалила галеру на борт.
- Держитесь! – крикнул нам Менелай.
Но «Спарта» тут же гордо выпрямилась. Океан в ответ зловеще ухмыльнулся. Он-то знал, что это всего лишь начало. Что Посейдон будет играть с нами, как кошка с мышкой, чтобы в конце концов поглотить.
– Нос! Держите нос!
Но это становилось всё труднее. Ветер теперь даже не свистел, он яростно визжал в ушах, в снастях, в рваной парусине. Он мчался плотной стеной, врываясь в легкие. Я задыхалось от его натиска, и едва могла дышать. Судно шло бортом к волне и от каждого удара опасно кренилось на бок, так что штормовое море полностью заливало палубу
- Ну, быстрее! На руль! Разворачивайте носом к волне… Если эта ударит в борт - нам конец!
Я обернулась и судорожно схватилась за брус. Огромная волна уверенно шла нам навстречу, лоб в лоб, оскаливая пенистую пасть. Она летела на галёру с ненавистью заклятого врага, намереваясь разбить её одним ударом. «Спарта» встретила волну носом, взмыла на ней вверх и рухнула вниз. Сокрушительный удар, треск дерева и шум воды. И дикий быстро оборвавшийся крик. Тяжелая соленая вода билась вокруг. Она заткнула уши так плотно, что в наступившей неестественной тишине было слышно только шипение и бурление.
Потом «Спарта» вынырнула. Потом снова зарываясь носом, с трудом продирался сквозь яростный ветер и упругую стену бурлящего океана.
Следующая волна, была ещё больше первой. Она поднималась плавно, но неумолимо, вырастая в сплошную отвесную стену. Смотреть на неё было жутко, не смотреть – невозможно. Её свирепая ярость и мощь завораживали, притягивали взгляд и подавляли всякое желание оказывать сопротивление. Она нависла над кораблем, заслонив небо. Потом большой пенистый гребень обрушился лавиной, и галера содрогнулась от удара невиданной силы: трещала палуба, обшивка корпуса, лопались снасти. Грохотала падающая с небес вода. Я захлебывалась, кашляла, кричала от страха.

Корабль бился в конвульсиях, пытаясь выжить в смертельной схватке с громадиной.
В хаосе ветра, летящей пены и дождя ничего не было видно. Огромные буруны перекатывались через палубу. Они были крутыми и белыми, и разбивались о борт с таким грохотом, что казалось корпус не выдержит. Потом я увидела страшное окровавленное лицо хозяина, который кричал мне:
- Вниз! Вниз! Вычерпывай воду, сука!
Улучив момент, я, наконец, выпустила из рук брус и нырнула в тёмный трюм. Там было полно воды, которая превращала галеру в непослушный полузатопленный предмет. Мужчины ругаясь передавали друг другу бадьи, тюки, амфоры с дорогим вином и кожаные мешки с провиантом… Всё летело за борт, чтобы облегчить корабль. Менелай, скрепя зубы, велел бросать за борт самые тяжёлые трофейные доспехи.

Иногда закрывали люк над трапом и падали без сил в воду наполненную рвотой и вытекшим маслом. Нас бросало от стены к стене – нечего было и думать об отдыхе. Морская соль разъедала свежие раны и ссадины на ногах, добавляя страданий, и без того, еле живым людям. Но мы безостановочно черпали воду и молились.
Так проходила ночь – неистовая и яростная, с рёвом ветра, грохотом волн, свистом, стонами, молитвами и проклятиями. Утром волнение немного уменьшилось, но на палубе было страшно. Избитый волнами корабль из последних сил боролся с разгулом грозной стихии, встречая разбитым носом огромные тяжёлые волны. Мачта трещала, половина вёсел было смыто. Но главное, смыло за борт и четверых воинов, в том числе – моего хозяина.

Это было единственное обстоятельство, которое поддерживало во мне жажду жизни. Мы с Еленой, голые мокрые, забились под кормовой настил и, заключив друг друга в объятия, провалились в сон – больше похожий на обморок. Хотя порой в него врывались завывания ветра, грохот воды, и конвульсивные судороги корпуса судна.
На следующий день опять черпали воду, но было уже не так страшно.

 

[Suetonius]

Впоследствии Менелай узнал, что мы единственные выбрались из бури. Пять его кораблей унесло на Крит и разбило о скалы. Наша «Спарта» ещё долго носилась по морю и, наконец, достигла Финикии.
- Будем идти, прижимаясь к берегу! – велел Менелай. – Вон какой-то город. Зайдём на ночёвку.
- Это Сидон, - сказала Елена.
- Ты-то откуда можешь знать?
- Помню. Здесь, в Сидоне, был наш с Парисом медовый месяц, - грустно вздохнула Елена.
- Шлюха… – Менелай вне себя от ревности ударил её по лицу. – Всё из-за тебя…
- Елена бессильно опустила голову. Из носа у неё пошла кровь. Я усадила её на лавку и стала промокать лицо.
- Я разорён! Все мои корабли погибли! – рычал Менелай. – Не на что даже купить провианта!
- Вон чьи-то овцы пасутся на прибрежном лугу… - сказал новый рулевой.
- А пожалуй…

Моряки быстро отловили и зарезали двух лучших барашков. Но тут появились пастухи и разгневанные горожане. Насилу мы отбились от них и пошли на вёслах мимо Тира к Кармилу. Там встали на ночёвку и, наконец, наелись жареного мяса. После долгого голодания наши опустошённые морской болезнью желудки казались переполненными. Многие лежали у костров, не будучи в силах даже пошевелиться. Елена сладко уснула, положив голову мне на колени. И напрасно её муж Менелай тормошил её за плечо. Она не могла или делала вид, что не может проснуться. Тогда Менелай схватил за руку меня:
- Ступай за мной!
Я недоуменно проследовала за ним к ближайшим кустам.
- Ну! – нетерпеливо сказал он.
- Чего желает мой господин? – безнадежно спросила я.
- А ты будто не понимаешь? Ляг на спину! Раздвинь бёдра!
Когда я вернулась к костру, Елена по-прежнему лежала навзничь. По лицу её бежали красные отсветы пламени, густые тени на глазных впадинах тихо вздрагивали. Я знала, что она владеет извечным женским искусством смотреть сквозь опущенные рестницы, с трепетом ожидала укоров и попрёков. Но госпожа не стала устраивать мне сцену ревности:
- Я знаю, что ты отдалась ему, – сухо сказала она.
- Я рабыня теперь… Могла ли я ослушаться? Ты вправе наказать меня…
- Вот ещё! – презрительно хмыкнула она. – Но ты должна понять, что я не буду делить Менелая с тобой.

Следующая остановка была близ небольшого, но укреплённого города, стоявшего недалеко от берега. Здесь кое-как понимали наш язык, а Менелаю, к тому же, удалось найти купца Элимелеха, который торговал с Кипром и островами, поэтому хорошо говорил по-лувийски и по-ахейски.
- А с Египтом ты не торгуешь? – спрашивал Менелай.
- С кем? А ты имеешь в виду страну Та-Кем... С ней идёт война. Но господин может сам добраться до туда.
- Это далеко?
- Дня два пути вдоль берега (при попутном ветре, конечно) – и вы войдёте в устье Нила. Только пусть вас сразу запишут, как друзей. Потому что фараон Меренптах сейчас воюет с ливийцами и вас могут принять за врагов.
- Хорошо, Элимелех. Ты можешь продать нам провианта на два дня?
- А чем господин будет платить?
Менелай тяжело засопел и задумался:
- Ну… я мог бы предложить пару хеттских ковров, правда, сильно намокших во время бури… Но это хорошие ковры…
- Так, – невозмутимо кивнул Элимелех. – Ещё что?

Вот тут-то Елена и ввернула:
- Я могу предложить свою рабыню.
Менелай удивлённо взглянул на неё:
- Ты хочешь продать свою Троянку?
- Да, она мне разонравилась.
Между тем глаза у Элимелеха загорелись:
- Я хотел бы посмотреть эту женщину.
- Да, конечно, - поспешно согласилась Елена. – Разденься, Троянка!
Всего пять дней назад я умерла бы от стыда при таком приказании, а сейчас мне и в голову не пришло ослушаться. Как быстро смиряется женщина со своим унижением и положением вещи! Купец со знанием дела ощупал мои полные груди, живот и ляжки. Велел нагнуться и похлопал по заду. Поцокал языком и отвёл Менелая в сторонку.
- Не ожидала, что ты так скоро продашь меня, Елена … – укоризненно прошептала я.
- Я тоже не думала, что ты заинтересуешь моего мужа, – отвечала она. – Не обижайся. Так будет лучше для нас обоих.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю. В Египте тебе делать нечего. Ты породнишься с другим народом.
Между тем, Элимелех и Менелай ударили по рукам:
- Договорились! Ты можешь одеваться, Троянка. И следуй за своим новым господином.

 

[Suetonius]

Так я оказалась в Хакре – верхнем городе Ашдода, где жили пеласги (или, как их иногда называли – пелиштимы). Они приплыли с берегов Эгеиды и, может быть, потому их верховный бог Дагон изображался с веслом или даже с рыбьим хвостом. Впервые я увидела его изображение на воротах, которые он охранял. Перед ними дежурили воинственные стражи в панцирях из бронзовых пластин и коротких туниках. На головах медные шлемы с красными перьями.
В общем, пеласги оказались похожими на ахейцев: такие же бритые лица с прямыми носами, серые глаза, волосы белокурые или светло-русые. Только у моего нового господина была чернявая клинообразная бородка и горбатый нос – наследие финикийских предков. Как всякий купец, Элимелех владел многими языками, а также искусством клинописного письма. На поясе у него всё время болтались учётные таблички.
- Если ты будешь помогать мне, то тоже должна уметь предлагать товары на разных языках: хетто-хурритским, аморейском и сидонском – на которых говорят народы Ханаана.
Это было ужасно скучно: весь остаток дня я ходила за ним, пытаясь запомнить незнакомые слова и разобрать знаки на табличках. Наконец, все распоряжения были отданы, товары упакованы, и наступило время для оценки последнего приобретения Элимелеха:
- Поди сюда! Разденься! Смелее, смелее – ведь я уже видел тебя без одежды.
- Извини, старичок, но ты купил только моё тело, а не мои ласки. Я не блудница.
- Каждая рабыня должна быть немного блудницей. Сейчас я тебе объясню. Принеси-ка мне ослиную упряжь!
Насилу я умолила его не наказывать меня так сразу, а дать хоть немного привыкнуть к нему.

На следующий день мы отправились дальше, на восток, с караваном, состоящим из трёх верблюдов и десятка ослов, навьюченных мешками с товарами, сушёными финиками и кувшинами в соломенных плетёнках. Элимелех, горделивый и горбоносый, покачивал своим кидаром на переднем верблюде, а я шла за ним по каменистому руслу потока Сорек, почти пересохшему за прошедшее лето.
За нами двигались погонщики в бурнусах и кожаных башмаках, которым я отчаянно завидовала, потому что уже сбила босые ноги. Да и солнце к полудню начинало палить нещадно, так что даже широкие пальчатые листья прибрежных смоковниц уныло повисали от нестерпимого зноя. К концу дня мы достигли пригородов Вефсамиса Холмистая равнина, изрезанная узкими просёлочными дорогами, была уставлена виноградными террасами и масличными деревьями. Из-за них быстро прискакали дежурные всадники:
- Откуда караван и куда?

Элимелех пустился в объяснения и даже продемонстрировал содержимое одного из мешков. Но и после этого нас не допустили в город. Пришлось ночевать у костра. И обозлённый торговец всю ночь бормотал какие-то проклятия.
На следующий день караван взошёл на травянистую возвышенность, с которой открывался вид на соседнюю долину, заросшую деревьями и кустами. Вдали вырисовывался город, походивший на груду глиняных кубиков. Он был окружён белой стеной с двумя башнями ворот.
- Это Салем, город Иевусеев, - сказал Элимелех. – Меня тут хорошо знают.
Здесь, на площади, где сидели и сплетничали старейшины города, его действительно приветствовали, как старого знакомого. Мы разгрузили ослов и торговали целый день, правда, не очень удачно, так как все жители были заняты урожаем и сбором винограда.

Мы помолились с ними богу пустыни Ваал-Зебуду и двинулись из Салема дальше – в Гиву, где была большая священная роща, посвящённая богине Ашторет. В центре её было святилище, на площадке которого женщины совершали жертвенное служение. Подобно другим хананейским народам жители верили, что плодородие земли лишь отражает плодородие богов. И чтобы активизировать его надо использовать священную проституцию. Осенью праздновалась ежегодная смерть и возрождение Ваала. Поэтому обряды плодородия, призванные вернуть его к жизни, были особенно интенсивны.
Голые ханаанские женщины сладострастно извивались на мягких ложах, приглашая паломников совершить жертвенное соитие в честь любимого божества. Увидев меня, паломники тоже стали облизываться:
- Дай нам твою наложницу – мы познаем её!
- Поди, ложись сюда – будешь тренироваться! – приказал Элимелех.
- О, нет! – умоляюще вскричала я, припадая к его ногам. Пожалуйста, не заставляй меня участвовать в этом!
Хозяин наслал на меня какое-то замысловатое проклятие и повёл за собой дальше.

 

[Suetonius]

А далее начиналась долина Ярдона, у обрыва которой стоял древний Ярихо. Это был большой город, окружённый высокими стенами с крепкими воротами. Здесь остановились на постоялом дворе, примыкающем к городской стене. Содержательница двора – Рахава – была очень красива в свои тридцать пять лет – не менее красива, чем Елена Прекрасная – хотя и совсем другой красотой. Смуглое лицо с большими глазами, слегка вьющиеся, расчёсанные на пробор волосы, душистые чёрные косы, крутые бёдра и высокие груди.
Её небольшой 2-х этажный дом служил странникам одновременно гостиницей и лупанаром. Здесь мой хозяин заказал молоденькую вертлявую хеттеянку, и велел мне у неё учиться.
- Вот! – сказал он Рахаве перед отъездом. – Вместо платы я оставляю тебе свою рабыню Троянку. Она принесёт тебе хороший доход, если сама наоучиться твоему мастерству и искусству Ашторет. А на обратном пути из Баб-Илла я её заберу.

Надо сказать, что Рахава отнеслась ко мне с большим сочувствием. Она сразу поняла, что я не гожусь в жрицы любви, и поставила меня заниматься таверной и кухней, расположенными на первом этаже. На втором этаже жила её семья – мать, отец и две младших сестры, которые, в основном, и обслуживали приезжих. Для этого в самой глубине стены была оборудована специальная комната с мягкими ложами. Окно её, обычно занавешенное циновкой, выходило уже на ту сторону стены, за город.
Однажды Рахава позвала меня в эту комнату, и, заметив невольный испуг, ласково обняла за плечи:
- Не бойся! Я только хочу показать тебе что-то.
- Ты не будешь учить меня блуду? – спросила я, поднимаясь за ней. – А что скажет хозяин, когда вернётся?
- Думаю, он уже не вернётся. Вряд ли он ещё жив. Смотри!

Она подвела меня к амбразуре окна и показала костры огромного заречного стана:
- Ты видишь? Это иврим, сыны Эшраэля. Они пришли из пустыни и никого не щадят. Твоего хозяина тоже, думаю, не пощадили.
- А что им нужно?
- Эта земля. Она обещана их отцам.
- Откуда ты знаешь, Рахава?
- Глупенькая! – она снова обняла меня за плечи. – Мы с сёстрами принимаем тут мужчин со всего света. Поэтому знаем всё, что происходит на свете, в Чёрной Земле и везде.

 

[Suetonius]

Вскоре к нам пожаловало два бородатых чужестранца и попросили ужин. Рахава была умна и наблюдательна. Она сразу толкнула меня в бок:
- Смотри! эти двое – из заречного стана.
- Какие страшные…
- Разве? А по-моему вот этот старший бородач очень даже ничего… Я не отказалась бы переспать с ним, да только он здесь не для этого…
- А вот ещё кто-то стучит в дверь.
На этот раз стучали солдаты:
- Откройте! Люди видели, что сюда пришли двое чужих – где они?
- Пойди, быстро – уведи их на кровлю! – велела мне Рахава.
- Но…
- Быстро! – она сделала страшные глаза.

Я поспешно повела двоих бородачей вверх по лестнице на плоскую кровлю, где у стены были свалены для просушки снопы льна. Пока разведчики прятались под этими снопами, снизу уже раздавались голоса:
- Где люди, пришедшие к тебе? Выдай нам их! Это лазутчики, которые пришли в нашу страну на разведку.
- Да, какие-то мужчины побывали у меня, – охотно признавалась Рахава. – поели и ушли. Они спешили покинуть город ещё до закрытия городских врат и говорили о переправе через реку.
Стражники бросились в сторону Иордана.
- Зачем ты это сделала? – спросила я.
- Помочь им – это последняя возможность спасти себя и своих ближних (тебя, кстати, тоже). Пойдём на крышу!

Мы поднялись на крышу, и Рахава заговорила:
- Можете выходить. Я знаю, что Эл отдал вам эту страну. Мы слышали, что когда вы уходили из Египта, то Эл превратил на вашем пути море Суф в сушу. Мы знаем, что вы закляли и убили двух аморейских царей, Сихона и Ога. Знаем, что и наш царь не сможет противостоять вам. Но поклянитесь мне вашим Элом, что, как я вам делаю добро, так и вы отплатите моему роду добром.
- Клянёмся отцами своими Абарагамом, Ицхакои и Якубом, - отвечал старший бородач.
- Тогда идите сюда! – она достала верёвку и привязала её к окошку, выходящему за стену. – И дайте мне надёжный знак, что вы сохраните жизнь моему отцу, матери и всем моим близким.
-Скажи мне прежде: точно ли эта часть стены самая слабая?
- Да, и под ней погреба.
- Хорошо. Мы ручаемся своей жизнью за ваши жизни. Но когда мы придём в эту страну, ты должна привязать вот эту алую ленту к окну, через которое помогла нам бежать. И собери здесь всех своих близких – их не тронут, пока они будут здесь.
- Хорошо, - отвечала Рахава.

Да, мы спустили их по верёвке через окно в стене. Впоследствии этот поступок долго мучил меня. Я сознавала, что мы совершили акт предательства в отношении к городу. А с другой стороны: что за город, где женщин заставляют жить проституцией и отдаваться в священных рощах каждому встречному? И, наконец, я помнила слова Елены, оказавшиеся пророческими: «Троянцы не мой народ и Троя не моя родина. Волю богов я, как раз исполнила, ибо содействовало тому, что ими предначертано. Когда-нибудь ты окажешься в такой же ситуации, и тогда вспомнишь мои слова».

Дни шли за днями, а мысли во мне всё ещё боролись друг с другом. Доводы рассудка то наступали, то отступали перед тем внутренним голосом, который мы с детства привыкли считать гласом божиим. Только вот что это за божество? Вначале я думала, что Афина. Но после того, как Афина предала наш город, не знала, что и думать. Не Афродита во всяком случае (ибо Афродита – это страсть Эроса, это чувственный жар). Может быть, Метида?
Сегодня, однако, мне было сказано вполне явственно: «Не гадай обо Мне, ибо я есть Единый».
Странные слова, которые, однако, вселили в меня чувство успокоения и правоты в содеянном. А ведь буквально на следующий день Ярихо был окружён народом иврим.

Сначала мы не приняли это всерьёз. Ну что могут сделать кочевники из пустыни с нашими крепкими стенами (даже зная, какая из них самая слабая)? Однако вскоре всеми овладело странное беспокойство. Кочевники и не думали заниматься осадой. Прильнув к окну блудной комнаты, мы видели, что город обходит странная процессия. Сначала – воины, затем семь жрецов с шофарами-трубами, за ними несут ящик на длинных ручках. За ними толпа народа.
Трубят священники, потом и воины. Бесконечный людской поток и только оглушительные хриплые трубные звуки, ведущие эту магическую процессию вокруг города. Целую неделю ходили, громко трубя, вокруг стен.
- Мне страшно… - ежилась я. – Зачем это, Рахава?
- Ты что – действительно не понимаешь, сестра? Они ходят, чтобы отвлечь внимание и трубят, чтобы заглушить звук подземных работ.

 

[Suetonius]

А в субботу взревели на последнем пределе трубы и одновременно весь народ закричал. Это был знак. Сапёры обрушили пещеру, и стена города рядом с нами сначала просела, а потом с грохотом повалилась внутрь. Всё вокруг задрожало, как при землетрясении. Поднялись тучи пыли. Воины с боевыми кличами бросились через пролом в город. И сестра поспешно увела меня от окон, на которые успела привязать красные опознавательные ленты.
Что там творилось? Трубили рога. Слышались крики. Но к нам никто не вошёл.
Наконец всё стихло. Когда мы вышли, ноги заскользили в сгустках свернувшейся крови. Уже второй раз после родной Трои я оказывалась в павшем городе, но в первый раз видела столько жертв. Похоже, в плен здесь не брали никого.
- Они что - убивали всех? Зачем?
- Молчи! Это и есть – Херем. Пойдём скорее отсюда!

Ворота были закрыты, поэтому мы вышли через пролом в стене. Я успела заметить, что было уже несколько проломов. Целые бригады молодых воинов зачем-то рушили стены. Увидев нас, они спустились и сгрудились вокруг, переговариваясь на своём гортанном задыхающемся наречье.
Рахава на всякий случай показала им красную охранную ленту, поэтому подходить никто не решался. Послали за старшими.
Наконец, явилось несколько бородачей.
- Мы сдержали своё обещание, - сказал главный из них. – Вы можете идти, куда хотите. Или можете стать членами народа эшраэлитов.
- Конечно, мы хотим в Эшраэль, – сказала Рахава. – Ибо разве можно сокрыться от него? Но что надо для этого?
- Всего две вещи. Во-первых: поверить в нашего Бога, который есть единственный и истинный, который вывел нас из страны рабства и даёт землю…
- Я верю, - не дослушав, заявила Рахава.
- Я тоже, - сказала я, вспомнив бывший мне Голос.
- И мы, - подхватили сёстры.
- А второе условие?
- Вы должны выйти замуж, - пояснил главный. – Ибо в Эшраэле не признаются блуд и прелюбодеяния. Мы следуем заповедям отцов наших Абарагама, Ицхака и Якуба и Закону, полученному пророком Моше. Каждая женщина должна иметь своего мужа. Эй! Есть ли тут мужчины, которые желают взять этих женщин в жёны?
Ответом был разноголосый крик молодых воинов. Я даже присела от столь явно выраженного желания, ибо почувствовала слабость в коленях.

- Выбирайте себе мужей! – улыбнулся вождь. – А потом мы устроим свадебный пир.
- Я уже выбрала, – сказала Рахав, указывая на одного из бородачей.
- Это Салмон, сын Нахшона! – удивился вождь. – Вы разве знакомы?
- Конечно, Иешуа, - отвечал Салмон. – Она спасла мне жизнь, спустив из своего окна. И я благодарю Бога за такую жену.
- Хорошо. Живите счастливо. А вы, девушки?
- Нелегко нам сделать выбор, когда столько женихов…
- Ну, вас никто не торопит. Пойдите пока в шатёр – приготовьте свою сестру для брачного пира.

Не буду здесь описывать подготовку к пиру, которая длилась несколько дней. Скажу только, что когда мы омывали Рахаву перед тем как нарядить её в расшитые золотом брачные одежды, одна из женщин иври, отвела меня в сторону:
- Всё забываю, как тебя зовут?
- Аристодема.
- Это что значит?
- Это лувийское имя. А значит оно, что мне троянской царевне, на роду было написано соединиться с избранным народом небесного Царя. А почему спрашиваешь ты?
- Мой сын, Шимей (что значит – Славный) просил поговорить с тобой. Он хотел бы взять тебя в жёны.
- Я могу увидеть его?
- Вай, он где-то здесь. Вон стоит!
Она указала мне на молодого красавца в полосатой одежде, который увидев нас, приветливо улыбнулся и замахал рукой.
Сердце у меня сладко ёкнуло. Я почему-то сразу поняла, что это – моя судьба. Нет, не судьба – воля Божья.

ок. 1220 г. до н.э.