Владимиру Высоцкому - 70!
- Автор темы мирабелла
- Дата начала
Aemilia
Flaminica
Что ты имеешь в виду?
А статйки на тему "Доживи Высоцкий до нашего времени", приурпоченные к его юбилею, действитеьлно в эти дни - не редкость. И все какеи-то убогие. Вот - ещё один пример:
Если бы Высоцкий дожил до Путина
25 января ему могло бы исполниться 70
Россия поэтами богата, как полезными ископаемыми. Но по-настоящему всенародной любви удостоились, кажется, только трое: Пушкин, Есенин и Высоцкий.
25 января нынешнего года одному из народных любимцев, Владимиру Семеновичу Высоцкому, исполнилось бы 70 лет. Всего семьдесят… О том, что было бы, если б «первая любовь России» Пушкин дожил до старости, написано немало — и в прозе, и в стихах. А давайте представим, что Высоцкий прожил с нами все перестроечно-реформенные годы. Что бы он делал, писал, как реагировал на события этих лет?
…Мне кажется, я даже слышу его песню о китенке, застрявшем в арктических льдах, на помощь которому отправился советский ледокол в горбачевские восьмидесятые. Это был первый бескорыстно-гуманный поступок «империи зла»! И, несомненно, он бы тронул Владимира Семеновича. Как не мог его оставить равнодушным демонтаж Берлинской стены — он был бы в это время там, в Берлине, и пел на этих развалинах, с которых началось строительство новой Европы — без границ и нейтральных полос, где «цветы необычайной красоты»! Вообще перестройку Высоцкий активно бы принял, а вот про сухой закон обязательно написал бы очень смешную песенку, в которой мог блестяще продолжиться его зощенковский диалог Вани и Зины.
Но еще раньше он написал бы цикл «афганских» песен, одна из которых называлась бы «Груз 200». И когда с этими его песнями возвращались бы наши солдаты из Афгана, из окон домов в каждом городе и селе звучала бы новая запись Высоцкого про конец этой бессмысленной и жестокой войны.
Ну и никуда в перестройку Владимир Семенович не делся бы — стал, как Сахаров, Евтушенко, Щекочихин, народным депутатом. Ну а там, конечно, вошел бы в Межрегиональную группу и — что, тоже продвигал бы Ельцина? Боюсь, да. Брезгливостью к партийно-комсомольским деятелям Высоцкий не отличался. И даже в баньки с ними ходил… Но сейчас не об этом.
В августе 1991-го он, конечно, на баррикадах у Белого дома или, может быть, — в самом Белом доме рядом с Ростроповичем. Только все равно в его руках я вижу гитару, а не автомат. И 21-го, когда стало ясно, что мы победили, на трибуну вышел бы Высоцкий и спел только что написанную песню о людях, вспомнивших чувство собственного достоинства. Глядишь, после Высоцкого Бурбулис постеснялся бы читать с этой же трибуны свой самодеятельный стишок, от которого у меня впервые среди воодушевления этих дней упало сердце в нехорошем предчувствии, увы, сбывшемся.
И появились бы потом песни Высоцкого и о развалившемся Союзе, и о шоковой терапии, а позднее — о гибнущем «Курске»…
А вот где был бы Высоцкий в октябре 1993-го? У осажденного парламента или у Моссовета, окруженного нетрезвой толпой? Я не знаю. То, что не с Макашовым и Руцким, это точно. Но ведь и не с Ельциным и Грачевым, расстрелявшими собственный парламент… Башня того танка, стрелявшего по Белому дому, потом резко повернулась на юг, и начались залпы по Грозному.
Я вижу Высоцкого, приезжающего к солдатикам, посланным на убой в Чечню, — как по-новому звучала бы там его «Охота на волков»! Я слышу его голос на антивоенных митингах — и что, может быть, тогда они, эти митинги, были бы куда многочисленнее? Может быть, «чеченские» песни Высоцкого разбудили бы народ, не желавший знать, что в России идет преступная война. И тогда власти пришлось бы ее прекратить. А это значит, преемником стал бы миротворец — например, Лебедь или Немцов. И не было бы взрывов домов в Москве и Волгодонске, трагедий «Норд-Оста» и Беслана, разгона НТВ и медвежьей болезни Думы… Бы, бы, бы — сослагательное в никуда наклонение…
Ну а если — опять же! — бы и песни Высоцкого народ не разбудили и колесо истории поехало, куда оно и поехало, а Владимир Семенович все же пересек бы с нами тысячелетнюю черту… Нет, получающим правительственную награду в Кремле — например, к шестидесятипятилетию, за третьестепенные заслуги перед Отечеством — я его решительно не вижу. И белым и пушистым, как Жванецкий, он бы не стал — не тот темперамент, прежде всего гражданский. И в затвор, как Солженицын, или в ориентальные религии, как БГ, он бы не ушел. И уж точно не спелся бы с попсой, как Розенбаум. Думаю даже, на нынешнее ТВ живого Высоцкого, как, к примеру, Шевчука, не пускали бы. А вот вместе с Каспаровым в кутузку он, может быть, и угодил бы…
Только, боюсь, судьба Высоцкого сложилась бы трагичнее. И до своего семидесятилетия он... даже если б позволило здоровье, мог не дожить. Как не дожили до сегодняшнего дня Политковская, Щекочихин, Старовойтова, Юшенков. Я перечислил здесь людей очень непохожих — объединяет их одно: они все мешали обделывать свои делишки разного уровня власть имущим. И их устранили.
Высоцкий тоже очень бы мешал.
И все же, вероятнее всего, он бы облегчил работу спецслужбам — поэты сами нарываются на пулю или петлю, когда кончается их воздух. Когда что-то вдруг случается с их читателями и слушателями, а в случае Высоцкого — и с персонажами. А правда, где она сейчас — его любимая аудитория: «физики», так любившие «лириков»? Те, к кому он с удовольствием приезжал на концерты в их закрытые «ящики». Одни ушли в бизнес, другие эмигрировали, третьи бегают между двумя-тремя работами — до песен ли тут.
Где его любимые герои — лихие морячки и летчики? Морячки на ржавых судах ловят краба и тайно продают японцам. Летчики сидят у своих «Яков-истребителей» в ожидании керосина, чтобы совершить хотя бы один вылет в год. Но еще драматичнее, что практически исчез тот тип человека, о котором и для которого он писал свои неиронические песни. А на одной только иронии настоящему поэту не прожить.
Пафос же Высоцкого большинству сейчас уже непонятен. «Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, / Если терем с дворцом кто-то занял»? Ну что вы! Когда все ценности измеряются деньгами, согласных на рай в шалаше все меньше и все больше тех, кто занимается переделом теремов и дворцов. Они — герои нашего времени, а женщины любят героев…
И все же место Высоцкого в народном сознании по-прежнему остается вакантным.
Олег Хлебников
http://novayagazeta.ru/data/2008/05/28.html
Если бы Высоцкий дожил до Путина
25 января ему могло бы исполниться 70
Россия поэтами богата, как полезными ископаемыми. Но по-настоящему всенародной любви удостоились, кажется, только трое: Пушкин, Есенин и Высоцкий.
25 января нынешнего года одному из народных любимцев, Владимиру Семеновичу Высоцкому, исполнилось бы 70 лет. Всего семьдесят… О том, что было бы, если б «первая любовь России» Пушкин дожил до старости, написано немало — и в прозе, и в стихах. А давайте представим, что Высоцкий прожил с нами все перестроечно-реформенные годы. Что бы он делал, писал, как реагировал на события этих лет?
…Мне кажется, я даже слышу его песню о китенке, застрявшем в арктических льдах, на помощь которому отправился советский ледокол в горбачевские восьмидесятые. Это был первый бескорыстно-гуманный поступок «империи зла»! И, несомненно, он бы тронул Владимира Семеновича. Как не мог его оставить равнодушным демонтаж Берлинской стены — он был бы в это время там, в Берлине, и пел на этих развалинах, с которых началось строительство новой Европы — без границ и нейтральных полос, где «цветы необычайной красоты»! Вообще перестройку Высоцкий активно бы принял, а вот про сухой закон обязательно написал бы очень смешную песенку, в которой мог блестяще продолжиться его зощенковский диалог Вани и Зины.
Но еще раньше он написал бы цикл «афганских» песен, одна из которых называлась бы «Груз 200». И когда с этими его песнями возвращались бы наши солдаты из Афгана, из окон домов в каждом городе и селе звучала бы новая запись Высоцкого про конец этой бессмысленной и жестокой войны.
Ну и никуда в перестройку Владимир Семенович не делся бы — стал, как Сахаров, Евтушенко, Щекочихин, народным депутатом. Ну а там, конечно, вошел бы в Межрегиональную группу и — что, тоже продвигал бы Ельцина? Боюсь, да. Брезгливостью к партийно-комсомольским деятелям Высоцкий не отличался. И даже в баньки с ними ходил… Но сейчас не об этом.
В августе 1991-го он, конечно, на баррикадах у Белого дома или, может быть, — в самом Белом доме рядом с Ростроповичем. Только все равно в его руках я вижу гитару, а не автомат. И 21-го, когда стало ясно, что мы победили, на трибуну вышел бы Высоцкий и спел только что написанную песню о людях, вспомнивших чувство собственного достоинства. Глядишь, после Высоцкого Бурбулис постеснялся бы читать с этой же трибуны свой самодеятельный стишок, от которого у меня впервые среди воодушевления этих дней упало сердце в нехорошем предчувствии, увы, сбывшемся.
И появились бы потом песни Высоцкого и о развалившемся Союзе, и о шоковой терапии, а позднее — о гибнущем «Курске»…
А вот где был бы Высоцкий в октябре 1993-го? У осажденного парламента или у Моссовета, окруженного нетрезвой толпой? Я не знаю. То, что не с Макашовым и Руцким, это точно. Но ведь и не с Ельциным и Грачевым, расстрелявшими собственный парламент… Башня того танка, стрелявшего по Белому дому, потом резко повернулась на юг, и начались залпы по Грозному.
Я вижу Высоцкого, приезжающего к солдатикам, посланным на убой в Чечню, — как по-новому звучала бы там его «Охота на волков»! Я слышу его голос на антивоенных митингах — и что, может быть, тогда они, эти митинги, были бы куда многочисленнее? Может быть, «чеченские» песни Высоцкого разбудили бы народ, не желавший знать, что в России идет преступная война. И тогда власти пришлось бы ее прекратить. А это значит, преемником стал бы миротворец — например, Лебедь или Немцов. И не было бы взрывов домов в Москве и Волгодонске, трагедий «Норд-Оста» и Беслана, разгона НТВ и медвежьей болезни Думы… Бы, бы, бы — сослагательное в никуда наклонение…
Ну а если — опять же! — бы и песни Высоцкого народ не разбудили и колесо истории поехало, куда оно и поехало, а Владимир Семенович все же пересек бы с нами тысячелетнюю черту… Нет, получающим правительственную награду в Кремле — например, к шестидесятипятилетию, за третьестепенные заслуги перед Отечеством — я его решительно не вижу. И белым и пушистым, как Жванецкий, он бы не стал — не тот темперамент, прежде всего гражданский. И в затвор, как Солженицын, или в ориентальные религии, как БГ, он бы не ушел. И уж точно не спелся бы с попсой, как Розенбаум. Думаю даже, на нынешнее ТВ живого Высоцкого, как, к примеру, Шевчука, не пускали бы. А вот вместе с Каспаровым в кутузку он, может быть, и угодил бы…
Только, боюсь, судьба Высоцкого сложилась бы трагичнее. И до своего семидесятилетия он... даже если б позволило здоровье, мог не дожить. Как не дожили до сегодняшнего дня Политковская, Щекочихин, Старовойтова, Юшенков. Я перечислил здесь людей очень непохожих — объединяет их одно: они все мешали обделывать свои делишки разного уровня власть имущим. И их устранили.
Высоцкий тоже очень бы мешал.
И все же, вероятнее всего, он бы облегчил работу спецслужбам — поэты сами нарываются на пулю или петлю, когда кончается их воздух. Когда что-то вдруг случается с их читателями и слушателями, а в случае Высоцкого — и с персонажами. А правда, где она сейчас — его любимая аудитория: «физики», так любившие «лириков»? Те, к кому он с удовольствием приезжал на концерты в их закрытые «ящики». Одни ушли в бизнес, другие эмигрировали, третьи бегают между двумя-тремя работами — до песен ли тут.
Где его любимые герои — лихие морячки и летчики? Морячки на ржавых судах ловят краба и тайно продают японцам. Летчики сидят у своих «Яков-истребителей» в ожидании керосина, чтобы совершить хотя бы один вылет в год. Но еще драматичнее, что практически исчез тот тип человека, о котором и для которого он писал свои неиронические песни. А на одной только иронии настоящему поэту не прожить.
Пафос же Высоцкого большинству сейчас уже непонятен. «Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, / Если терем с дворцом кто-то занял»? Ну что вы! Когда все ценности измеряются деньгами, согласных на рай в шалаше все меньше и все больше тех, кто занимается переделом теремов и дворцов. Они — герои нашего времени, а женщины любят героев…
И все же место Высоцкого в народном сознании по-прежнему остается вакантным.
Олег Хлебников
http://novayagazeta.ru/data/2008/05/28.html
А меня от хандры вот это выручает:
Там у соседей — пир горой,
И гость — солидный, налитой,
Ну а хозяйка — хвост трубой —
Идёт к подвалам:
В замок врезаются ключи,
И вынимаются харчи;
И с тягой ладится в печи,
И с поддувалом.
А у меня — сплошные передряги:
То в огороде недород, то скот падёт,
То печь чадит от нехорошей тяги,
А то щеку на сторону ведёт.
Там у соседа мясо в щах —
На всю деревню хруст в хрящах,
И дочь-невеста вся в прыщах —
Дозрела, значит.
Смотрины, стало быть, у них —
На сто рублей гостей одних,
И даже тощенький жених
Поёт и скачет.
А у меня цепные псы взбесились —
Средь ночи с лая перешли на вой,
И на ногах моих мозоли прохудились
От топотни по комнате пустой.
Ох, у соседа быстро пьют!
А что не пить, когда дают?
А что не петь, когда уют
И не накладно?
А тут, вон, баба на сносях,
Гусей некормленных косяк...
Да дело, в общем, не в гусях,
А всё неладно.
Тут у меня постены появились,
Я их гоню и так и сяк — они опять,
Да в неудобном месте чирей вылез —
Пора пахать, а тут — ни сесть ни встать.
Сосед малёночка прислал —
Он от щедрот меня позвал,
Ну, я, понятно, отказал,
А он — сначала.
Должно, литровую огрел —
Ну и, конечно, подобрел...
И я пошёл — попил, поел.
Не полегчало.
И посредине этого разгула
Я пошептал на ухо жениху —
И жениха, как будто ветром, сдуло,
Невеста вся рыдает наверху.
Сосед орёт,
что он народ,
Что основной закон блюдёт:
Мол кто не ест, тот и не пьёт, —
И выпил, кстати.
Все сразу повскакали с мест,
Но тут малец с поправкой влез:
"Кто не работает — не ест,
Ты спутал, батя!"
А я сидел с засаленною трёшкой,
Чтоб завтра гнать похмелие моё,
В обнимочку с обшарпанной гармошкой —
Меня и пригласили за неё.
Сосед другую литру съел —
И осовел,
и опсовел,
Он захотел,
чтоб я попел —
Зря, что ль, поили?!
Меня схватили за бока
Два здоровенных мужика.
"Играй, — говорят, — паскуда, пой, пока
Не удавили!"
Уже дошло веселие до точки,
Уже невеста брагу пьёт тайком, —
И я запел про светлые денёчки,
"Когда служил на почте ямщиком".
Потом ещё была уха
И заливные потроха,
Потом поймали жениха
И долго били,
Потом пошли плясать в избе,
Потом дрались не по злобе, —
И всё хорошее в себе
Доистребили.
А я стонал в углу болотной выпью,
Набычась, а потом и подбочась, —
И думал я: с кем я завтра выпью
Из тех, с которыми я пью сейчас?!
Наутро там всегда покой,
И хлебный мякиш за щекой,
И без похмелья перепой,
Еды — навалом,
Никто не лается
в сердцах,
Собачка мается
в сенцах,
И печка — в синих изразцах
И с поддувалом.
А у меня — и в ясную погоду
Хмарь на душе, которая горит,
Хлебаю я колодезную воду,
Чиню гармошку, а жена корит.
1973
Там у соседей — пир горой,
И гость — солидный, налитой,
Ну а хозяйка — хвост трубой —
Идёт к подвалам:
В замок врезаются ключи,
И вынимаются харчи;
И с тягой ладится в печи,
И с поддувалом.
А у меня — сплошные передряги:
То в огороде недород, то скот падёт,
То печь чадит от нехорошей тяги,
А то щеку на сторону ведёт.
Там у соседа мясо в щах —
На всю деревню хруст в хрящах,
И дочь-невеста вся в прыщах —
Дозрела, значит.
Смотрины, стало быть, у них —
На сто рублей гостей одних,
И даже тощенький жених
Поёт и скачет.
А у меня цепные псы взбесились —
Средь ночи с лая перешли на вой,
И на ногах моих мозоли прохудились
От топотни по комнате пустой.
Ох, у соседа быстро пьют!
А что не пить, когда дают?
А что не петь, когда уют
И не накладно?
А тут, вон, баба на сносях,
Гусей некормленных косяк...
Да дело, в общем, не в гусях,
А всё неладно.
Тут у меня постены появились,
Я их гоню и так и сяк — они опять,
Да в неудобном месте чирей вылез —
Пора пахать, а тут — ни сесть ни встать.
Сосед малёночка прислал —
Он от щедрот меня позвал,
Ну, я, понятно, отказал,
А он — сначала.
Должно, литровую огрел —
Ну и, конечно, подобрел...
И я пошёл — попил, поел.
Не полегчало.
И посредине этого разгула
Я пошептал на ухо жениху —
И жениха, как будто ветром, сдуло,
Невеста вся рыдает наверху.
Сосед орёт,
что он народ,
Что основной закон блюдёт:
Мол кто не ест, тот и не пьёт, —
И выпил, кстати.
Все сразу повскакали с мест,
Но тут малец с поправкой влез:
"Кто не работает — не ест,
Ты спутал, батя!"
А я сидел с засаленною трёшкой,
Чтоб завтра гнать похмелие моё,
В обнимочку с обшарпанной гармошкой —
Меня и пригласили за неё.
Сосед другую литру съел —
И осовел,
и опсовел,
Он захотел,
чтоб я попел —
Зря, что ль, поили?!
Меня схватили за бока
Два здоровенных мужика.
"Играй, — говорят, — паскуда, пой, пока
Не удавили!"
Уже дошло веселие до точки,
Уже невеста брагу пьёт тайком, —
И я запел про светлые денёчки,
"Когда служил на почте ямщиком".
Потом ещё была уха
И заливные потроха,
Потом поймали жениха
И долго били,
Потом пошли плясать в избе,
Потом дрались не по злобе, —
И всё хорошее в себе
Доистребили.
А я стонал в углу болотной выпью,
Набычась, а потом и подбочась, —
И думал я: с кем я завтра выпью
Из тех, с которыми я пью сейчас?!
Наутро там всегда покой,
И хлебный мякиш за щекой,
И без похмелья перепой,
Еды — навалом,
Никто не лается
в сердцах,
Собачка мается
в сенцах,
И печка — в синих изразцах
И с поддувалом.
А у меня — и в ясную погоду
Хмарь на душе, которая горит,
Хлебаю я колодезную воду,
Чиню гармошку, а жена корит.
1973
Rzay
Дистрибьютор добра
Gaius Marcus Victorinus
Пропретор
Это обязательно нужно читать со старогродненским акцентом:
Стала тьвёрже рука, и изысканней слох, и уверенней шах -
Только чьто же так страшно молчала толпа у Таганки,
Отчего же так много цьветов: безполезных цьветов в безполезных руках?..
(c) Франц Мечиславович, граф Волк-Высоцкий
Стала тьвёрже рука, и изысканней слох, и уверенней шах -
Только чьто же так страшно молчала толпа у Таганки,
Отчего же так много цьветов: безполезных цьветов в безполезных руках?..
(c) Франц Мечиславович, граф Волк-Высоцкий
garry
Принцепс сената
Удивительно мерзкий и бездарный человек, наживающийся на памяти своего отца
Gaius Marcus Victorinus
Пропретор
Ей-зазь!.. Ей-зазь!..
