Вот ушанка, пальто и планшет
Как звали прадеда, не помню. Вот ушанка, пальто и планшет. Это почти всё, что осталось. Еще, говорят, где-то над печенью у мальчиков булькает совесть, память сердца. Про девушек тут не уверен.
Иногда совесть-летописец вспоминает важные события из жизни предков и тогда это надо спеть или, лучше, протанцевать. Помню ор-линый нос, руки как крюки, остальное все не в резкости. Он смахивал на какого-нибудь горца, если бы не был типичным литовцем.
Когда я только поступил в Литинститут, нам как-то на семинаре дали задание написать этюд с названием „Война наших дедов“. Все бы ни-чего, начало Первой мировой, parabellum, но только… на чей стороне воевал прадед… мой прадед? Уж явно не на стороне Советов. Не из одного полена наши вытесаны. Наши и ваши. Плевать он хотел на них… и плевал.
Вот, например, был у меня родственник по отцовской части, Теодор Антанас Струнькис. Его имя всего лишь очередная опечатка, которы-ми изобилует наше подрубленное родословное древо. Ведь его имя Антон, а не Антан и тем более не Антанас.
Теодор рассказывал мне, чередуя „йопон твою дивизию“ и „kа bullim pa dirsu“ про Йонаса, моего прадеда. Имя его имело какую-то особен-ную привлекательность. Йонас был уроженцем хутора Падвариече, который расположен ровно по середине между хуторами Лейтищке и Спингучи.
Он был скуп на слова, Теодор: скажет как топором отрубит.
- Ну, расскажи же, - не отставал я от Теодора во время сенокоса, на-тачивая оселком кривую, как греческая буква зэта, косу.
- Да нечего. Пока твой прадед покупал кобылу, чтобы продать кобы-лу как рабочего коня или выдать старую клячу за арабского рысака, я навещал твою прабабушку. Йонас, дед твой, то там сё, то здесь сё, обмен-обман. Зато как закутит, без подштанников останется: кривой, косой, хромает, а все как скопидом – ради выгоды и мать родную продаст и с жены шкуру спустит.
Однажды на радостях Йонас, вместо того чтобы порядочно отлупить женку, окунул ее в колодец.
Вот и зачастил я, – надул щеки Антанас, - к ней с тех пор. Йонас все прочуял, но молчал.
В царское время то место, где мы с ним жили, звали Б¢тбергене , хо-тя альпийского ландшафта я там не припомню. Слово-то немецкое, но мне оно нравится. Сначала Йонас добровольно записался в литовский национальный батальон. После непродолжительных бесед с офицера-ми царской армии в Первую мировую, ему пришлось пересмотреть свои политические воззрения. Йонас вообще любил сам процесс: вы-тянуть косяк, подумать. В результате он дезертировал, спрятавшись в лесу как гверильяс .
А леса там, в Литве-то, дремучие, почти как под Тверью времен Юрия Долгорукого. А ему-то что? Его поймали немцы и забрали Йо-наса в принудительные работы, чинил он „гусеницу“ испытательного танка, кое-что подсмотрел у кузнеца, хотя вряд ли ему это потом при-годилось. Но долго ли, коротко ли потел он во благо молодой Герма-нии, пришел отряд казаков и освободил его, и потопал прадед восвоя-си. Приходит – а дом сожгли, что осталось соседские дети растаскали. Война, значит, продолжалась.
В Петербурге как раз в то время издали последний том Биографиче-ского словаря под редакцией А.А. Половцова, но вокабула „Й“ на име-ни Йонаса осталась пустой, не нашли героя.
В тех поросших подорожником и лебедой окопах, в Б¢тбергене. Промозглой осенью Йонас почти одеревенел, такой стоял колотун. Там же его впервые переехал „Марка-1“, первый серийный танк. Раньше он чинил „гусеницы“, теперь видел танк в строю.
В феврале 1915 года в мастерских расквартированного в Риге Ниже-городского пехотного полка группа солдат-мастеровых и рабочих приступила к изготовлению опытного образца первого в мире танка. Пулеметное вооружение, противопульное бронирование, водонепро-ницаемый. Танк А. А. Пороховщикова покинул стены мастерских 18 мая 1915 года.
Он, Йонас, был выше меня, одного росту с теми событиями, которые увлекли его все в ту же Первую мировую на китайскую границу и к реке Амур… и выплюнули обратно.
Конструктору Пороховщикову, потомственному дворянину (тому самому Пороховщикову, который изобрел первый в Империи танк, а после - расстрелян), было 23, моему прадеду, Йонасу ели исполнилось 15.
Прадед воевал на разных сторонах, лишь бы отделаться от очеред-ной воинской обязанности. Он, корабельная сосна в березовой роще, только то и делал, что бросал гранаты, гренадером числился. Посыла-ли на смерть, знали, что пропадет, а он жив, здоров, сукин сын, воз-вращается.
Разбираться, в того ли попал – на то есть командиры, он же делал свое дело и делал его исправно.
У меня от него топографическая бестолковость: он, не зная точных координат линии фронта, пас двух тёлок, которые перепали ему, ко-гда военные действия перенеслись вглубь Империи. Оттуда, по описа-ниям где-то из под Пскова, он даже слал прабабушке открытки, но корреспонденция не доходила. Знай он, что письма терялись, все рав-но не стал бы вешать голову, я вот тоже пишу, пока не ответят. Хотя бы внуки, пусть только ответят мне, раньше не уймусь.
Мой прадед молодым умел шевелить ушами, что, конечно, украша-ло его нравственный облик, грамоте же он не успел выучиться - гря-нула война. Прабабушка моя Антонина писала письма ему редко, а все потому, что писать не выучилась. Но она верила, что такому пройдохе, «Пер Гюнту» и войну не пропасть, и продолжала ждать.
Вместо подписи Йонас Гасьюнас ставил крестик, обыкновенный кре-стик. Ничего особенного, но на целую жизнь хватило.
Полевая сумка? Ну да, наверное лейтенантская, хотя прадеду Йонасу исполнилось тогда всего-то четырнадцать лет. Родился на погранич-ной территории, Ничьей земли, и бродил по миру без паспорта. В тех краях Йонасов как сорняка – хоть отбавляй, а он – перекати-поле ка-тил, не умея оглянуться назад.
Планшет я снял с чердака, того самого чердака, который над нашей квартирой номер 35, смотрю: весь в пыли, ушко отлетело. Мне повез-ло. Я натёр его прозрачным кремом для обуви до блеска и починил ушко. В одном из отделений планшета внизу штамп, какой-то номер и военное звание. Почти не разобрать.
Фотографии деда не осталось. Вру – остались, но тогда зачем рас-сказ, пусть останутся в жестяной коробке фотографии.
Похоронили Йонаса под городом Митавой, осталось двое сыновей. Тоже богатыри, но время уже было другое, поэтому этого оказалось мало. Вырастить, вымостить надо человека, мало родить сына. Стар-ший, имени я, увы, не помню, стал страшным пьянчугой, а младший - дедушка Арвидас, взял в жены мою бабушку Тамару из рыболовецко-го села и стал начальником строительной бригады.
Физиономия Арвидаса ну вылитый я. Только вот здоровьем он под-качал: легкие не выдержали, а курил он как паровоз. После поминок его новое шотландское пальто примерили на меня, чуть перешили пу-говицы, и оно село в самый раз. Не пропадать ведь добру, говорила бабушка. А на ткани пальто выжженное пятно на память - курил он повсюду: в театре, в душевой кабине, в коляске мотоцикла.
Ушанку мне дал отец, его зовут Юрисом. Мы мало знаем друг о дру-ге. Так и живу – ничего моего, внутри пусто и только изредка что-то над печенью шелохнется.
Кстати, нос у меня с Йонасом одного изгиба.
январь по юль, Курмене
(нора крота), 2005 года
__________________________
Как звали прадеда, не помню. Вот ушанка, пальто и планшет. Это почти всё, что осталось. Еще, говорят, где-то над печенью у мальчиков булькает совесть, память сердца. Про девушек тут не уверен.
Иногда совесть-летописец вспоминает важные события из жизни предков и тогда это надо спеть или, лучше, протанцевать. Помню ор-линый нос, руки как крюки, остальное все не в резкости. Он смахивал на какого-нибудь горца, если бы не был типичным литовцем.
Когда я только поступил в Литинститут, нам как-то на семинаре дали задание написать этюд с названием „Война наших дедов“. Все бы ни-чего, начало Первой мировой, parabellum, но только… на чей стороне воевал прадед… мой прадед? Уж явно не на стороне Советов. Не из одного полена наши вытесаны. Наши и ваши. Плевать он хотел на них… и плевал.
Вот, например, был у меня родственник по отцовской части, Теодор Антанас Струнькис. Его имя всего лишь очередная опечатка, которы-ми изобилует наше подрубленное родословное древо. Ведь его имя Антон, а не Антан и тем более не Антанас.
Теодор рассказывал мне, чередуя „йопон твою дивизию“ и „kа bullim pa dirsu“ про Йонаса, моего прадеда. Имя его имело какую-то особен-ную привлекательность. Йонас был уроженцем хутора Падвариече, который расположен ровно по середине между хуторами Лейтищке и Спингучи.
Он был скуп на слова, Теодор: скажет как топором отрубит.
- Ну, расскажи же, - не отставал я от Теодора во время сенокоса, на-тачивая оселком кривую, как греческая буква зэта, косу.
- Да нечего. Пока твой прадед покупал кобылу, чтобы продать кобы-лу как рабочего коня или выдать старую клячу за арабского рысака, я навещал твою прабабушку. Йонас, дед твой, то там сё, то здесь сё, обмен-обман. Зато как закутит, без подштанников останется: кривой, косой, хромает, а все как скопидом – ради выгоды и мать родную продаст и с жены шкуру спустит.
Однажды на радостях Йонас, вместо того чтобы порядочно отлупить женку, окунул ее в колодец.
Вот и зачастил я, – надул щеки Антанас, - к ней с тех пор. Йонас все прочуял, но молчал.
В царское время то место, где мы с ним жили, звали Б¢тбергене , хо-тя альпийского ландшафта я там не припомню. Слово-то немецкое, но мне оно нравится. Сначала Йонас добровольно записался в литовский национальный батальон. После непродолжительных бесед с офицера-ми царской армии в Первую мировую, ему пришлось пересмотреть свои политические воззрения. Йонас вообще любил сам процесс: вы-тянуть косяк, подумать. В результате он дезертировал, спрятавшись в лесу как гверильяс .
А леса там, в Литве-то, дремучие, почти как под Тверью времен Юрия Долгорукого. А ему-то что? Его поймали немцы и забрали Йо-наса в принудительные работы, чинил он „гусеницу“ испытательного танка, кое-что подсмотрел у кузнеца, хотя вряд ли ему это потом при-годилось. Но долго ли, коротко ли потел он во благо молодой Герма-нии, пришел отряд казаков и освободил его, и потопал прадед восвоя-си. Приходит – а дом сожгли, что осталось соседские дети растаскали. Война, значит, продолжалась.
В Петербурге как раз в то время издали последний том Биографиче-ского словаря под редакцией А.А. Половцова, но вокабула „Й“ на име-ни Йонаса осталась пустой, не нашли героя.
В тех поросших подорожником и лебедой окопах, в Б¢тбергене. Промозглой осенью Йонас почти одеревенел, такой стоял колотун. Там же его впервые переехал „Марка-1“, первый серийный танк. Раньше он чинил „гусеницы“, теперь видел танк в строю.
В феврале 1915 года в мастерских расквартированного в Риге Ниже-городского пехотного полка группа солдат-мастеровых и рабочих приступила к изготовлению опытного образца первого в мире танка. Пулеметное вооружение, противопульное бронирование, водонепро-ницаемый. Танк А. А. Пороховщикова покинул стены мастерских 18 мая 1915 года.
Он, Йонас, был выше меня, одного росту с теми событиями, которые увлекли его все в ту же Первую мировую на китайскую границу и к реке Амур… и выплюнули обратно.
Конструктору Пороховщикову, потомственному дворянину (тому самому Пороховщикову, который изобрел первый в Империи танк, а после - расстрелян), было 23, моему прадеду, Йонасу ели исполнилось 15.
Прадед воевал на разных сторонах, лишь бы отделаться от очеред-ной воинской обязанности. Он, корабельная сосна в березовой роще, только то и делал, что бросал гранаты, гренадером числился. Посыла-ли на смерть, знали, что пропадет, а он жив, здоров, сукин сын, воз-вращается.
Разбираться, в того ли попал – на то есть командиры, он же делал свое дело и делал его исправно.
У меня от него топографическая бестолковость: он, не зная точных координат линии фронта, пас двух тёлок, которые перепали ему, ко-гда военные действия перенеслись вглубь Империи. Оттуда, по описа-ниям где-то из под Пскова, он даже слал прабабушке открытки, но корреспонденция не доходила. Знай он, что письма терялись, все рав-но не стал бы вешать голову, я вот тоже пишу, пока не ответят. Хотя бы внуки, пусть только ответят мне, раньше не уймусь.
Мой прадед молодым умел шевелить ушами, что, конечно, украша-ло его нравственный облик, грамоте же он не успел выучиться - гря-нула война. Прабабушка моя Антонина писала письма ему редко, а все потому, что писать не выучилась. Но она верила, что такому пройдохе, «Пер Гюнту» и войну не пропасть, и продолжала ждать.
Вместо подписи Йонас Гасьюнас ставил крестик, обыкновенный кре-стик. Ничего особенного, но на целую жизнь хватило.
Полевая сумка? Ну да, наверное лейтенантская, хотя прадеду Йонасу исполнилось тогда всего-то четырнадцать лет. Родился на погранич-ной территории, Ничьей земли, и бродил по миру без паспорта. В тех краях Йонасов как сорняка – хоть отбавляй, а он – перекати-поле ка-тил, не умея оглянуться назад.
Планшет я снял с чердака, того самого чердака, который над нашей квартирой номер 35, смотрю: весь в пыли, ушко отлетело. Мне повез-ло. Я натёр его прозрачным кремом для обуви до блеска и починил ушко. В одном из отделений планшета внизу штамп, какой-то номер и военное звание. Почти не разобрать.
Фотографии деда не осталось. Вру – остались, но тогда зачем рас-сказ, пусть останутся в жестяной коробке фотографии.
Похоронили Йонаса под городом Митавой, осталось двое сыновей. Тоже богатыри, но время уже было другое, поэтому этого оказалось мало. Вырастить, вымостить надо человека, мало родить сына. Стар-ший, имени я, увы, не помню, стал страшным пьянчугой, а младший - дедушка Арвидас, взял в жены мою бабушку Тамару из рыболовецко-го села и стал начальником строительной бригады.
Физиономия Арвидаса ну вылитый я. Только вот здоровьем он под-качал: легкие не выдержали, а курил он как паровоз. После поминок его новое шотландское пальто примерили на меня, чуть перешили пу-говицы, и оно село в самый раз. Не пропадать ведь добру, говорила бабушка. А на ткани пальто выжженное пятно на память - курил он повсюду: в театре, в душевой кабине, в коляске мотоцикла.
Ушанку мне дал отец, его зовут Юрисом. Мы мало знаем друг о дру-ге. Так и живу – ничего моего, внутри пусто и только изредка что-то над печенью шелохнется.
Кстати, нос у меня с Йонасом одного изгиба.
январь по юль, Курмене
(нора крота), 2005 года
__________________________
Светло.
