Вожди балтских племен
- Автор темы Кныш
- Дата начала
artemii
Эдил
жестокая у них была религия?
О городищах балтов
Гробиня - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D1%80%...%B8%D0%BD%D1%8F
http://en.wikipedia.org/wiki/Grobi%C5%86a
Кауп - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B0%...%D0%BE%D0%B4%29
Труссо - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D1%80%D1%83%D1%81%D0%BE
Апуоле - http://www.kultmir.ru/raiony-litvy/gorodische-apuole.html
http://www.eventguide.ru/event/79101
http://en.wikipedia.org/wiki/Apuol%C4%97
В Литве был замок Ворута и город Кернаве
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B5%...%B0%D0%B2%D0%B5
Столица же Литвы передвигалась вместе с двором правителя. Это были и Новогрудок и Кернаве и Ворута.
Гробиня - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D1%80%...%B8%D0%BD%D1%8F
http://en.wikipedia.org/wiki/Grobi%C5%86a
Кауп - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B0%...%D0%BE%D0%B4%29
Труссо - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D1%80%D1%83%D1%81%D0%BE
Апуоле - http://www.kultmir.ru/raiony-litvy/gorodische-apuole.html
http://www.eventguide.ru/event/79101
http://en.wikipedia.org/wiki/Apuol%C4%97
В Литве был замок Ворута и город Кернаве
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B5%...%B0%D0%B2%D0%B5
Столица же Литвы передвигалась вместе с двором правителя. Это были и Новогрудок и Кернаве и Ворута.
Карта земель куршей - http://upload.wikimedia.org/wikipedia/en/3/30/Kursa1253.png
Medieval Sourcebook: Rimbert:
Life of Anskar, the Apostle of the North, 801-865
CHAPTER XXX.
http://www.fordham.edu/halsall/basis/anskar.asp
Nor should we omit to mention how, after the completion of this journey, the power of the Lord was manifested to the Swedes. For a certain people named Cori* had in former time been in subjection to the Swedes, but had a long while since rebelled and refused to be in subjection. The Danes, being aware of this, at the time when the bishop had come into Swedish territory, collected a large number of ships, and proceeded to this country, eager to seize their goods and to subject them to themselves. Their kingdom contained five towns, When the inhabitants knew of their coming they gathered together arid began to resist manfully and to defend their property. I laving obtained the victory they massacred half the Danes arid plundered their ships, obtaining from them gold and silver and much spoil. On hearing this, King Olaf and the Swedes, who wished to win for themselves the reputation that they could do what the Danes had not done, and because this people had formerly been subject to them, collected an immense army arid proceeded to these parts. In the first instance they came to a town in their kingdom called Seeburg**. This town, which contained seven thousand fighting men, they ravaged and despoiled and burnt. They left it with strengthened hopes and, having sent away their ships, set out on a fivedays journey arid hastened with savage intent to another of their towns called Aputra*** in which there were fifteen thousand fighting men. When they reached it, these were shut up in the town, and whilst the one party vigorously attacked the town from outside, the other party defended it from within. In this way eight days went by with the result that, though they fought and waged war from morning till night, and many fell on both sides, neither side obtained the victory. On the ninth day the Swedes, being exhausted by the daily slaughter, began to be distressed, and in their terror considered only how they might get away. "Here," they said, we effect nothing and we are far from our ships." For, as we have said, it was five days' journey to the port which contained their ships. As they were greatly disturbed and knew not what they should do, they resolved to enquire by casting lots whether their gods were willing to aid them either to obtain a victory or to get away from the place where they were. Having cast lots they failed to discover any god who was willing to aid them. And when this was announced to the people there arose much outcry and lamentation in their camp, and all their courage left them. "What," said they, " shall we, unhappy people, do? The gods have departed from us and none of them will aid us. Whither shall we flee? Our ships are far away, and if we flee (those in the city) will follow after us and will utterly destroy us. What hope have we? " When they were in this great difficulty some merchants, who remembered the teaching and instruction given by the bishop, offered them advice. " The God of the Christians," they said, " frequently helps those who cry to Him and His help is all powerful. Let us enquire whether He will be on our side, and let us with a willing mind promise offerings that will be agreeable to Him." Accordingly, at their unanimous request, lots were cast and it was found that Christ was willing to help them. When this had been publicly notified, the hearts of all were forthwith so greatly encouraged that they wished to proceed immediately to make a bold attack on the town. "What," said they, " have we now to fear or dread? Christ is with us ; let us fight and behave like men ; nothing can withstand us, nor shall we fail to secure certain victory, for we have the mightiest of the gods as our helper. " When all were gathered together with courage and joy to attack the town, and they had invested it and were eager to commence the fight,. those inside asked that an opportunity for speech be afforded them, and when the Swedish King had agreed, they immediately said, "We desire peace rather than fighting, and we wish to enter into an agreement with you. In the first place we are prepared to give you for the sake of securing an agreement all the gold and the arms that we took as spoil from the Danes last year. Furthermore, we offer half a pound of silver for each individual man now in this town, and in addition we will pay you the tribute which we formerly paid and will give hostages, for we desire henceforth to be subject and obedient to your rule, as we were in former time. When this offer had been made, the passions of the young men could not be assuaged, but, being eager for action and devoid of fear, they desired only to fight and said that they would destroy by force of arms the town and all that the people possessed, and would carry them off as captives. The king, however, and his chief men, were of a wiser opinion, and, having accepted their offer and entered into an agreement with them, they gladly returned home, taking with them countless treasures anti the thirty hostages that were provided. When at length peace had been established between the two peoples, the Swedes extolled with utmost zeal the omnipotence and glory of Christ our Lord and declared that He was greater than all other gods. They began also to ask with solicitude what they ought to give to him, by whom they had obtained so great a victory. At the suggestion of some Christian merchants who were present at the time they promised that they would observe a fast that would be acceptable to the Lord Christ, and accordingly when they returned, after spending seven days at home they all abstained from eating flesh for another seven days. Moreover, when forty days had elapsed they unanimously agreed to abstain from eating flesh for the forty days following. This was done, and all who were present carried out their resolve with willing minds. After this many in their reverence and love for Christ, began to lay stress upon the fasts observed by Christians and upon alms giving, and began to assist the poor because they had learnt that this was pleasing to Christ. Thus with the goodwill of all did the priest Erimbert accomplish amongst them the things that pertained to God, and, whilst all applauded the power of Christ, the observance of the divine religion from that time forward increased in these parts and encountered opposition from no one.
NOTES
* That is the inhabitants of Curlandia. See Adam Brern. De Sit. Dan. chap. ccxxiii,
** Seeburg may perhaps be identified with Seleburg On the River Duna.
*** This has been identified with Pilten on the River Windawa, in Courland, but the identification is uncertain, see E. Kunik zur Vita Anskarii, p. 195 f.
Life of Anskar, the Apostle of the North, 801-865
CHAPTER XXX.
http://www.fordham.edu/halsall/basis/anskar.asp
Nor should we omit to mention how, after the completion of this journey, the power of the Lord was manifested to the Swedes. For a certain people named Cori* had in former time been in subjection to the Swedes, but had a long while since rebelled and refused to be in subjection. The Danes, being aware of this, at the time when the bishop had come into Swedish territory, collected a large number of ships, and proceeded to this country, eager to seize their goods and to subject them to themselves. Their kingdom contained five towns, When the inhabitants knew of their coming they gathered together arid began to resist manfully and to defend their property. I laving obtained the victory they massacred half the Danes arid plundered their ships, obtaining from them gold and silver and much spoil. On hearing this, King Olaf and the Swedes, who wished to win for themselves the reputation that they could do what the Danes had not done, and because this people had formerly been subject to them, collected an immense army arid proceeded to these parts. In the first instance they came to a town in their kingdom called Seeburg**. This town, which contained seven thousand fighting men, they ravaged and despoiled and burnt. They left it with strengthened hopes and, having sent away their ships, set out on a fivedays journey arid hastened with savage intent to another of their towns called Aputra*** in which there were fifteen thousand fighting men. When they reached it, these were shut up in the town, and whilst the one party vigorously attacked the town from outside, the other party defended it from within. In this way eight days went by with the result that, though they fought and waged war from morning till night, and many fell on both sides, neither side obtained the victory. On the ninth day the Swedes, being exhausted by the daily slaughter, began to be distressed, and in their terror considered only how they might get away. "Here," they said, we effect nothing and we are far from our ships." For, as we have said, it was five days' journey to the port which contained their ships. As they were greatly disturbed and knew not what they should do, they resolved to enquire by casting lots whether their gods were willing to aid them either to obtain a victory or to get away from the place where they were. Having cast lots they failed to discover any god who was willing to aid them. And when this was announced to the people there arose much outcry and lamentation in their camp, and all their courage left them. "What," said they, " shall we, unhappy people, do? The gods have departed from us and none of them will aid us. Whither shall we flee? Our ships are far away, and if we flee (those in the city) will follow after us and will utterly destroy us. What hope have we? " When they were in this great difficulty some merchants, who remembered the teaching and instruction given by the bishop, offered them advice. " The God of the Christians," they said, " frequently helps those who cry to Him and His help is all powerful. Let us enquire whether He will be on our side, and let us with a willing mind promise offerings that will be agreeable to Him." Accordingly, at their unanimous request, lots were cast and it was found that Christ was willing to help them. When this had been publicly notified, the hearts of all were forthwith so greatly encouraged that they wished to proceed immediately to make a bold attack on the town. "What," said they, " have we now to fear or dread? Christ is with us ; let us fight and behave like men ; nothing can withstand us, nor shall we fail to secure certain victory, for we have the mightiest of the gods as our helper. " When all were gathered together with courage and joy to attack the town, and they had invested it and were eager to commence the fight,. those inside asked that an opportunity for speech be afforded them, and when the Swedish King had agreed, they immediately said, "We desire peace rather than fighting, and we wish to enter into an agreement with you. In the first place we are prepared to give you for the sake of securing an agreement all the gold and the arms that we took as spoil from the Danes last year. Furthermore, we offer half a pound of silver for each individual man now in this town, and in addition we will pay you the tribute which we formerly paid and will give hostages, for we desire henceforth to be subject and obedient to your rule, as we were in former time. When this offer had been made, the passions of the young men could not be assuaged, but, being eager for action and devoid of fear, they desired only to fight and said that they would destroy by force of arms the town and all that the people possessed, and would carry them off as captives. The king, however, and his chief men, were of a wiser opinion, and, having accepted their offer and entered into an agreement with them, they gladly returned home, taking with them countless treasures anti the thirty hostages that were provided. When at length peace had been established between the two peoples, the Swedes extolled with utmost zeal the omnipotence and glory of Christ our Lord and declared that He was greater than all other gods. They began also to ask with solicitude what they ought to give to him, by whom they had obtained so great a victory. At the suggestion of some Christian merchants who were present at the time they promised that they would observe a fast that would be acceptable to the Lord Christ, and accordingly when they returned, after spending seven days at home they all abstained from eating flesh for another seven days. Moreover, when forty days had elapsed they unanimously agreed to abstain from eating flesh for the forty days following. This was done, and all who were present carried out their resolve with willing minds. After this many in their reverence and love for Christ, began to lay stress upon the fasts observed by Christians and upon alms giving, and began to assist the poor because they had learnt that this was pleasing to Christ. Thus with the goodwill of all did the priest Erimbert accomplish amongst them the things that pertained to God, and, whilst all applauded the power of Christ, the observance of the divine religion from that time forward increased in these parts and encountered opposition from no one.
NOTES
* That is the inhabitants of Curlandia. See Adam Brern. De Sit. Dan. chap. ccxxiii,
** Seeburg may perhaps be identified with Seleburg On the River Duna.
*** This has been identified with Pilten on the River Windawa, in Courland, but the identification is uncertain, see E. Kunik zur Vita Anskarii, p. 195 f.
Не кровожадней славянского и германо-скандинавского язычества. У них даже был свой священный центр - http://tverzha.ru/archives/101
Мария Гимбутас
http://a-nomalia.narod.ru/CentrBalty/13.htm
Глава 8. Древнейшие верования балтов
Поскольку им [пруссам] не был известен [христианский! Бог, случилось так, что они поклонялись не единому Богу, а множеству существ, то есть солнцу, луне и звездам, грому, птицам и даже четвероногим животным, включая жаб. Они также обожествляли рощи, поля и воды. «Прусская хроника» Петра из Дуйсбурга, 1326
Удивительно, насколько дотошно первые миссионеры, оказавшиеся в балтийских землях, историографы Тевтонского ордена и хронисты более поздних времен зафиксировали свидетельства «неверия», замеченные ими в языческой религии: погребальные обряды, веру в возрождение после смерти, культ священных рощ, деревьев, полей, воды и огня. Они также писали о существовании множества богов и духов, кровавых жертвоприношениях и предсказаниях.
Тевтонский орден принес христианство на все земли от Пруссии до Латвии, но жившие на этой территории народы оказалось легче подчинить политически, чем духовно. Жители прусских деревень оставались язычниками (о чем свидетельствуют погребения) вплоть до XVII века, хотя официально они были крещены еще в XIII веке и соблюдение всех языческих обычаев и обрядов строго запрещалось.
Похожая ситуация сложилась и в Западной Латвии, присоединившейся к христианской церкви только в 1387 году, когда латвийский великий герцог Ягайло, сын Альгирдаса, женился на польской принцессе Ядвиге и стал королем Польши. Даже тогда, когда христианская вера проникла во дворцы знати и в города, сельчане оставались верными старой религии. Ситуация сохранялась на протяжении многих веков.
Обычаи, верования, символика народных песен и искусства литовцев и латышей удивительно пропитаны древностью. Христианский компонент носит явно недавний характер и легко вычленяется. Для сравнительного анализа религии значение литовского и латвийского фольклора и искусства оказалось тем, что и роль балтийских языков в реконструкции «материнского языка» индоевропейцев.
Дохристианский слой оказался настолько древним, что он бесспорно восходит к доисторическим временам, по крайней мере к железному веку или, как в случае с отдельными элементами, даже к более ранним периодам. Поскольку христианские авторы хроник были иностранцами и не понимали местных языков, они описывали увиденное как предрассудки. Основным источником реконструкции древней балтийской религии остается фольклор, который великолепно дополняет отдельные зафиксированные исторические события и археологические находки.
«СВЯЩЕННЫЙ ДОМ» И «СВЯЩЕННОЕ СЕЛЕНИЕ» БАЛТОВ
Как и на всей территории Северной Европы, балтийская архитектура была исключительно деревянной. «Священные дома» и «священные деревни», известные по документам XIV века, не сохранились, поскольку на месте языческих святилищ в последующие века появились христианские церкви. Только в ходе раскопок 1955—1957 годов, проводившихся в Восточной Балтии, были обнаружены остатки нескольких деревянных храмов и огромные святилища.
Раскопки Третьякова, проведенные в поселении, расположенном к югу от Смоленска, позволяют говорить о том, что некоторые из укрепленных поселений не являлись постоянными местами проживания, а были святилищами. Открытые Третьяковым святилища датируются начиная с I и примерно до VI—VII веков, в некоторых из них удалось обнаружить несколько слоев один над другим с остатками деревянных храмов.
Очевидно, что они предшествовали «священным деревням», известным со времен ранней истории. Предположительно некоторые из «священных городов», расположенных в центре и на востоке Литвы, были важными религиозными центрами, в которых совершали обряды жители нескольких провинций.
Одно из практически полностью раскопанных святилищ находится на небольшом городище Тушемля в 50 км от Смоленска, к югу, оно расположено на речке с тем же названием, притоке Сожа. В нижнем слое, датируемом от V до IV века до н. э., обнаружено множество отверстий для столбов. Однако оказалось не просто реконструировать эти ранние строения, и мы не можем утверждать, являлось ли это поселение святилищем уже в раннем железном веке.
В слое, датируемом II—III веками, обнаружили следы круглого здания диаметром 6 метров с деревянными столбами, толщиной примерно 20 см. Внутри территории обнаружено большее количество отверстий для столбов, в середине открылась яма 50 см шириной и 70 см глубиной, скорее всего предназначавшаяся для размещения деревянного идола или алтаря. На этот слой накладывается другой культурный пласт, датируемый приблизительно VI—VII веками, с остатками другого круглого храма. Он расположен внутри огромной конструкции, покрывающей всю вершину городища, окруженной, в свою очередь, песчаным валом трехметровой высоты.
Небольшие деревянные прямоугольные похожие на комнату конструкции, граничащие одна с другой и содержащие каменные очаги, стоят по внутренней стороне бастиона. Внутреннее овальное строение, имеющее размеры 20 х 30 м, скорее всего, было покрыто общей крышей, покоившейся на двух рядах огромных столбов.
Пространство между внутренними и наружными рядами составляет 4,5 м. Столбы, возможно, завершались вертикальными выемками, позволявшими удерживать другие, горизонтальные. Дополнительные ямы и сожженные деревянные столбы между двумя рядами столбов указывают на существование внутренних стен.
Поскольку крыша не поддается исторической реконструкции, археолог полагает, что она была покрыта землей. В середине, на северной стороне, находилось подобие ворот. В круглом храме диаметром 5,5 м, расположенном с северо-западной стороны святилища, имелся свой собственный центр и огромная яма, все это говорит о том, что здесь был когда-то мощный деревянный столб.
В городище, расположенном в 12 км от Тушемли, обнаружено почти идентичное святилище. Здесь обнаружены более ранние культурные остатки, датирующиеся I веком, последние практически доходят до верхнего слоя. Здесь также найдены остатки круглого храма над более старыми. Храм диаметром 5 м был построен из вертикально стоящих обтесанных бревен, выпуклых с наружной стороны. Внутри храма обнаружили череп огромного медведя, явно упавший с огромного столба, расположенного в середине. Сегодня известно еще несколько святилищ подобного рода на территории Смоленска, Могилева и Минска.
Для чего служил деревянный столб, размещенный внутри храма? Он мог замещать бога или представлять собой просто подставку для звериных черепов или голов. До XX века в Литве сохранилось верование, что череп лошади или быка служит защитой против «дурного глаза», болезни человека или животных, ливня или других природных невзгод. Когда возникала угроза подобной опасности, череп поднимали на высокий шест. До недавнего времени в качестве украшения фронтонов служили лошадиные головы (конек на крыше), рога, фигурки козла, барана, петуха и других птиц.
Не приходится сомневаться в том, что все обряды совершали жрецы, произносившие молитвы. В ранних исторических источниках они упоминаются регулярно, под названиями «священные мужи», «авгуры» или «некроманты». В 1075 году писавший о куршах Адам из Бремена замечал: «Все их дома заполнены языческими предсказателями, прорицателями и колдунами, которые даже располагались в определенной иерархии. Следы оракулов видны во всех частях света, прежде всего у испанцев и греков».
К жрецам, которыми становились избиравшиеся народом старики, обладавшие специальными знаниями, относились с особым уважением. В источниках XVI века говорится, что их считали отмеченными богами, приравнивая к христианским епископам. В 1326 году Петр из Дуйсбурга писал, что в селении Ромува прусской провинции Надрува проживал могущественный знахарь по имени Крив, которого народ считал святым. Его влияние распространялось не только на Надруву, но и на всю Литву, Курляндию и Земгале.
Как единственный отмеченный в записях святой, Крив пользовался уважением правителей, знати и простых людей, его власть распространялась на все балтийские земли во время войн с Тевтонским орденом. Вряд ли такие могущественные жрецы могли существовать в ранние периоды, усилению их влияния в XIV веке, скорее всего, способствовала угроза вытеснения старой религии христианством. Среди балтийских народов не зафиксирована теократия (духовная власть), политическая власть находилась в руках правителей. Однако языческая религия оказалась универсальной и глубоко повлияла на все сферы жизни.
Обычай кремирования умерших сохранялся в течение длительного времени после введения христианства, он исчез только в результате ожесточенной борьбы, которую вели христианские миссионеры. До конца XIV века литовских правителей и герцогов продолжали хоронить с невероятной пышностью. Так, в 1377 году в лесах, расположенных на севере от Вильнюса, был кремирован Альгирдас вместе с 18 лошадьми. «Его кремировали с его лучшими лошадьми, одеждами, блиставшими золотыми накладками, опоясанного серебряным поясом и покрытого покрывалом, вытканным бисером и драгоценными камнями».
Похожим образом в 1382 году был похоронен брат Альгирдаса Кестутис: «О великолепии его похорон свидетельствовала и яма глубиной в рост человека, наполненная пеплом. Вместе с ним ушли в огонь лошади, одежда, оружие, а также его птицы и собаки».
Польский хронист Ян Длугош, написавший об этом событии в начале XV века, отметил, что литовцы устанавливали в священных гротах очаги, у каждого рода и дома были свои собственные места, где они кремировали своих родственников и ближайших друзей наряду с лошадьми, седлами и дорогой одеждой. Французский посланник Жильбер де Лануа, путешествовавший по Курляндии в 1483 году, отмечает, что среди куршей существовала группа, которая продолжала кремировать своих умерших в полном облачении и вместе с дорогими украшениями на погребальном костре, сложенном из дубовых бревен в ближайшем лесу.
Священные гроты, где совершались погребальные обряды, обычно располагались на горе или на возвышении, называемом Алка. В ходе раскопок там обнаружили огромные ямы и очаги, заполненные сожженным углем и пеплом, в котором найдены частицы животных и человеческих костей, мечи и сожженные украшения, инструменты и оружие.
Без письменных источников, которые могли бы дополнить то, что нам известно на основании раскопок кремационных могил в курганах или плоских погребениях, нам удалось выявить все, что сопровождало пышные похороны. Во время своего пребывания в землях пруссов (эстов), примерно около 880—890 годов, англосаксонский путешественник Вульфстан оставил весьма ценные наблюдения о сохранении тела умершего перед кремацией и о самом поребальном обряде. Приводим его описание полностью:
«Среди эстов существовал обычай, что когда кто-то умирал, то он лежал непогребенным в течение месяца или двух в окружении своих родственников. Правители и другие представители знати могли пролежать еще дольше, все зависело от степени их благосостояния, иногда погребение не совершалось в течение полугода, и все это время они продолжали лежать в своих домах.
В течение всего времени, что покойный находился в доме, там продолжали пить и исполнять разнообразные физические упражнения, вплоть до самого дня погребения. В этот день покойного переносили к погребальному костру, где делили оставшуюся после ежедневных распитий и игрищ собственность на пять или шесть, а иногда и на большее число частей, опять-таки все зависело от богатства усопшего.
После этого большую часть клали примерно в миле от города, затем помещали следующую часть, потом третью, и так до тех пор, пока вся собственность не выкладывалась на протяжении мили. Последнюю часть следовало разложить как можно ближе к тому месту, где находился усопший. После этого примерно в 5—6 милях от расположения собственности должны были собраться все мужчины, имевшие самых быстрых лошадей в стране. Эти мужчины и устремлялись вперед к собственности.
Именно тот, у кого были самые быстрые лошади, и приходил первым к самой большой доле, точно так же другой добегал до второй части, и так далее, пока всю собственность не разбирали. Когда последний забирал последнюю часть, которая находилась ближе всего к поселению, все отправлялись с добычей восвояси.
Из этого описания следует, что быстрые лошади ценились необычайно дорого. Когда вся собственность распределялась подобным образом, покойного выносили и кремировали вместе с его оружием и одеждой. Практически вся собственность умершего тратилась во время его пребывания в доме, и затем остаток делился на части, с тем чтобы любой мог взять его в собственность.
Среди эстов существовал обычай, чтобы люди любой национальности кремировались, и если находили непогребенные кости, то родные должны были заплатить за это. Эсты умели изготавливать лед, что позволяло замороженному умершему лежать достаточно долго и не разлагаться. Если кто-нибудь доставлял два сосуда с пивом или водой, то придумывали так, чтобы их заморозить, не важно, происходило ли дело летом или зимой».
Чтобы сохранить мертвые тела непогребенными в течение длительного времени, с ранней античности существовал особый обычай, скорее всего общий для всех народов индоевропейской группы. Нам известно, что скелеты из культур курганных горшечных погребений и катако'мбных могил до 2000 года и начала второго тысячелетия, обнаруженные к северу от Черного моря, часто оказывались расчлененными; это можно объяснить тем, что тела находились непогребенными в течение длительного времени. Об этом свидетельствуют и следы насекомых, питавшихся плотью, обнаруженные на человеческих костях в центральноевропейских погребениях бронзового века. В балтийских шгеменах различные способы сохранения и бальзамирования умерших были известны с глубокой древности.
Для затянувшихся погребальных тризн (балт. «шерменис» от serti — «кормить») забивали быков. Во многих деревнях исполнялись причитания {raudos), упоминаемые в письменных источниках начиная с XIII века, скорее всего, это была часть погребального ритуала в доисторические времена.
Даже во время войны балтам требовалось много дней, чтобы оплакать погибших и кремировать их. Так, в 1210 году, во время осады Риги орденом меченосцев, пришлось приостановить военные действия на три дня, чтобы оплакать и похоронить умерших. Мертвых оплакали и воздали им нужные почести, затем с ними простились соответствующим образом, чтобы они могли благополучно отправиться в царство мертвых и оставаться среди родителей, братьев, сестер и других родственников. Причитания неизменно запрещались христианскими миссионерами, плакальщиков преследовали. Но, несмотря на все действия, raudos сохранились вплоть до настоящего времени, таким образом сохранились и прекрасные лирические отрывки, и необычайно трогательная народная поэзия.
О смерти землевладельца полагалось немедленно сообщить его лошадям и скоту; когда умирал пасечник — его пчелам. Считали, что в противном случае животные и пчелы не выживут. Лошади не позволяли везти своего хозяина к месту погребения, иначе она могла умереть или заболеть.
Подобные верования сохранились в литовских деревнях до сих пор, в начале XX столетия они остаются свидетельством огромной привязанности, которая существовала между человеком и животным. В первые века нашей эры в Пруссии и Литве лошадей хоронили в положении стоя и в полной упряжи, как будто на них вот-вот собирались поехать. Рассказывая о прусской религии, в 1326 году Петр из Дуйсбурга четко зафиксировал, что нотанги — одно из крупнейших прусских племен — обычно умерших кремировали на спине лошади.
У некоторых захороненных живьем лошадей обнаружили связанные веревками ноги, их глаза были покрыты повязками, а висевшая на шее торба наполнена овсом. Петр из Дуйсбурга пишет, что перед кремацией лошадь следовало водить до тех пор, пока она не падала от усталости.
Как уже отмечалось, умершие воины и земледельцы поднимались на своих лошадях в небо, в обитель душ, и именно на лошадях обычно возвращались на землю, чтобы навестить свои семьи и посетить праздник умерших в октябре и в другие праздники. В записях XVII века упоминается, что во время праздника умерших кишки и шкуру лошади приносили на могилу, чтобы помочь мертвым вернуться на лошадях в дом хозяина.
Во времена продолжительных войн между тевтонцами и литовцами хронисты, описывавшие ужасные битвы и осады, происходившие в Литве, часто удивлялись тому, как охотно литовцы жертвовали собой. Самый поразительный случай произошел в 1336 году в замке Пиленай, стоявшем на реке Неман. Когда литовцы осознали, что больше не смогут сдерживать атаки тевтонцев, они разожгли огромный костер, бросили в него свое имущество и сокровища, убили жен и детей и затем попросили своего правителя Маргириса их обезглавить.
Во время той же самой осады пожилая женщина обезглавила топором 100 человек, охотно принявших смерть от ее руки. Затем, когда ворвались враги, она тем же топором разрубила свою голову пополам. Описавший эту сцену в своем стихотворном хронографе 1393—1394 годов историограф Виганд из Марбурга замечает: «Случившееся не вызывает удивления, поскольку все произошло в соответствии с их религией, и они легко относились к смерти».
Приведем и другой пример. После неудачной атаки, предпринятой литовцами в Эстонии в 1205 году, 50 жен павших воинов повесились. «Все произошедшее вполне естественно, — пишет Генрих Латвийский в «Ливонской хронике», —- поскольку они верили, что скоро воссоединятся со своими мужьями и станут жить вместе».
Согласно этим описаниям, многие общие могилы, которые встречаются на балтийской территории начиная с халколитического периода вплоть до первых веков нашей эры, появились в результате ритуального умерщвления или захоронения оставшихся в живых после смерти родственника: жены, мужа или детей. Когда умирал феодальный правитель или князь, за ним должны были последовать не только члены его семьи, но и слуги и любимые рабы.
После введения христианства последовал запрет на захоронение «вместе с умершим», но отголоски этого древнего обычая все же можно обнаружить в некоторых обрядах и народных песнях латышей и литовцев. Так, в конце похорон обрученной девушки или юноши погребальная церемония начинала больше походить на свадьбу: исполнялись свадебные песни, танцы. Всех живых и умерших участников одевали в одинаковые свадебные костюмы. Полагали, что умершие должны праздновать свадьбу вместе с живыми.
Даже в XX веке литовские девушки приносили венки из ржи —- символ чистоты — на могилу своего возлюбленного. Свадьба умершего не просто связана с верой в продолжение земной жизни после смерти, но также и с верованием, что умершие до брака мужчины и женщины, как и те, кто умер неестественной смертью, представляли опасность для живых, поскольку не прожили весь положенный им срок жизни. У балтийских народов в качестве названия дьявола или злого духа использовалось слово velnias, образованное от обозначения умершего, который возвращался и начинал угрожать живым.
Балтийские veles («заложные покойники») продолжали обычную деревенскую жизнь в «песчаной горе», «горе умерших», где у них были свои дома или комнаты, столы и стены, покрытые льняными покрывалами. У «горы умерших» были ворота, через которые туда входили, скамейки, на которых сидели. Упоминания об этом часто встречаются в описаниях загробной жизни в латвийской и литовской народной поэзии.
Ты мой дом, вечный дом.
Нету двери, нет окошка,
Нету двери выбежать.
Нет окошка выглянуть (27 547)
Вероятно, в дайнах сохранился образ древнего погребального кургана, деревянных помещений или каменных гробниц. Во многих отрывках из латвийских народных песен говорится о захоронении, расположенном на небольшой песчаной горе, где находится так много могил, что нет уже больше места для вновь прибывших. Скорее всего, в этом тексте имеются в виду общие погребения, относящиеся к бронзовому веку, где размещались сотни могил, или погребения периода железного века с рядом могил, принадлежащих одной семье.
Если место обитания умерших на «высокой песчаной горе», расположенной по соседству с деревней, отражает наиболее реалистическую сторону народных верований в жизнь после смерти, существовала и воображаемая «гора», или «крутая каменная гора», на которую предстояло взобраться мертвому. Поэтому умершим нужно было иметь крепкие ногти на руках или карабкаться с помощью когтей животных. На этой «крутой горе» проживает Dievas (Диевас, бог) и собираются умершие. И снова очевидна связь между жилищем бога и мертвых. Кроме того, из мифологических песен становится ясно, что целью являются не «гора» (образ неба), но то место, которое находится за горой.
Дорога к этому таинственному месту оказывалась долгой. Умершие могли скакать на лошадях по небу, подниматься вместе с дымом от огня или лететь как птицы по Млечному Пути, который на литовском языке означает «путь птиц», или отправиться на лодке по «пути солнца», плывя ночью по водам, перемещаясь на восток по морю, по рекам Даугаве или Неман. Там, где спит Солнце, где оно купает своих лошадей, появлялись другие боги, Диевас, бог грома, луны и божество моря. И где-то далеко, в том отдаленном месте находились серый камень и солнечное дерево или железный столб, а около столба — две лошади.
Перед нами представление о космическом дереве балтов, небесной оси. Явные переклички находим в индуистской, римской, славянской и немецкой мифологиях. В фольклоре обычно встречается дуб или береза с серебряными листьями, медными ветками и железными корнями. Иногда появляется огромная липа или яблоня. Они стоят на камне, в конце «пути солнца». Солнце вешает свой пояс на ветки, спит в кроне дерева, и, когда встает утром, дерево окрашивается в красный цвет.
«За горой, там, где солнце, живет моя матушка», — говорится в литовской песне. Путь умершего в обитель богов — это путешествие к краю видимого мира. Также говорят: «Он находится в обители вечности». Литовское слово clauses сохраняет значение таинственного обиталища и не может быть переведено словами «рай» или «небеса».
Уход тени умершего не означает, что нарушается его связь с живыми. Его животворящая сила, аналогичная древнегреческой рпеита или римской anima, не покидает землю. Она возрождается в деревьях, цветах, животных, птицах. Душа могла покинуть тело вместе с выдохом, при испарениях и тотчас найти приют в растениях, животных или птицах. Иногда она могла выпорхнуть прямо изо рта в форме бабочки, пчелы, мыши, жабы, змеи или вырасти изо рта юной девушки в форме лилии.
Чаще всего реинкарнация происходила в виде дерева: духи мужчин поселялись в дубах, березах и ясенях, женщин — в липе и ели. У балтийских народов сложились невероятно доверительные отношения со всеми названными деревьями. Дуб и липа стали главными деревьями, упоминаемыми в фольклоре. Когда рождался человек, ему посвящалось определенное дерево, выраставшее под действием тех же процессов, что и его человеческий двойник. Если дерево срубали, человек умирал.
Росшие на старых литовских кладбищах деревья никогда не рубили, поскольку в пословице говорилось, что если срубить дерево с могилы, то можно нанести вред усопшему. Поэтому и на кладбище не следовало косить траву. В пословице говорилось: «Из погребальной травы течет наша кровь».
Кроме растений, души умерших чаще всего поселялись в птицах, женские — в кукушке или утке, мужские — в соколе, голубе, вороне или петухе. Происходила также реинкарнация в волков, медведей, собак, лошадей и котов. В протестантских погребениях середины XIX века в прусской Литве (на территории Клайпеды) обнаружены деревянные погребальные плиты, напоминающие по форме жаб или других рептилий. Они соединяются с мотивами цветов и птиц, на другие погребальные памятники положены лошадиные головы.
Земля считалась Великой Матерью. Все были обязаны ей жизнью: люди, растения, животные. По-латышски она называлась Zemes mate— «мать-земля», в литовском — Zemyna, от zeme — «земля». Антропоморфический образ земли неопределен, но она предстает в виде земли, хранящей вечную тайну жизни. Ее назвали поэтично: «цветущая», «распускающая почки». Функции земли распределялись между отдельными низшими божествами леса, поля, камней, воды и животных, которые в латвийском фольклоре приобретали имена «матери лесов», «матери полей», «матери весны», «матери домашних животных».
Кардинал Оливер Схоластик, епископ Падерборнс-кий, в своем повествовании о Святой земле, написанном около 1220 года, так описывает обычаи балтов: «Они поклоняются лесным нимфам, лесным богиням, духам гор и низин, воды, полей и лесов. Они ожидают божественной помощи от девственных лесов, поэтому поклоняются источникам и деревьям, курганам и горам, большим камням и горным склонам, всему тому, что кажется им наделенным силой и властью».
Мужчина рождается из земли, дети появляются из источников, прудов, болот, деревьев или холмов. Еще в XVIII веке литовцы приносили дары матери-земле {Zemyna) после рождения ребенка. По утрам и вечерам следовало целовать землю. Подношения земле: мед, хлеб, зерно, травы или ржаной сноп — закапывали, раскладывали перед камнями, прикрепляли к деревьям или бросали в море, реки, озера и источники. Как следует из описаний XVIII века, в деревнях не было праздников, в которых бы не восхвалялась богиня земли — Zemyna.
Во время осеннего праздника в октябре кроме земли литовцы поклонялись божеству дома Zemepatis или Zemininkas, которого считали братом Zemyna. Домашнее божество появилось также у латышей под именем Dim-stipatis (от латыш, dimstis — «дом», «усадьба» и patis — «господин»). У латышей также есть Majas Kungs— «господин дома», «домовой».
Особое божество охраняло посевы, по-литовски Lau-kpatis (от laukas — «поле» и patis — «господин») или Lauksargis — «сторож полей» (от sargas — «охранитель»). Встречались также божества или духи цветов, листвы, травы и лугов, ржи, льна и конопляных полей. Дух зерна прятался во ржи или на других полях, где росло зерно. Верили, что он остается в последнем сжатом снопе. Обычно литовцы придавали этому снопу форму женщины. До наших дней он зовется rught boba — «ржаная баба». Сноп приносили в дом, ставили под иконами, в переднем углу, оказывали почести во время праздника урожая и хранили в доме до следующей жатвы.
Дух зерна у пруссов существовал в образе петуха, его называли Кигке (известен также как Curche в латинском тексте договора 1249 года между Тевтонским орденом и пруссами). Во время праздника урожая петуха приносили в жертву, а в поле ему оставляли немного зерна.
Деревья и цветы, гроты и леса, камни и холмики, воды наделялись чудесными животворящими силами. Полагали, что они благословляют человеческие существа, исцеляя болезни, охраняя от всяческих бед и даруя здоровье и плодовитость. Все рожденное землей любовно охранялось и защищалось; в письменных свидетельствах начиная с XI и вплоть до XV века постоянно говорится о глубоком уважении, проявляемом к гротам, деревьям и источникам.
«Невежды», то есть христиане, не допускались в священные леса или гроты (sacrosanctis sylvas). Никому не разрешалось рубить деревья в священных лесах, ловить рыбу в священных источниках или пахать землю на священных полях. Считалось, что они принадлежат Alka, Alkas или Elkas и являются запретными территориями.
В именах отражено, что девственная природа была неприкасаемой и защищаемой святыней: корень alk, elk соотносился с готским albs, др.-англ. ealb, др.-сакс. alab — «защищенный», «неуязвимый». В священном месте (Alkas) делались соответствующие приношения богам, имела место и кремация людей. Обычно в жертву приносили самцов животных: хряков и боровов, козлов, баранов, бычков, петухов. Об этом свидетельствуют раскопки и исторические записи. Там же путем обезглавливания и кремации балтийские язычники приносили в жертву богам своих врагов.
Поскольку в священных местах царила тишина, ряд священных гор и лесов в Восточной Пруссии и Литве получали имена с корнями гот, ram, которые означали «тихий». Одно из таких мест— священный холм Рам-бинас на северном берегу нижнего течения Немана, около Тильзита, — упоминается в письменных источниках начиная с XIV века. На плоском камне, лежавшем на вершине холма, с давних пор помещали свои обильные приношения те, кто стремился разбогатеть и получить хороший урожай на полях, а также новобрачные. Собранная на Rambynas вода охотно использовалась для питья и мытья. Леса и города назывались Romuva, Romainiai и также имели свои исторические традиции, восходящие к почитанию древних священных мест. В XIV веке в письменных источниках упоминается священный город Ромене (Romene) в Центральной Литве.
Кроме священных мест, почитали деревья, прежде всего дуб, лен, березу, клен, сосну и ель. Верили, что прежде всего старые, могущественные, с двойными стволами деревья обладают особенной целительной силой. Их нельзя было трогать, никто не осмеливался их рубить. Начиная с XIII века в письменных источниках упоминаются «священные дубы», посвященные богу Перкунасу, а «священные липы» — Laima (Лайме), богине судьбы, которой также приносили дары. Такие деревья окружали канавками или кругом из камней. Палка из ясеня, веточка можжевельника, бузины, ивы или южного дерева (artemisia) или любой зеленый сук рассматривались как действенное оружие против злых духов.
У лесов были свои богини и боги. Медейне (от medis — «дерево») — литовская богиня леса — упоминается уже в письменных источниках ХШ века. В источниках XVII и XVIII веков упоминается Гирайтис — мужской бог лесов. В литовском фольклоре известна «лесная мать» и «лесной отец», а также «мать кустарников». Особым земным божеством, жившим в зарослях бузины, считался Пушкайтис (Puskaitis), также являвшийся повелителем Барстукай (Barstukai) или Каукай (Kaukai) — добрых маленьких подземных человечков.
Если делались подношения Пушкайтису, то маленькие человечки приносили множество зерна и выполняли домашнюю работу. Во время специальных праздников для Барстукай оставляли в амбарах столы, заполненные хлебом, мясом, сыром и маслом. Считалось, что в полночь маленькие человечки приходили сюда поесть и попить. В свою очередь, за великодушное обращение с духами крестьяне вознаграждались обильным урожаем.
В песнях деревья и цветы описываются условно, но обязательно подчеркивается их особая роль, и в частности почек и крон, говорится об их жизнеспособности и плодовитости. «Выросла липа зеленая с прекрасными ветками и великолепной верхушкой». Говоря о дереве, всегда указывают, что оно высотой в три, семь или девять человеческих ростов. Дерево широко представлено в прикладном искусстве, как правило, его изображали в окружении парных человеческих фигур или голов животных мужского пола: лошадиных, бычьих, оленьих, козлиных, лебединых. В других случаях дерево окружалось солнцами, лунами и звездами или сидящими на нем птицами. В народных песнях у растений были золотые или серебряные листья, почки, главной птицей считался петух, предсказатель человеческой судьбы.
Символом Мирового дерева у балтийских народов считался деревянный столб, подпиравший крышу. Его вершину украшали изображениями небесных божеств: солнца, луны, звезд; подножие — охранявшими его жеребцами и змеями. До XX века подобные столбы, как и кресты с солнечной символикой на перекладинах, встречались в Литве перед усадьбами, в полях, около священных источников или в лесах. Их воздвигали в связи с женитьбой или болезнью, во время эпидемий или для получения хорошего урожая.
Хотя большая часть подобных сооружений имеет возраст не более 200 лет, об их существовании в дохристианские времена свидетельствуют исторические источники, где они описываются как приметы старой религии. Христианские епископы настраивали прихожан, чтобы те уничтожали столбы и кресты, перед которыми крестьяне оставляли дары и совершали языческие обряды.
Литовские столбы для подпорки крыш и кресты смогли избежать окончательного уничтожения, потому что люди начали прикреплять к ним некоторые христианские символы, постепенно их признала и сама католическая церковь. Тем не менее они остались свидетельствами дохристианской веры, равно как и яркими образцами литовского народного искусства; их символика и декоративные элементы свидетельствуют о прямых связях с искусством железного века.
Множество легенд связано с большими камнями, в которых обнаружены отверстия или «отпечатки ног». Просверлить дыру в камне — означало оплодотворить земную силу, которая обитала в нем. Скапливавшаяся в этих отверстиях дождевая вода приобретала магические свойства. До недавнего времени фиксировался обычай, когда возвращавшиеся с работ балтийские крестьянки останавливались около таких камней и омывали водой руки и ноги, чтобы подлечить свои болезни и раны. Обнаруживаемые на балтийской территории камни часто имели насечки с символами солнца и змей, подобные образцы встречаются повсеместно в Северной и Западной Европе начиная с бронзового века и в последующие времена.
Найденный в Литве в XIX веке огромный камень в виде бюста женщины наделялся магическими свойствами: мог вызвать беременность у считавшихся бесплодными женщин. Из описания 1836 года нам известно, что в Литве существовали каменные памятники, обычно высотой 6 футов, они были гладко обтесаны и окружены изгородью.
Традиционно подобные сооружения посвящались богиням, которые проводили свое время на камнях и пряли нити людских судеб. В 1605 году один из иезуитов сообщал о почитании камней на западе Литвы: «Мощные камни с плоскими поверхностями назывались богинями. Подобные камни покрывались соломой и почитались как защитники урожая и животных».
О почитании рек и озер свидетельствует широкое распространение в Литве и Латвии названий, содержащих литовский корень svent/as, svent/a и латышский svet/s, svet/a, означающий «божественный», «священный»: Свента, Свентойи, Свентупе, Свентэзерис и Света, Светэзерс. Также встречается множество рек, называемых Alkupe, Alkupis; некоторые из них считались священными и почитались еще в античности, им продолжали поклоняться и в последующие века. Никто не осмеливался осквернять воды, дающие жизнь, обладавшие и очистительными, и исцеляющими, и оплодотворяющими функциями. Считалось, что если полить землю священной водой, то цветы и деревья будут обильнее плодоносить. Поля окропляли святой водой для получения больших урожаев, домашних животных — чтобы защитить от болезней. Омовение чистой родниковой водой исцеляло глазные и кожные болезни.
В начале лета, во время летнего солнцестояния (в настоящее время — ночь Ивана Купалы), отправлялись поплавать в святых водах, чтобы оставаться здоровыми и молодыми. Также считалось, что молодые люди, вместе отметившие этот день, скоро поженятся. Священными считались те источники и ручьи, которые текли на запад, к солнцу.
Водяных духов представляли в виде прекрасных женщин с большой грудью, очень длинными золотыми волосами и рыбьим хвостом. Они были немыми. Те, кому посчастливилось увидеть их, вспоминали, что духи безмолвно смотрели на них, распускали свои мокрые волосы и прятали хвосты. В исторических записях упоминаются сохранившиеся и в фольклоре имена отдельных богов рек (лит. Упинис), озер (лит. Эзеринис) и морских бурь (лит. Бангпутис — «бог волн», который плавал по пустынному морю в лодке с золотым якорем).
У латышей была Юрас мате — мать моря. В XVI веке среди описаний прусских богов находим Аутримпа — бога морей и больших озер, Патримпа — бога рек и источников, Бардоятса — бога кораблей. Встречались и отдельные божества дождя — Литувонис, известный по источникам с XVI века. Божества вод требовали даров: например, речному богу Упинису приносили в жертву молочных поросят — считалось, что в противном случае вода не будет чистой и прозрачной.
Лауме — феи, представлявшиеся в образе обнаженных женщин с длинными волосами и большой грудью, обитали в лесах, где было много воды и встречались огромные скопления камней. Они постоянно сходились с людьми, испытывая материнские чувства, часто похищали младенцев или маленьких детей, одевая их в самые прекрасные одежды. Они могли быть как необычайно добродушными, так и необыкновенно вспыльчивыми, считалось также, что они не склонны к логическим поступкам. Лауме могли быстро работать, проворно ткали и стирали белье, но если кто-то сердил их, то мгновенно уничтожали сделанное.
Скорее всего, высшее место среди богинь (причем у всех балтийских народов) занимала Лайма — богиня судьбы. Она отвечала за счастье и несчастья людей, равно как и за продолжительность их жизни. Она определяла судьбы не только людей, но и жизнь растений и других существ. Ее имя неотделимо от понятия laime — «счастье». Судьба обычно появлялась в образе конкретного существа, но есть упоминания о трех или даже семи богинях, аналогичных греческим мойрам и немецким норнам.
В литовских песнях богиню обычно именовали двойным именем Лайма-Далия — «счастье» и «судьба». У латышей также была Декла, которая симпатизировала людям, заботилась о маленьких детях и горевала над родившимся ребенком, которому было суждено в жизни испытать несчастья. Хотя поведение Лаймы похоже на поведение обычного человека, она по своим функциям сходна с Диевасом, солнечным богом, и самим Солнцем.
Чтобы оплодотворить землю и дать ей животворящую силу, требовалось мужское начало, которое связывали с небом, где жизненная сила соединялась с противодействием злым духам. Считалось, что жизненная сила воплощалась в небесных телах (солнце, луне и звездах), а также в таких явлениях, как гром, молния, огонь и радуга; в самцах животных, таких, как олень, бык, жеребец, козел, баран, петух, лебедь и другие птицы; рептилии типа змей и жаб обладают огромным влиянием на развитие растений, животных и человека.
Божественная суть жизни и животворящих сил обусловливала персонификацию солнца, луны, утренних и дневных звезд, грома и яркого неба, побуждала к созданию образов небесных божеств. Животные мужского пола, птицы и рептилии из-за свойственной им сексуальной природы или способности предсказывать перемены в погоде и пробуждать природу весной тесно связывались с солнечными божествами.
Балтийский пантеон небесных божеств тесно соотносится со всеми другими божествами народов индоевропейской группы. К ним относится Диевас (протобалтий-ский Dievas) — бог сияющего неба, соотносимый со древнеиндийским Dyaus, греческим Зевсом, римским Деусом; бог грома — литовский Перкунас, латвийский Перконс, прусский Перконис. Именем и функциями он тесно соотносится со славянским Перуном, хеттским Перуна, древнеиндийским Парьяна, кельтским Герки-най равно как и со скандинавским Тором, немецким Доннаром и римским Юпитером (латинское название дуба, дерева Перуна,— guercus происходит от perkus). Сауле — солнце, тесно связано с ведическим Сурья и Савитар, древнегреческим Гелиосом и другими индоевропейскими солнечными богами, хотя балтийское божество Сауле женского рода. Лунный бог в литовском — Менуо, в латышском — Менесс; латышский Аусеклис, литовский Аушрине — утренняя звезда и богиня рассвета соотносилась с ведическим Ушас и его двойником — литовским Вакарине — вечерней звездой, причем оба олицетворяли планету Венеру. Среди небесных богов встречался также и божественный кузнец, называемый просто Калвис — «кузнец», или в уменьшительно-ласкательной форме — Калвелис, Калвайтис.
Самой значительной среди обожествляемых животных считалась лошадь, сопровождавшая Диеваса и Сауле. В мифологии лошадь (литовское «зиргас», латышское «зиргс») настолько часто соотносилась с солнцем, что иногда воспринималась как его символ. Следующим по значению был козел (литовское «озис»), сопровождающий бога грома, считавшийся символом мужской силы и предсказателем погоды.
Очевидны общие индоевропейские корни имен этих богов, у названных балтийских богов сохранились очень древние черты, проявившиеся в сохранении связей с небесными светилами и природными явлениями, такими, как небо, солнце, луна, звезды, гром. За исключением Диеваса и Перкунаса, антропоморфные образы богов не претерпели значительных изменений.
Имя бога Диеваса тесно связано с понятием неба. Литовские Диевас и латышский Диевс сохранили такое же содержание понятия, как и в санскрите. Этимология имени бога становится ясной, если обратиться к санскритскому глаголу dyut* — «сиять», «светить» и прилагательному deiyos*— «небесный». Диевас предстает в образе необычайно красивого человека, облаченного в серебряную мантию, в шляпе, его одежды украшены орнаментом, с саблей у пояса.
Несомненно, этот образ восходит к периоду позднего железного века и во многом схож с облачением балтийского правителя. Диевас появляется только вместе со своими лошадьми — одной, двумя, тремя, пятью, девятью или с большим количеством, в серебряной сбруе, с золотыми седлами и золотыми стременами. Его огромная огороженная усадьба напоминает замок, туда ведут три серебряные калитки, а за оградой находятся дом хозяина, дома работников, баня, а вокруг сад и лесные деревья.
Усадьба расположена на небе за каменной, серебряной, золотой или янтарной горой. С этой горы Диевас съезжает верхом на лошади, или в колеснице, или на санях из золота или меди, в руках у него золотые вожжи с золотыми кисточками на концах. Он очень медленно приближается к земле, необычайно осторожно — иначе может стряхнуть росу или сорвать с деревьев цветки, похожие на снежные шапки, или остановить рост побегов, или помешать работе сеятелей и пахарей. Он ускорял рост ржи и останавливал рост сорняков.
В латвийских мифологических песнях Диевас появлялся, сея рожь или ячмень из серебряного лукошка. Он охотится и варит пиво, охраняет урожай, способствует его увеличению. По своим функциям он тесно связан с Солнцем, Луной и Венерой. Кроме того, он управляет судьбами людей и порядком в мире. По его воле восходят Солнце и Луна, настает день.
Не велик Диевас росточком, Но велик разумением (33 652).
Вместе с Лаймой, богиней человеческой судьбы, он определяет продолжительность жизни и судьбу человека. Хотя Диевас наделялся большими полномочиями по сравнению с другими богами, его не рассматривали как высшего бога, управлявшего другими. В небесном пантеоне Диевас считался дружелюбным и демократичным божеством. Его усадьба и сыновья — по-латышски «Ди-ева дели» (дети Диеваса), по-литовски «Диево сунелитай» (сыновья Диеваса) — прежде всего тесно связывались с Сауле (Солнцем) и ее дочерьми, которые жили в замке с серебряными воротами, за горой, в долине, на краю моря.
Торопилась дочка Солнца
С золотыми грабельками.
Хочет сена нагрести
Коням божьих сыновей (33 837).
Антропоморфный образ Сауле расплывчат; каждое утро она поднимается над каменной или серебряной горой в колеснице с медными колесами, запряженной огненными лошадьми, которые в пути никогда не устают, никогда не потеют и никогда не отдыхают. Вечером она купает своих лошадей в море или отправляется на девяти колесницах, запряженных сотней лошадей, вниз, в яблоневый сад. Она также плавает в серебряной лодке или превращается в лодку и погружается в море.
Солнце всходит утром рано,
А заходит ввечеру,
Поутру нас греючи.
Ввечеру жалеючи (33 840).
Солнце в виде шара, погружающегося в море, живописно изображено как корона, или кольцо, или красное яблоко, падающее с дерева в воду. Упавшее «яблоко» заставляет Солнце плакать, а красные ягоды на горе — его слезы. По вечерам дочери Сауле моют кувшин в море и исчезают в воде. Дочери Сауле — это лучи солнца на рассвете и на закате, поэтому их можно связать с утренними и вечерними звездами.
Красной меди башмачки, Красной меди горка — Вышло солнце поплясать Раненько на зорьке (33 992).
Верили, что во время праздника летнего солнцестояния, 24 июня, восход Солнца следует приветствовать венком из сплетенного красного папоротника, оно пляшет «на серебряной горе в серебряных башмаках». В песнях Сауле «катится», «качается», «прыгает». В латышских песнях повторяется рефрен ligo — «качаться» или rota (от латышского rotat— «катиться», «подпрыгивать).
Эти травы — Яна травы,
В Янов вечер собраны.
Эти дети — Яна дети,
В прикладных произведениях искусства солнце изображается в виде сакты — кольца, колеса, круга, круга с лучами, розетки или незабудки, цветка-солнца (в литовском называемого саулите — «солнышко» или ратиляс — «колесо»).
Неиссякаемая жизненная сила солнца, постоянство его дневного пути, благотворное влияние на растения и людей всегда были источником вдохновения и становились темой бесчисленных текстов древней балтийской поэзии и балтийских произведений искусства. Весенний и летний дни равноденствия и солнцестояния (в настоящее время — Пасха и день Ивана Купалы) были праздниками радости, возрождения природы, где солнечная символика играла центральную роль. Жизнь земледельца неизменно сопровождалась обращениями к Солнцу на восходе и на закате, и все полевые работы полностью зависели от благословения Солнца. Обычно обращенную к Солнцу молитву произносили с непокрытой головой.
Менуо, или Менесс, — лунный бог — был тесно связан с Сауле. Как постоянное появление солнца, так и исчезновение луны и возрождение ее в форме молодого месяца означали благополучие, свет и здоровье. И в наши дни верят, что растения следует сажать во время новой или полной луны, поэтому именно к ней в первую очередь и следовало обращаться с молитвой.
Лунный бог (он был мужского пола) носил звездную мантию и ездил на серых лошадях. Он часто появлялся у звездных ворот замка Сауле, ухаживал за ее дочерьми (в латвийской мифологии) и даже женился на самой Сауле. Но со свойственной ему ветреностью влюбился в Аушрине (в переводе с литовского — «утренняя звезда»), тогда разгневанная Сауле и бог грома Перкунас разрубили его надвое (в литовской мифологии). Наконец он женился на носительнице лунного купола и, когда пересчитывал звезды, обнаружил, что все были на месте, кроме Аусеклиса (в переводе с латышского — «утренняя звезда»).
В прусской мифологии известен и другой бог света, который в письменных источниках XVI века именуется Свайстикс, а в современном латышском — Звайгздис (от звайгзде — «звезда»).
Небесного кузнеца Калвайтиса изображали с молотом у воды, или с кольцом на небе, или с Короной зари, серебряным поясом и золотыми стременами, выкованными для сыновей Диеваса. Считали, что каждое утро он ковал новое солнце («кольцо», «корону»). Когда он ковал в облаках, то кусочки серебра разлетались и падали вниз, в воду.
В балтийской мифологии Калвайтис, или Калвелис, соотносился с греческим Гефестом, скандинавским Велундом, финским Илмариненом. Молот его был необычайных размеров. Иероним из Праги, литовский миссионер, заметил в 1431 году, что литовцы почитали не только Солнце, но также и железный молот редкой величины. Полагали, что именно с его помощью удалось освободить Солнце из заключения.
Бог грома, властитель воздуха Перкунас, был решительным мужчиной с медной бородой и топором или молотом в руке. Он путешествовал по небу в огненной грохочущей двухколесной колеснице, запряженной одним или двумя козлами. Когда слышали гром и видели молнию, то говорили:
Едет Перкон издалека,
Громыхает за рекою.
Эй, скорее убирайте,
Что сушить повесили (33 702).
Замок Перкунаса находился на высокой горе (в небе). Бог был справедлив, но беспокоен и нетерпелив, он великий враг злых духов, дьяволов, выступает против любой несправедливости или недобрых людей. Он отыскивает дьявола и поражает его молнией, бросает свой топор или пускает стрелы в злодеев, мечет молнии в их дома. Перкунас не выносит лжецов, воров или эгоистичных и пустых людей. Дерево или камень, пораженные молнией, защищают от злых духов и помогают от болезней, прежде всего от зубной боли, лихорадки и икоты.
Бог гремит, бог гремит. Метит громом в крепкий дуб. Жар на землю сыплется (33 700).
Каменные стрелы Перкунаса обладают особой животворящей силой. И в наши дни их называют «пулями Перкунаса» (каменные или бронзовые топоры, боевые топоры в доисторические времена часто украшали зигзагами — символом молнии и кругами — символами солнца). Вплоть до исторических времен в качестве амулетов носили миниатюрные топорики из бронзы. Считали, что Перкунас также очищает землю от зимних духов. После того как первая весенняя гроза пробуждала землю, быстро начинала расти трава, прорастало зерно, деревья покрывались листвой.
Кроме лошади и козла, символами мужской, животворящей силы считались также бык, олень и лебедь. Безвредная змейка, уж (по-литовски — жалтис), играла важную роль в сексуальной сфере. Считалось добрым знаком, когда уж жил в доме, под кроватью, или в каком-нибудь уголке, или даже на почетном месте у стола. Верили, что он приносит счастье и процветание, усиливая плодородие земли, и способствует деторождению. Встреча с ужом означала свадьбу или прибавление в семействе.
В литовском фольклоре жалтис выступает и как посланец богов. Он любим Солнцем, убийство ужа приравнивалось к преступлению. «При виде мертвого ужа и Солнце плачет», — говорится в пословице. Обозначение в литовском «змеи» как gyvate (живате) указывает на связи со словами gyvybe, gyvata — «жизнь», «жизнеспособность». Другим мистическим, приносящим богатство существом, известным из ранних письменных источников, а также из фольклора, считается Айтварас (летающая ^мея). Иногда он имеет голову ужа и длинный хвост, который светится, когда Айтварас летит по воздуху. Иногда его представляют в виде золотого петуха.
Все балтийские народы имеют развитый и древний культ огня. Огню поклонялись и считали его бессмертным. На высоких горах и на речных берегах находились официальные племенные святилища, там горел огонь, охранявшийся жрецами. В каждом доме размещался священный очаг, где постоянно поддерживали огонь. Только раз в году, накануне праздника летнего солнцестояния, его символически гасили и затем снова разжигали.
Огонь по аналогии с Солнцем считался божеством, требующим жертв. Латыши называли пламя «матерью огня» {uguns mate), в Литве — Gagija (от глагола gaubti — «укрывать»), в Пруссии — Panike — маленьким огнем». Его «кормили» и тщательно оберегали, хозяйка дома укрывала на ночь угли в очаге. Огонь считали очистительным элементом и символом счастья. В одних мифах рассказывалось, что огонь был принесен на землю Перкунасом во время бури, в других — птицей, обычно ласточкой, которая сгорела, пока несла его людям.
Объем настоящего издания не позволяет более детально представить все, что зафиксировали христианские миссионеры в балтийских землях, или нарисовать более полную картину народных верований, которые оставались в фольклоре практически в том же самом виде, что и в ранний период ее бытования.
Надеюсь только, что даже из представленного нами краткого очерка читатель сможет составить общее представление об верованиях балтов, в которых сохранились основные вехи древней истории, которые тесно соотносятся с первыми известными религиями индоевропейских народов, прежде всего индоиранскими верованиями. Об этом свидетельствуют культ мертвых, погребальные обряды, попечение небесных божеств, таких, как Солнце, культы змеи, лошади, воды и огня. В то же время сохранилось и крестьянское представление о реальном мире и его разнообразном природном окружении, поддерживаемые глубоким благоговением человека перед всем живым: лесом, деревьями и цветами, — а также глубокой нерушимой связью с животными и птицами.
Рассматривая древнейшие верования балтов, мы исходили из того, что все древние религии воплощали единый взгляд на мир, существенная часть которого сохранилась и в памяти современных литовцев и латышей, продолжая вдохновлять поэтов, художников и музыкантов.
Мария Гимбутас
http://a-nomalia.narod.ru/CentrBalty/13.htm
Глава 8. Древнейшие верования балтов
Поскольку им [пруссам] не был известен [христианский! Бог, случилось так, что они поклонялись не единому Богу, а множеству существ, то есть солнцу, луне и звездам, грому, птицам и даже четвероногим животным, включая жаб. Они также обожествляли рощи, поля и воды. «Прусская хроника» Петра из Дуйсбурга, 1326
Удивительно, насколько дотошно первые миссионеры, оказавшиеся в балтийских землях, историографы Тевтонского ордена и хронисты более поздних времен зафиксировали свидетельства «неверия», замеченные ими в языческой религии: погребальные обряды, веру в возрождение после смерти, культ священных рощ, деревьев, полей, воды и огня. Они также писали о существовании множества богов и духов, кровавых жертвоприношениях и предсказаниях.
Тевтонский орден принес христианство на все земли от Пруссии до Латвии, но жившие на этой территории народы оказалось легче подчинить политически, чем духовно. Жители прусских деревень оставались язычниками (о чем свидетельствуют погребения) вплоть до XVII века, хотя официально они были крещены еще в XIII веке и соблюдение всех языческих обычаев и обрядов строго запрещалось.
Похожая ситуация сложилась и в Западной Латвии, присоединившейся к христианской церкви только в 1387 году, когда латвийский великий герцог Ягайло, сын Альгирдаса, женился на польской принцессе Ядвиге и стал королем Польши. Даже тогда, когда христианская вера проникла во дворцы знати и в города, сельчане оставались верными старой религии. Ситуация сохранялась на протяжении многих веков.
Обычаи, верования, символика народных песен и искусства литовцев и латышей удивительно пропитаны древностью. Христианский компонент носит явно недавний характер и легко вычленяется. Для сравнительного анализа религии значение литовского и латвийского фольклора и искусства оказалось тем, что и роль балтийских языков в реконструкции «материнского языка» индоевропейцев.
Дохристианский слой оказался настолько древним, что он бесспорно восходит к доисторическим временам, по крайней мере к железному веку или, как в случае с отдельными элементами, даже к более ранним периодам. Поскольку христианские авторы хроник были иностранцами и не понимали местных языков, они описывали увиденное как предрассудки. Основным источником реконструкции древней балтийской религии остается фольклор, который великолепно дополняет отдельные зафиксированные исторические события и археологические находки.
«СВЯЩЕННЫЙ ДОМ» И «СВЯЩЕННОЕ СЕЛЕНИЕ» БАЛТОВ
Как и на всей территории Северной Европы, балтийская архитектура была исключительно деревянной. «Священные дома» и «священные деревни», известные по документам XIV века, не сохранились, поскольку на месте языческих святилищ в последующие века появились христианские церкви. Только в ходе раскопок 1955—1957 годов, проводившихся в Восточной Балтии, были обнаружены остатки нескольких деревянных храмов и огромные святилища.
Раскопки Третьякова, проведенные в поселении, расположенном к югу от Смоленска, позволяют говорить о том, что некоторые из укрепленных поселений не являлись постоянными местами проживания, а были святилищами. Открытые Третьяковым святилища датируются начиная с I и примерно до VI—VII веков, в некоторых из них удалось обнаружить несколько слоев один над другим с остатками деревянных храмов.
Очевидно, что они предшествовали «священным деревням», известным со времен ранней истории. Предположительно некоторые из «священных городов», расположенных в центре и на востоке Литвы, были важными религиозными центрами, в которых совершали обряды жители нескольких провинций.
Одно из практически полностью раскопанных святилищ находится на небольшом городище Тушемля в 50 км от Смоленска, к югу, оно расположено на речке с тем же названием, притоке Сожа. В нижнем слое, датируемом от V до IV века до н. э., обнаружено множество отверстий для столбов. Однако оказалось не просто реконструировать эти ранние строения, и мы не можем утверждать, являлось ли это поселение святилищем уже в раннем железном веке.
В слое, датируемом II—III веками, обнаружили следы круглого здания диаметром 6 метров с деревянными столбами, толщиной примерно 20 см. Внутри территории обнаружено большее количество отверстий для столбов, в середине открылась яма 50 см шириной и 70 см глубиной, скорее всего предназначавшаяся для размещения деревянного идола или алтаря. На этот слой накладывается другой культурный пласт, датируемый приблизительно VI—VII веками, с остатками другого круглого храма. Он расположен внутри огромной конструкции, покрывающей всю вершину городища, окруженной, в свою очередь, песчаным валом трехметровой высоты.
Небольшие деревянные прямоугольные похожие на комнату конструкции, граничащие одна с другой и содержащие каменные очаги, стоят по внутренней стороне бастиона. Внутреннее овальное строение, имеющее размеры 20 х 30 м, скорее всего, было покрыто общей крышей, покоившейся на двух рядах огромных столбов.
Пространство между внутренними и наружными рядами составляет 4,5 м. Столбы, возможно, завершались вертикальными выемками, позволявшими удерживать другие, горизонтальные. Дополнительные ямы и сожженные деревянные столбы между двумя рядами столбов указывают на существование внутренних стен.
Поскольку крыша не поддается исторической реконструкции, археолог полагает, что она была покрыта землей. В середине, на северной стороне, находилось подобие ворот. В круглом храме диаметром 5,5 м, расположенном с северо-западной стороны святилища, имелся свой собственный центр и огромная яма, все это говорит о том, что здесь был когда-то мощный деревянный столб.
В городище, расположенном в 12 км от Тушемли, обнаружено почти идентичное святилище. Здесь обнаружены более ранние культурные остатки, датирующиеся I веком, последние практически доходят до верхнего слоя. Здесь также найдены остатки круглого храма над более старыми. Храм диаметром 5 м был построен из вертикально стоящих обтесанных бревен, выпуклых с наружной стороны. Внутри храма обнаружили череп огромного медведя, явно упавший с огромного столба, расположенного в середине. Сегодня известно еще несколько святилищ подобного рода на территории Смоленска, Могилева и Минска.
Для чего служил деревянный столб, размещенный внутри храма? Он мог замещать бога или представлять собой просто подставку для звериных черепов или голов. До XX века в Литве сохранилось верование, что череп лошади или быка служит защитой против «дурного глаза», болезни человека или животных, ливня или других природных невзгод. Когда возникала угроза подобной опасности, череп поднимали на высокий шест. До недавнего времени в качестве украшения фронтонов служили лошадиные головы (конек на крыше), рога, фигурки козла, барана, петуха и других птиц.
Не приходится сомневаться в том, что все обряды совершали жрецы, произносившие молитвы. В ранних исторических источниках они упоминаются регулярно, под названиями «священные мужи», «авгуры» или «некроманты». В 1075 году писавший о куршах Адам из Бремена замечал: «Все их дома заполнены языческими предсказателями, прорицателями и колдунами, которые даже располагались в определенной иерархии. Следы оракулов видны во всех частях света, прежде всего у испанцев и греков».
К жрецам, которыми становились избиравшиеся народом старики, обладавшие специальными знаниями, относились с особым уважением. В источниках XVI века говорится, что их считали отмеченными богами, приравнивая к христианским епископам. В 1326 году Петр из Дуйсбурга писал, что в селении Ромува прусской провинции Надрува проживал могущественный знахарь по имени Крив, которого народ считал святым. Его влияние распространялось не только на Надруву, но и на всю Литву, Курляндию и Земгале.
Как единственный отмеченный в записях святой, Крив пользовался уважением правителей, знати и простых людей, его власть распространялась на все балтийские земли во время войн с Тевтонским орденом. Вряд ли такие могущественные жрецы могли существовать в ранние периоды, усилению их влияния в XIV веке, скорее всего, способствовала угроза вытеснения старой религии христианством. Среди балтийских народов не зафиксирована теократия (духовная власть), политическая власть находилась в руках правителей. Однако языческая религия оказалась универсальной и глубоко повлияла на все сферы жизни.
Обычай кремирования умерших сохранялся в течение длительного времени после введения христианства, он исчез только в результате ожесточенной борьбы, которую вели христианские миссионеры. До конца XIV века литовских правителей и герцогов продолжали хоронить с невероятной пышностью. Так, в 1377 году в лесах, расположенных на севере от Вильнюса, был кремирован Альгирдас вместе с 18 лошадьми. «Его кремировали с его лучшими лошадьми, одеждами, блиставшими золотыми накладками, опоясанного серебряным поясом и покрытого покрывалом, вытканным бисером и драгоценными камнями».
Похожим образом в 1382 году был похоронен брат Альгирдаса Кестутис: «О великолепии его похорон свидетельствовала и яма глубиной в рост человека, наполненная пеплом. Вместе с ним ушли в огонь лошади, одежда, оружие, а также его птицы и собаки».
Польский хронист Ян Длугош, написавший об этом событии в начале XV века, отметил, что литовцы устанавливали в священных гротах очаги, у каждого рода и дома были свои собственные места, где они кремировали своих родственников и ближайших друзей наряду с лошадьми, седлами и дорогой одеждой. Французский посланник Жильбер де Лануа, путешествовавший по Курляндии в 1483 году, отмечает, что среди куршей существовала группа, которая продолжала кремировать своих умерших в полном облачении и вместе с дорогими украшениями на погребальном костре, сложенном из дубовых бревен в ближайшем лесу.
Священные гроты, где совершались погребальные обряды, обычно располагались на горе или на возвышении, называемом Алка. В ходе раскопок там обнаружили огромные ямы и очаги, заполненные сожженным углем и пеплом, в котором найдены частицы животных и человеческих костей, мечи и сожженные украшения, инструменты и оружие.
Без письменных источников, которые могли бы дополнить то, что нам известно на основании раскопок кремационных могил в курганах или плоских погребениях, нам удалось выявить все, что сопровождало пышные похороны. Во время своего пребывания в землях пруссов (эстов), примерно около 880—890 годов, англосаксонский путешественник Вульфстан оставил весьма ценные наблюдения о сохранении тела умершего перед кремацией и о самом поребальном обряде. Приводим его описание полностью:
«Среди эстов существовал обычай, что когда кто-то умирал, то он лежал непогребенным в течение месяца или двух в окружении своих родственников. Правители и другие представители знати могли пролежать еще дольше, все зависело от степени их благосостояния, иногда погребение не совершалось в течение полугода, и все это время они продолжали лежать в своих домах.
В течение всего времени, что покойный находился в доме, там продолжали пить и исполнять разнообразные физические упражнения, вплоть до самого дня погребения. В этот день покойного переносили к погребальному костру, где делили оставшуюся после ежедневных распитий и игрищ собственность на пять или шесть, а иногда и на большее число частей, опять-таки все зависело от богатства усопшего.
После этого большую часть клали примерно в миле от города, затем помещали следующую часть, потом третью, и так до тех пор, пока вся собственность не выкладывалась на протяжении мили. Последнюю часть следовало разложить как можно ближе к тому месту, где находился усопший. После этого примерно в 5—6 милях от расположения собственности должны были собраться все мужчины, имевшие самых быстрых лошадей в стране. Эти мужчины и устремлялись вперед к собственности.
Именно тот, у кого были самые быстрые лошади, и приходил первым к самой большой доле, точно так же другой добегал до второй части, и так далее, пока всю собственность не разбирали. Когда последний забирал последнюю часть, которая находилась ближе всего к поселению, все отправлялись с добычей восвояси.
Из этого описания следует, что быстрые лошади ценились необычайно дорого. Когда вся собственность распределялась подобным образом, покойного выносили и кремировали вместе с его оружием и одеждой. Практически вся собственность умершего тратилась во время его пребывания в доме, и затем остаток делился на части, с тем чтобы любой мог взять его в собственность.
Среди эстов существовал обычай, чтобы люди любой национальности кремировались, и если находили непогребенные кости, то родные должны были заплатить за это. Эсты умели изготавливать лед, что позволяло замороженному умершему лежать достаточно долго и не разлагаться. Если кто-нибудь доставлял два сосуда с пивом или водой, то придумывали так, чтобы их заморозить, не важно, происходило ли дело летом или зимой».
Чтобы сохранить мертвые тела непогребенными в течение длительного времени, с ранней античности существовал особый обычай, скорее всего общий для всех народов индоевропейской группы. Нам известно, что скелеты из культур курганных горшечных погребений и катако'мбных могил до 2000 года и начала второго тысячелетия, обнаруженные к северу от Черного моря, часто оказывались расчлененными; это можно объяснить тем, что тела находились непогребенными в течение длительного времени. Об этом свидетельствуют и следы насекомых, питавшихся плотью, обнаруженные на человеческих костях в центральноевропейских погребениях бронзового века. В балтийских шгеменах различные способы сохранения и бальзамирования умерших были известны с глубокой древности.
Для затянувшихся погребальных тризн (балт. «шерменис» от serti — «кормить») забивали быков. Во многих деревнях исполнялись причитания {raudos), упоминаемые в письменных источниках начиная с XIII века, скорее всего, это была часть погребального ритуала в доисторические времена.
Даже во время войны балтам требовалось много дней, чтобы оплакать погибших и кремировать их. Так, в 1210 году, во время осады Риги орденом меченосцев, пришлось приостановить военные действия на три дня, чтобы оплакать и похоронить умерших. Мертвых оплакали и воздали им нужные почести, затем с ними простились соответствующим образом, чтобы они могли благополучно отправиться в царство мертвых и оставаться среди родителей, братьев, сестер и других родственников. Причитания неизменно запрещались христианскими миссионерами, плакальщиков преследовали. Но, несмотря на все действия, raudos сохранились вплоть до настоящего времени, таким образом сохранились и прекрасные лирические отрывки, и необычайно трогательная народная поэзия.
О смерти землевладельца полагалось немедленно сообщить его лошадям и скоту; когда умирал пасечник — его пчелам. Считали, что в противном случае животные и пчелы не выживут. Лошади не позволяли везти своего хозяина к месту погребения, иначе она могла умереть или заболеть.
Подобные верования сохранились в литовских деревнях до сих пор, в начале XX столетия они остаются свидетельством огромной привязанности, которая существовала между человеком и животным. В первые века нашей эры в Пруссии и Литве лошадей хоронили в положении стоя и в полной упряжи, как будто на них вот-вот собирались поехать. Рассказывая о прусской религии, в 1326 году Петр из Дуйсбурга четко зафиксировал, что нотанги — одно из крупнейших прусских племен — обычно умерших кремировали на спине лошади.
У некоторых захороненных живьем лошадей обнаружили связанные веревками ноги, их глаза были покрыты повязками, а висевшая на шее торба наполнена овсом. Петр из Дуйсбурга пишет, что перед кремацией лошадь следовало водить до тех пор, пока она не падала от усталости.
Как уже отмечалось, умершие воины и земледельцы поднимались на своих лошадях в небо, в обитель душ, и именно на лошадях обычно возвращались на землю, чтобы навестить свои семьи и посетить праздник умерших в октябре и в другие праздники. В записях XVII века упоминается, что во время праздника умерших кишки и шкуру лошади приносили на могилу, чтобы помочь мертвым вернуться на лошадях в дом хозяина.
Во времена продолжительных войн между тевтонцами и литовцами хронисты, описывавшие ужасные битвы и осады, происходившие в Литве, часто удивлялись тому, как охотно литовцы жертвовали собой. Самый поразительный случай произошел в 1336 году в замке Пиленай, стоявшем на реке Неман. Когда литовцы осознали, что больше не смогут сдерживать атаки тевтонцев, они разожгли огромный костер, бросили в него свое имущество и сокровища, убили жен и детей и затем попросили своего правителя Маргириса их обезглавить.
Во время той же самой осады пожилая женщина обезглавила топором 100 человек, охотно принявших смерть от ее руки. Затем, когда ворвались враги, она тем же топором разрубила свою голову пополам. Описавший эту сцену в своем стихотворном хронографе 1393—1394 годов историограф Виганд из Марбурга замечает: «Случившееся не вызывает удивления, поскольку все произошло в соответствии с их религией, и они легко относились к смерти».
Приведем и другой пример. После неудачной атаки, предпринятой литовцами в Эстонии в 1205 году, 50 жен павших воинов повесились. «Все произошедшее вполне естественно, — пишет Генрих Латвийский в «Ливонской хронике», —- поскольку они верили, что скоро воссоединятся со своими мужьями и станут жить вместе».
Согласно этим описаниям, многие общие могилы, которые встречаются на балтийской территории начиная с халколитического периода вплоть до первых веков нашей эры, появились в результате ритуального умерщвления или захоронения оставшихся в живых после смерти родственника: жены, мужа или детей. Когда умирал феодальный правитель или князь, за ним должны были последовать не только члены его семьи, но и слуги и любимые рабы.
После введения христианства последовал запрет на захоронение «вместе с умершим», но отголоски этого древнего обычая все же можно обнаружить в некоторых обрядах и народных песнях латышей и литовцев. Так, в конце похорон обрученной девушки или юноши погребальная церемония начинала больше походить на свадьбу: исполнялись свадебные песни, танцы. Всех живых и умерших участников одевали в одинаковые свадебные костюмы. Полагали, что умершие должны праздновать свадьбу вместе с живыми.
Даже в XX веке литовские девушки приносили венки из ржи —- символ чистоты — на могилу своего возлюбленного. Свадьба умершего не просто связана с верой в продолжение земной жизни после смерти, но также и с верованием, что умершие до брака мужчины и женщины, как и те, кто умер неестественной смертью, представляли опасность для живых, поскольку не прожили весь положенный им срок жизни. У балтийских народов в качестве названия дьявола или злого духа использовалось слово velnias, образованное от обозначения умершего, который возвращался и начинал угрожать живым.
Балтийские veles («заложные покойники») продолжали обычную деревенскую жизнь в «песчаной горе», «горе умерших», где у них были свои дома или комнаты, столы и стены, покрытые льняными покрывалами. У «горы умерших» были ворота, через которые туда входили, скамейки, на которых сидели. Упоминания об этом часто встречаются в описаниях загробной жизни в латвийской и литовской народной поэзии.
Ты мой дом, вечный дом.
Нету двери, нет окошка,
Нету двери выбежать.
Нет окошка выглянуть (27 547)
Вероятно, в дайнах сохранился образ древнего погребального кургана, деревянных помещений или каменных гробниц. Во многих отрывках из латвийских народных песен говорится о захоронении, расположенном на небольшой песчаной горе, где находится так много могил, что нет уже больше места для вновь прибывших. Скорее всего, в этом тексте имеются в виду общие погребения, относящиеся к бронзовому веку, где размещались сотни могил, или погребения периода железного века с рядом могил, принадлежащих одной семье.
Если место обитания умерших на «высокой песчаной горе», расположенной по соседству с деревней, отражает наиболее реалистическую сторону народных верований в жизнь после смерти, существовала и воображаемая «гора», или «крутая каменная гора», на которую предстояло взобраться мертвому. Поэтому умершим нужно было иметь крепкие ногти на руках или карабкаться с помощью когтей животных. На этой «крутой горе» проживает Dievas (Диевас, бог) и собираются умершие. И снова очевидна связь между жилищем бога и мертвых. Кроме того, из мифологических песен становится ясно, что целью являются не «гора» (образ неба), но то место, которое находится за горой.
Дорога к этому таинственному месту оказывалась долгой. Умершие могли скакать на лошадях по небу, подниматься вместе с дымом от огня или лететь как птицы по Млечному Пути, который на литовском языке означает «путь птиц», или отправиться на лодке по «пути солнца», плывя ночью по водам, перемещаясь на восток по морю, по рекам Даугаве или Неман. Там, где спит Солнце, где оно купает своих лошадей, появлялись другие боги, Диевас, бог грома, луны и божество моря. И где-то далеко, в том отдаленном месте находились серый камень и солнечное дерево или железный столб, а около столба — две лошади.
Перед нами представление о космическом дереве балтов, небесной оси. Явные переклички находим в индуистской, римской, славянской и немецкой мифологиях. В фольклоре обычно встречается дуб или береза с серебряными листьями, медными ветками и железными корнями. Иногда появляется огромная липа или яблоня. Они стоят на камне, в конце «пути солнца». Солнце вешает свой пояс на ветки, спит в кроне дерева, и, когда встает утром, дерево окрашивается в красный цвет.
«За горой, там, где солнце, живет моя матушка», — говорится в литовской песне. Путь умершего в обитель богов — это путешествие к краю видимого мира. Также говорят: «Он находится в обители вечности». Литовское слово clauses сохраняет значение таинственного обиталища и не может быть переведено словами «рай» или «небеса».
Уход тени умершего не означает, что нарушается его связь с живыми. Его животворящая сила, аналогичная древнегреческой рпеита или римской anima, не покидает землю. Она возрождается в деревьях, цветах, животных, птицах. Душа могла покинуть тело вместе с выдохом, при испарениях и тотчас найти приют в растениях, животных или птицах. Иногда она могла выпорхнуть прямо изо рта в форме бабочки, пчелы, мыши, жабы, змеи или вырасти изо рта юной девушки в форме лилии.
Чаще всего реинкарнация происходила в виде дерева: духи мужчин поселялись в дубах, березах и ясенях, женщин — в липе и ели. У балтийских народов сложились невероятно доверительные отношения со всеми названными деревьями. Дуб и липа стали главными деревьями, упоминаемыми в фольклоре. Когда рождался человек, ему посвящалось определенное дерево, выраставшее под действием тех же процессов, что и его человеческий двойник. Если дерево срубали, человек умирал.
Росшие на старых литовских кладбищах деревья никогда не рубили, поскольку в пословице говорилось, что если срубить дерево с могилы, то можно нанести вред усопшему. Поэтому и на кладбище не следовало косить траву. В пословице говорилось: «Из погребальной травы течет наша кровь».
Кроме растений, души умерших чаще всего поселялись в птицах, женские — в кукушке или утке, мужские — в соколе, голубе, вороне или петухе. Происходила также реинкарнация в волков, медведей, собак, лошадей и котов. В протестантских погребениях середины XIX века в прусской Литве (на территории Клайпеды) обнаружены деревянные погребальные плиты, напоминающие по форме жаб или других рептилий. Они соединяются с мотивами цветов и птиц, на другие погребальные памятники положены лошадиные головы.
Земля считалась Великой Матерью. Все были обязаны ей жизнью: люди, растения, животные. По-латышски она называлась Zemes mate— «мать-земля», в литовском — Zemyna, от zeme — «земля». Антропоморфический образ земли неопределен, но она предстает в виде земли, хранящей вечную тайну жизни. Ее назвали поэтично: «цветущая», «распускающая почки». Функции земли распределялись между отдельными низшими божествами леса, поля, камней, воды и животных, которые в латвийском фольклоре приобретали имена «матери лесов», «матери полей», «матери весны», «матери домашних животных».
Кардинал Оливер Схоластик, епископ Падерборнс-кий, в своем повествовании о Святой земле, написанном около 1220 года, так описывает обычаи балтов: «Они поклоняются лесным нимфам, лесным богиням, духам гор и низин, воды, полей и лесов. Они ожидают божественной помощи от девственных лесов, поэтому поклоняются источникам и деревьям, курганам и горам, большим камням и горным склонам, всему тому, что кажется им наделенным силой и властью».
Мужчина рождается из земли, дети появляются из источников, прудов, болот, деревьев или холмов. Еще в XVIII веке литовцы приносили дары матери-земле {Zemyna) после рождения ребенка. По утрам и вечерам следовало целовать землю. Подношения земле: мед, хлеб, зерно, травы или ржаной сноп — закапывали, раскладывали перед камнями, прикрепляли к деревьям или бросали в море, реки, озера и источники. Как следует из описаний XVIII века, в деревнях не было праздников, в которых бы не восхвалялась богиня земли — Zemyna.
Во время осеннего праздника в октябре кроме земли литовцы поклонялись божеству дома Zemepatis или Zemininkas, которого считали братом Zemyna. Домашнее божество появилось также у латышей под именем Dim-stipatis (от латыш, dimstis — «дом», «усадьба» и patis — «господин»). У латышей также есть Majas Kungs— «господин дома», «домовой».
Особое божество охраняло посевы, по-литовски Lau-kpatis (от laukas — «поле» и patis — «господин») или Lauksargis — «сторож полей» (от sargas — «охранитель»). Встречались также божества или духи цветов, листвы, травы и лугов, ржи, льна и конопляных полей. Дух зерна прятался во ржи или на других полях, где росло зерно. Верили, что он остается в последнем сжатом снопе. Обычно литовцы придавали этому снопу форму женщины. До наших дней он зовется rught boba — «ржаная баба». Сноп приносили в дом, ставили под иконами, в переднем углу, оказывали почести во время праздника урожая и хранили в доме до следующей жатвы.
Дух зерна у пруссов существовал в образе петуха, его называли Кигке (известен также как Curche в латинском тексте договора 1249 года между Тевтонским орденом и пруссами). Во время праздника урожая петуха приносили в жертву, а в поле ему оставляли немного зерна.
Деревья и цветы, гроты и леса, камни и холмики, воды наделялись чудесными животворящими силами. Полагали, что они благословляют человеческие существа, исцеляя болезни, охраняя от всяческих бед и даруя здоровье и плодовитость. Все рожденное землей любовно охранялось и защищалось; в письменных свидетельствах начиная с XI и вплоть до XV века постоянно говорится о глубоком уважении, проявляемом к гротам, деревьям и источникам.
«Невежды», то есть христиане, не допускались в священные леса или гроты (sacrosanctis sylvas). Никому не разрешалось рубить деревья в священных лесах, ловить рыбу в священных источниках или пахать землю на священных полях. Считалось, что они принадлежат Alka, Alkas или Elkas и являются запретными территориями.
В именах отражено, что девственная природа была неприкасаемой и защищаемой святыней: корень alk, elk соотносился с готским albs, др.-англ. ealb, др.-сакс. alab — «защищенный», «неуязвимый». В священном месте (Alkas) делались соответствующие приношения богам, имела место и кремация людей. Обычно в жертву приносили самцов животных: хряков и боровов, козлов, баранов, бычков, петухов. Об этом свидетельствуют раскопки и исторические записи. Там же путем обезглавливания и кремации балтийские язычники приносили в жертву богам своих врагов.
Поскольку в священных местах царила тишина, ряд священных гор и лесов в Восточной Пруссии и Литве получали имена с корнями гот, ram, которые означали «тихий». Одно из таких мест— священный холм Рам-бинас на северном берегу нижнего течения Немана, около Тильзита, — упоминается в письменных источниках начиная с XIV века. На плоском камне, лежавшем на вершине холма, с давних пор помещали свои обильные приношения те, кто стремился разбогатеть и получить хороший урожай на полях, а также новобрачные. Собранная на Rambynas вода охотно использовалась для питья и мытья. Леса и города назывались Romuva, Romainiai и также имели свои исторические традиции, восходящие к почитанию древних священных мест. В XIV веке в письменных источниках упоминается священный город Ромене (Romene) в Центральной Литве.
Кроме священных мест, почитали деревья, прежде всего дуб, лен, березу, клен, сосну и ель. Верили, что прежде всего старые, могущественные, с двойными стволами деревья обладают особенной целительной силой. Их нельзя было трогать, никто не осмеливался их рубить. Начиная с XIII века в письменных источниках упоминаются «священные дубы», посвященные богу Перкунасу, а «священные липы» — Laima (Лайме), богине судьбы, которой также приносили дары. Такие деревья окружали канавками или кругом из камней. Палка из ясеня, веточка можжевельника, бузины, ивы или южного дерева (artemisia) или любой зеленый сук рассматривались как действенное оружие против злых духов.
У лесов были свои богини и боги. Медейне (от medis — «дерево») — литовская богиня леса — упоминается уже в письменных источниках ХШ века. В источниках XVII и XVIII веков упоминается Гирайтис — мужской бог лесов. В литовском фольклоре известна «лесная мать» и «лесной отец», а также «мать кустарников». Особым земным божеством, жившим в зарослях бузины, считался Пушкайтис (Puskaitis), также являвшийся повелителем Барстукай (Barstukai) или Каукай (Kaukai) — добрых маленьких подземных человечков.
Если делались подношения Пушкайтису, то маленькие человечки приносили множество зерна и выполняли домашнюю работу. Во время специальных праздников для Барстукай оставляли в амбарах столы, заполненные хлебом, мясом, сыром и маслом. Считалось, что в полночь маленькие человечки приходили сюда поесть и попить. В свою очередь, за великодушное обращение с духами крестьяне вознаграждались обильным урожаем.
В песнях деревья и цветы описываются условно, но обязательно подчеркивается их особая роль, и в частности почек и крон, говорится об их жизнеспособности и плодовитости. «Выросла липа зеленая с прекрасными ветками и великолепной верхушкой». Говоря о дереве, всегда указывают, что оно высотой в три, семь или девять человеческих ростов. Дерево широко представлено в прикладном искусстве, как правило, его изображали в окружении парных человеческих фигур или голов животных мужского пола: лошадиных, бычьих, оленьих, козлиных, лебединых. В других случаях дерево окружалось солнцами, лунами и звездами или сидящими на нем птицами. В народных песнях у растений были золотые или серебряные листья, почки, главной птицей считался петух, предсказатель человеческой судьбы.
Символом Мирового дерева у балтийских народов считался деревянный столб, подпиравший крышу. Его вершину украшали изображениями небесных божеств: солнца, луны, звезд; подножие — охранявшими его жеребцами и змеями. До XX века подобные столбы, как и кресты с солнечной символикой на перекладинах, встречались в Литве перед усадьбами, в полях, около священных источников или в лесах. Их воздвигали в связи с женитьбой или болезнью, во время эпидемий или для получения хорошего урожая.
Хотя большая часть подобных сооружений имеет возраст не более 200 лет, об их существовании в дохристианские времена свидетельствуют исторические источники, где они описываются как приметы старой религии. Христианские епископы настраивали прихожан, чтобы те уничтожали столбы и кресты, перед которыми крестьяне оставляли дары и совершали языческие обряды.
Литовские столбы для подпорки крыш и кресты смогли избежать окончательного уничтожения, потому что люди начали прикреплять к ним некоторые христианские символы, постепенно их признала и сама католическая церковь. Тем не менее они остались свидетельствами дохристианской веры, равно как и яркими образцами литовского народного искусства; их символика и декоративные элементы свидетельствуют о прямых связях с искусством железного века.
Множество легенд связано с большими камнями, в которых обнаружены отверстия или «отпечатки ног». Просверлить дыру в камне — означало оплодотворить земную силу, которая обитала в нем. Скапливавшаяся в этих отверстиях дождевая вода приобретала магические свойства. До недавнего времени фиксировался обычай, когда возвращавшиеся с работ балтийские крестьянки останавливались около таких камней и омывали водой руки и ноги, чтобы подлечить свои болезни и раны. Обнаруживаемые на балтийской территории камни часто имели насечки с символами солнца и змей, подобные образцы встречаются повсеместно в Северной и Западной Европе начиная с бронзового века и в последующие времена.
Найденный в Литве в XIX веке огромный камень в виде бюста женщины наделялся магическими свойствами: мог вызвать беременность у считавшихся бесплодными женщин. Из описания 1836 года нам известно, что в Литве существовали каменные памятники, обычно высотой 6 футов, они были гладко обтесаны и окружены изгородью.
Традиционно подобные сооружения посвящались богиням, которые проводили свое время на камнях и пряли нити людских судеб. В 1605 году один из иезуитов сообщал о почитании камней на западе Литвы: «Мощные камни с плоскими поверхностями назывались богинями. Подобные камни покрывались соломой и почитались как защитники урожая и животных».
О почитании рек и озер свидетельствует широкое распространение в Литве и Латвии названий, содержащих литовский корень svent/as, svent/a и латышский svet/s, svet/a, означающий «божественный», «священный»: Свента, Свентойи, Свентупе, Свентэзерис и Света, Светэзерс. Также встречается множество рек, называемых Alkupe, Alkupis; некоторые из них считались священными и почитались еще в античности, им продолжали поклоняться и в последующие века. Никто не осмеливался осквернять воды, дающие жизнь, обладавшие и очистительными, и исцеляющими, и оплодотворяющими функциями. Считалось, что если полить землю священной водой, то цветы и деревья будут обильнее плодоносить. Поля окропляли святой водой для получения больших урожаев, домашних животных — чтобы защитить от болезней. Омовение чистой родниковой водой исцеляло глазные и кожные болезни.
В начале лета, во время летнего солнцестояния (в настоящее время — ночь Ивана Купалы), отправлялись поплавать в святых водах, чтобы оставаться здоровыми и молодыми. Также считалось, что молодые люди, вместе отметившие этот день, скоро поженятся. Священными считались те источники и ручьи, которые текли на запад, к солнцу.
Водяных духов представляли в виде прекрасных женщин с большой грудью, очень длинными золотыми волосами и рыбьим хвостом. Они были немыми. Те, кому посчастливилось увидеть их, вспоминали, что духи безмолвно смотрели на них, распускали свои мокрые волосы и прятали хвосты. В исторических записях упоминаются сохранившиеся и в фольклоре имена отдельных богов рек (лит. Упинис), озер (лит. Эзеринис) и морских бурь (лит. Бангпутис — «бог волн», который плавал по пустынному морю в лодке с золотым якорем).
У латышей была Юрас мате — мать моря. В XVI веке среди описаний прусских богов находим Аутримпа — бога морей и больших озер, Патримпа — бога рек и источников, Бардоятса — бога кораблей. Встречались и отдельные божества дождя — Литувонис, известный по источникам с XVI века. Божества вод требовали даров: например, речному богу Упинису приносили в жертву молочных поросят — считалось, что в противном случае вода не будет чистой и прозрачной.
Лауме — феи, представлявшиеся в образе обнаженных женщин с длинными волосами и большой грудью, обитали в лесах, где было много воды и встречались огромные скопления камней. Они постоянно сходились с людьми, испытывая материнские чувства, часто похищали младенцев или маленьких детей, одевая их в самые прекрасные одежды. Они могли быть как необычайно добродушными, так и необыкновенно вспыльчивыми, считалось также, что они не склонны к логическим поступкам. Лауме могли быстро работать, проворно ткали и стирали белье, но если кто-то сердил их, то мгновенно уничтожали сделанное.
Скорее всего, высшее место среди богинь (причем у всех балтийских народов) занимала Лайма — богиня судьбы. Она отвечала за счастье и несчастья людей, равно как и за продолжительность их жизни. Она определяла судьбы не только людей, но и жизнь растений и других существ. Ее имя неотделимо от понятия laime — «счастье». Судьба обычно появлялась в образе конкретного существа, но есть упоминания о трех или даже семи богинях, аналогичных греческим мойрам и немецким норнам.
В литовских песнях богиню обычно именовали двойным именем Лайма-Далия — «счастье» и «судьба». У латышей также была Декла, которая симпатизировала людям, заботилась о маленьких детях и горевала над родившимся ребенком, которому было суждено в жизни испытать несчастья. Хотя поведение Лаймы похоже на поведение обычного человека, она по своим функциям сходна с Диевасом, солнечным богом, и самим Солнцем.
Чтобы оплодотворить землю и дать ей животворящую силу, требовалось мужское начало, которое связывали с небом, где жизненная сила соединялась с противодействием злым духам. Считалось, что жизненная сила воплощалась в небесных телах (солнце, луне и звездах), а также в таких явлениях, как гром, молния, огонь и радуга; в самцах животных, таких, как олень, бык, жеребец, козел, баран, петух, лебедь и другие птицы; рептилии типа змей и жаб обладают огромным влиянием на развитие растений, животных и человека.
Божественная суть жизни и животворящих сил обусловливала персонификацию солнца, луны, утренних и дневных звезд, грома и яркого неба, побуждала к созданию образов небесных божеств. Животные мужского пола, птицы и рептилии из-за свойственной им сексуальной природы или способности предсказывать перемены в погоде и пробуждать природу весной тесно связывались с солнечными божествами.
Балтийский пантеон небесных божеств тесно соотносится со всеми другими божествами народов индоевропейской группы. К ним относится Диевас (протобалтий-ский Dievas) — бог сияющего неба, соотносимый со древнеиндийским Dyaus, греческим Зевсом, римским Деусом; бог грома — литовский Перкунас, латвийский Перконс, прусский Перконис. Именем и функциями он тесно соотносится со славянским Перуном, хеттским Перуна, древнеиндийским Парьяна, кельтским Герки-най равно как и со скандинавским Тором, немецким Доннаром и римским Юпитером (латинское название дуба, дерева Перуна,— guercus происходит от perkus). Сауле — солнце, тесно связано с ведическим Сурья и Савитар, древнегреческим Гелиосом и другими индоевропейскими солнечными богами, хотя балтийское божество Сауле женского рода. Лунный бог в литовском — Менуо, в латышском — Менесс; латышский Аусеклис, литовский Аушрине — утренняя звезда и богиня рассвета соотносилась с ведическим Ушас и его двойником — литовским Вакарине — вечерней звездой, причем оба олицетворяли планету Венеру. Среди небесных богов встречался также и божественный кузнец, называемый просто Калвис — «кузнец», или в уменьшительно-ласкательной форме — Калвелис, Калвайтис.
Самой значительной среди обожествляемых животных считалась лошадь, сопровождавшая Диеваса и Сауле. В мифологии лошадь (литовское «зиргас», латышское «зиргс») настолько часто соотносилась с солнцем, что иногда воспринималась как его символ. Следующим по значению был козел (литовское «озис»), сопровождающий бога грома, считавшийся символом мужской силы и предсказателем погоды.
Очевидны общие индоевропейские корни имен этих богов, у названных балтийских богов сохранились очень древние черты, проявившиеся в сохранении связей с небесными светилами и природными явлениями, такими, как небо, солнце, луна, звезды, гром. За исключением Диеваса и Перкунаса, антропоморфные образы богов не претерпели значительных изменений.
Имя бога Диеваса тесно связано с понятием неба. Литовские Диевас и латышский Диевс сохранили такое же содержание понятия, как и в санскрите. Этимология имени бога становится ясной, если обратиться к санскритскому глаголу dyut* — «сиять», «светить» и прилагательному deiyos*— «небесный». Диевас предстает в образе необычайно красивого человека, облаченного в серебряную мантию, в шляпе, его одежды украшены орнаментом, с саблей у пояса.
Несомненно, этот образ восходит к периоду позднего железного века и во многом схож с облачением балтийского правителя. Диевас появляется только вместе со своими лошадьми — одной, двумя, тремя, пятью, девятью или с большим количеством, в серебряной сбруе, с золотыми седлами и золотыми стременами. Его огромная огороженная усадьба напоминает замок, туда ведут три серебряные калитки, а за оградой находятся дом хозяина, дома работников, баня, а вокруг сад и лесные деревья.
Усадьба расположена на небе за каменной, серебряной, золотой или янтарной горой. С этой горы Диевас съезжает верхом на лошади, или в колеснице, или на санях из золота или меди, в руках у него золотые вожжи с золотыми кисточками на концах. Он очень медленно приближается к земле, необычайно осторожно — иначе может стряхнуть росу или сорвать с деревьев цветки, похожие на снежные шапки, или остановить рост побегов, или помешать работе сеятелей и пахарей. Он ускорял рост ржи и останавливал рост сорняков.
В латвийских мифологических песнях Диевас появлялся, сея рожь или ячмень из серебряного лукошка. Он охотится и варит пиво, охраняет урожай, способствует его увеличению. По своим функциям он тесно связан с Солнцем, Луной и Венерой. Кроме того, он управляет судьбами людей и порядком в мире. По его воле восходят Солнце и Луна, настает день.
Не велик Диевас росточком, Но велик разумением (33 652).
Вместе с Лаймой, богиней человеческой судьбы, он определяет продолжительность жизни и судьбу человека. Хотя Диевас наделялся большими полномочиями по сравнению с другими богами, его не рассматривали как высшего бога, управлявшего другими. В небесном пантеоне Диевас считался дружелюбным и демократичным божеством. Его усадьба и сыновья — по-латышски «Ди-ева дели» (дети Диеваса), по-литовски «Диево сунелитай» (сыновья Диеваса) — прежде всего тесно связывались с Сауле (Солнцем) и ее дочерьми, которые жили в замке с серебряными воротами, за горой, в долине, на краю моря.
Торопилась дочка Солнца
С золотыми грабельками.
Хочет сена нагрести
Коням божьих сыновей (33 837).
Антропоморфный образ Сауле расплывчат; каждое утро она поднимается над каменной или серебряной горой в колеснице с медными колесами, запряженной огненными лошадьми, которые в пути никогда не устают, никогда не потеют и никогда не отдыхают. Вечером она купает своих лошадей в море или отправляется на девяти колесницах, запряженных сотней лошадей, вниз, в яблоневый сад. Она также плавает в серебряной лодке или превращается в лодку и погружается в море.
Солнце всходит утром рано,
А заходит ввечеру,
Поутру нас греючи.
Ввечеру жалеючи (33 840).
Солнце в виде шара, погружающегося в море, живописно изображено как корона, или кольцо, или красное яблоко, падающее с дерева в воду. Упавшее «яблоко» заставляет Солнце плакать, а красные ягоды на горе — его слезы. По вечерам дочери Сауле моют кувшин в море и исчезают в воде. Дочери Сауле — это лучи солнца на рассвете и на закате, поэтому их можно связать с утренними и вечерними звездами.
Красной меди башмачки, Красной меди горка — Вышло солнце поплясать Раненько на зорьке (33 992).
Верили, что во время праздника летнего солнцестояния, 24 июня, восход Солнца следует приветствовать венком из сплетенного красного папоротника, оно пляшет «на серебряной горе в серебряных башмаках». В песнях Сауле «катится», «качается», «прыгает». В латышских песнях повторяется рефрен ligo — «качаться» или rota (от латышского rotat— «катиться», «подпрыгивать).
Эти травы — Яна травы,
В Янов вечер собраны.
Эти дети — Яна дети,
В прикладных произведениях искусства солнце изображается в виде сакты — кольца, колеса, круга, круга с лучами, розетки или незабудки, цветка-солнца (в литовском называемого саулите — «солнышко» или ратиляс — «колесо»).
Неиссякаемая жизненная сила солнца, постоянство его дневного пути, благотворное влияние на растения и людей всегда были источником вдохновения и становились темой бесчисленных текстов древней балтийской поэзии и балтийских произведений искусства. Весенний и летний дни равноденствия и солнцестояния (в настоящее время — Пасха и день Ивана Купалы) были праздниками радости, возрождения природы, где солнечная символика играла центральную роль. Жизнь земледельца неизменно сопровождалась обращениями к Солнцу на восходе и на закате, и все полевые работы полностью зависели от благословения Солнца. Обычно обращенную к Солнцу молитву произносили с непокрытой головой.
Менуо, или Менесс, — лунный бог — был тесно связан с Сауле. Как постоянное появление солнца, так и исчезновение луны и возрождение ее в форме молодого месяца означали благополучие, свет и здоровье. И в наши дни верят, что растения следует сажать во время новой или полной луны, поэтому именно к ней в первую очередь и следовало обращаться с молитвой.
Лунный бог (он был мужского пола) носил звездную мантию и ездил на серых лошадях. Он часто появлялся у звездных ворот замка Сауле, ухаживал за ее дочерьми (в латвийской мифологии) и даже женился на самой Сауле. Но со свойственной ему ветреностью влюбился в Аушрине (в переводе с литовского — «утренняя звезда»), тогда разгневанная Сауле и бог грома Перкунас разрубили его надвое (в литовской мифологии). Наконец он женился на носительнице лунного купола и, когда пересчитывал звезды, обнаружил, что все были на месте, кроме Аусеклиса (в переводе с латышского — «утренняя звезда»).
В прусской мифологии известен и другой бог света, который в письменных источниках XVI века именуется Свайстикс, а в современном латышском — Звайгздис (от звайгзде — «звезда»).
Небесного кузнеца Калвайтиса изображали с молотом у воды, или с кольцом на небе, или с Короной зари, серебряным поясом и золотыми стременами, выкованными для сыновей Диеваса. Считали, что каждое утро он ковал новое солнце («кольцо», «корону»). Когда он ковал в облаках, то кусочки серебра разлетались и падали вниз, в воду.
В балтийской мифологии Калвайтис, или Калвелис, соотносился с греческим Гефестом, скандинавским Велундом, финским Илмариненом. Молот его был необычайных размеров. Иероним из Праги, литовский миссионер, заметил в 1431 году, что литовцы почитали не только Солнце, но также и железный молот редкой величины. Полагали, что именно с его помощью удалось освободить Солнце из заключения.
Бог грома, властитель воздуха Перкунас, был решительным мужчиной с медной бородой и топором или молотом в руке. Он путешествовал по небу в огненной грохочущей двухколесной колеснице, запряженной одним или двумя козлами. Когда слышали гром и видели молнию, то говорили:
Едет Перкон издалека,
Громыхает за рекою.
Эй, скорее убирайте,
Что сушить повесили (33 702).
Замок Перкунаса находился на высокой горе (в небе). Бог был справедлив, но беспокоен и нетерпелив, он великий враг злых духов, дьяволов, выступает против любой несправедливости или недобрых людей. Он отыскивает дьявола и поражает его молнией, бросает свой топор или пускает стрелы в злодеев, мечет молнии в их дома. Перкунас не выносит лжецов, воров или эгоистичных и пустых людей. Дерево или камень, пораженные молнией, защищают от злых духов и помогают от болезней, прежде всего от зубной боли, лихорадки и икоты.
Бог гремит, бог гремит. Метит громом в крепкий дуб. Жар на землю сыплется (33 700).
Каменные стрелы Перкунаса обладают особой животворящей силой. И в наши дни их называют «пулями Перкунаса» (каменные или бронзовые топоры, боевые топоры в доисторические времена часто украшали зигзагами — символом молнии и кругами — символами солнца). Вплоть до исторических времен в качестве амулетов носили миниатюрные топорики из бронзы. Считали, что Перкунас также очищает землю от зимних духов. После того как первая весенняя гроза пробуждала землю, быстро начинала расти трава, прорастало зерно, деревья покрывались листвой.
Кроме лошади и козла, символами мужской, животворящей силы считались также бык, олень и лебедь. Безвредная змейка, уж (по-литовски — жалтис), играла важную роль в сексуальной сфере. Считалось добрым знаком, когда уж жил в доме, под кроватью, или в каком-нибудь уголке, или даже на почетном месте у стола. Верили, что он приносит счастье и процветание, усиливая плодородие земли, и способствует деторождению. Встреча с ужом означала свадьбу или прибавление в семействе.
В литовском фольклоре жалтис выступает и как посланец богов. Он любим Солнцем, убийство ужа приравнивалось к преступлению. «При виде мертвого ужа и Солнце плачет», — говорится в пословице. Обозначение в литовском «змеи» как gyvate (живате) указывает на связи со словами gyvybe, gyvata — «жизнь», «жизнеспособность». Другим мистическим, приносящим богатство существом, известным из ранних письменных источников, а также из фольклора, считается Айтварас (летающая ^мея). Иногда он имеет голову ужа и длинный хвост, который светится, когда Айтварас летит по воздуху. Иногда его представляют в виде золотого петуха.
Все балтийские народы имеют развитый и древний культ огня. Огню поклонялись и считали его бессмертным. На высоких горах и на речных берегах находились официальные племенные святилища, там горел огонь, охранявшийся жрецами. В каждом доме размещался священный очаг, где постоянно поддерживали огонь. Только раз в году, накануне праздника летнего солнцестояния, его символически гасили и затем снова разжигали.
Огонь по аналогии с Солнцем считался божеством, требующим жертв. Латыши называли пламя «матерью огня» {uguns mate), в Литве — Gagija (от глагола gaubti — «укрывать»), в Пруссии — Panike — маленьким огнем». Его «кормили» и тщательно оберегали, хозяйка дома укрывала на ночь угли в очаге. Огонь считали очистительным элементом и символом счастья. В одних мифах рассказывалось, что огонь был принесен на землю Перкунасом во время бури, в других — птицей, обычно ласточкой, которая сгорела, пока несла его людям.
Объем настоящего издания не позволяет более детально представить все, что зафиксировали христианские миссионеры в балтийских землях, или нарисовать более полную картину народных верований, которые оставались в фольклоре практически в том же самом виде, что и в ранний период ее бытования.
Надеюсь только, что даже из представленного нами краткого очерка читатель сможет составить общее представление об верованиях балтов, в которых сохранились основные вехи древней истории, которые тесно соотносятся с первыми известными религиями индоевропейских народов, прежде всего индоиранскими верованиями. Об этом свидетельствуют культ мертвых, погребальные обряды, попечение небесных божеств, таких, как Солнце, культы змеи, лошади, воды и огня. В то же время сохранилось и крестьянское представление о реальном мире и его разнообразном природном окружении, поддерживаемые глубоким благоговением человека перед всем живым: лесом, деревьями и цветами, — а также глубокой нерушимой связью с животными и птицами.
Рассматривая древнейшие верования балтов, мы исходили из того, что все древние религии воплощали единый взгляд на мир, существенная часть которого сохранилась и в памяти современных литовцев и латышей, продолжая вдохновлять поэтов, художников и музыкантов.
Мария Гимбутас
http://a-nomalia.narod.ru/CentrBalty/12.htm
Глава 7. Балты на заре истории
За несколько столетий до того, как в письменных источниках появились сообщения о рождении Литовского государства и последующих войнах с тевтонскими рыцарями, балтийские племена наслаждались своим «золотым веком». Их земли сохраняли единство, развивалась экономика и торговля, процветали искусство и ремесла. Приморские племена, прежде всего курши, перешли к активным наступательным действиям против Скандинавских стран.
В этот период курши превратились в балтийских «викингов», они оказались самыми активными и богатыми из всех балтийских племен. Совершавшиеся в период правления норвежского короля Харальда Смелого (1045—1066) постоянные нападения на датчан и викингов, живших на западе, описаны С. Стурлусоном в книге «Круг земной».
В «Саге об Инглинде» Стурлусон пишет, что в 1049 году при короле Свейне и в 1051 году при короле Магнусе в датских церквах даже произносили специальную молитву: «О Всемогущий Господь, защити нас от куршей». Из хроник начала XIII века нам становится известно, что курши постоянно нападали на Данию и Швецию, разрушали поселения, увозили церковные колокола и другие предметы.
Следовало ожидать, что куршское оружие и украшения можно найти вдоль всего восточного Балтийского побережья вплоть до Дании. О том, что курши еще до начала войн с датчанами добирались до Готланда, свидетельствуют находки куршских булавок, фибул и мечей, датируемых началом X века. Подобные предметы находили в различных местах вдоль побережья Готланда. Некоторые представляют собой отдельные находки, другие встречаются в составе погребений.
В Хуглейфсе близ Сильте обнаружено женское погребение, в котором найдены типично
куршские украшения, включающие фибулу, сходную с той, что приведена на рисунке. Среди других находок на Готланде представлены булавки с треугольными головками или головками в виде арбалета, огромное количество которых найдено на западе Литвы, прежде всего вокруг Клайпеды и Кретинги, а также мечи. Трудно установить, были ли отдельные предметы просто импортированы или являлись следами куршской колонии в Готланде. Однако присутствие определенного количества куршей на острове очевидно.
Другие балтийские находки на Готланде, Оланде и в Центральной Швеции указывают на наличие торговых связей на протяжении X—XI веков. В Ботерсе, на Готланде, обнаружили фрагмент серебряного ожерелья с седловидным концом, такой тип украшения был широко распространен в центральной и восточной частях Литвы и Латвии. Их находили наряду с арабскими, византийскими, германскими и англосаксонскими монетами. Другое ожерелье того же типа обнаружили на Оланде.
С той или иной степенью интенсивности торговля и мелкие стычки между балтами и скандинавскими викингами продолжались в течение X—XI веков. Алчные викинги из Швеции, Дании и даже из Исландии нападали на богатые куршские поселения, но и сами страдали от набегов куршей, разорявших их земли. Обоюдные пиратские набеги уравновешивали силы сторон. Вот почему в источниках нет упоминаний о длительных военных действиях.
Подобные нападения совершались бандами мародеров численностью не более 30 человек, обычно нападавшие стремились не уходить далеко от побережья, обеспечивая тем самым пути для легкого отступления. Поэтому поселения на обоих берегах Балтийского моря располагались на значительном расстоянии от побережья. Почти все крупные куршские города и деревни размещались на расстоянии от 5 до 25 км от побережья.
Яркое изображение набегов викингов и жизни куршских землевладельцев начала X века содержится в исландской «Саге об Эгиле». Здесь подробно описано, как Торльф и Эгил совершали набеги в Куронию примерно около 925 года. Они перемежаются ярким описанием жизни куршского феодала. Мы читаем о поединках: стрельбе из лука, сражениях на мечах и копьях, об одеждах, набрасываемых на оружие врага, о том, как плененных врагов годами содержали в погребах (ямах) в течение многих лет или убивали после пыток.
Феодальные замки состояли из множества домов и амбаров, окруженных оборонительными валами и стенами. Дома строились из толстых бревен, жилые комнаты располагались на первом этаже, а лестница вела в чердачные помещения. Стены комнат обшивались деревянными панелями. Господин спал на специальном ложе, прислуга стелила себе постели на лавках. Обедали в «зале», возможно, самой большой комнате в помещении. Вот и все, что нам известно о куршах от скандинавских рассказчиков, о других фактах можно узнать из обследований погребений.
В настоящее время известно не менее 30 огромных захоронений, расположенных на западе Литвы и западе Латвии. В них обнаружены богатые погребальные атрибуты, встречается множество изделий из серебра, бронзы и железа. Опишем одну из могил феодала в захоронении, обнаруженном в Лаивиае около Кретинги на западе Литвы, датируемую примерно 1000 годом: кремированные кости обнаружены в выдолбленном из дерева гробу, явно предназначенном для мужчины, судя по величине; здесь же найдены прекрасная фибула, кожаный пояс, украшенный бронзовыми и янтарными бусинками, три копья, железный боевой топор с широким лезвием и топор с отверстием, железное кресало для высекания огня, серп, железный ключ, бронзовые весы, седло и железные фрагменты уздечки.
Тут же находятся несколько миниатюрных копий инструментов и оружия, возможно символизирующих обладание ими в ином мире или указывающих на принадлежность слугам и рабам. В женских могилах было найдено огромное количество бронзовых и серебряных украшений. На основании находок из погребений можно зрительно представить, как все эти предметы заполняли сундуки с сокровищами, хранившиеся в доме землевладельца.
Похожие, наполненные разнообразными предметами могилы также встречаются по всему побережью Балтики от Вислы, расположенной на юге, до Латвии и Эстонии на севере. Очевидно, это служило одной из причин того, почему скандинавы постоянно «шарили» вдоль западных балтийских берегов.
На существование торговых связей между куршами, пруссами, шведами и датчанами указывают находки в центрах торговли: Трусо — в устье реки Неман, Виска-утай — на Земланде и Гробине, близ Лиепае, и в устье Даугавы. Кроме торговли и набегов, скандинавские викинги выполняли и миссионерские функции, но скорее всего считали их второстепенным занятием, не накладывавшим никаких обязательств. Отмечено, что, стремясь завоевать расположение датского короля Свена Эстриксона (ум. 1076) один купец построил в земле куршей церковь и оставил в ней богатую утварь, но скоро она была заброшена и забыта.
УКРАШЕНИЯ, ИСКУССТВА И РЕМЕСЛА
В конце IX века культура куршей и других балтийских племен переживает период расцвета. Под влиянием искусства викингов в ней появляются новые мотивы, например изображения змей, голов животных. Однако основная масса украшений, инструментов или оружия представляет собой усовершенствования местных изделий более раннего периода или новые, исключительно балтийские формы. Особого совершенства балты достигли в геометрических орнаментах и ювелирных украшениях, отличавшихся большим разнообразием. Но верно и то, что во всех стилях наблюдалась преемственность начиная с «золотого века» (фото 68, 69).
Широкая популярность украшений в виде подвесок и цепочек привела к появлению огромных булавок и брошей. В богатых женских погребениях найдены булавки с треугольными и крестовидными головками и держатели для цепочек, покрытые серебром и украшенные голубыми бусинами. Обнаруженные в куршских землях головки булавок отличались невероятным разнообразием форм: имели крестовидные, дисковидные концы, спиралевидные головки, лепные или ромбовидные головки, украшенные мелким геометрическим орнаментом в виде треугольника с розеткой в середине (фото 56, 58).
Самые изящные булавки использовались для поддержки головных уборов женщин. Также обнаружен ряд бронзовых или серебряных ожерелий, переплетенные шейные кольца с плоскими перекрученными или седловидными концами, круглым или трехгранным концом — с одной стороны и орнаментированным плоским — с другой.
Некоторые шейные кольца изготовлялись из расплющенной проволоки, к которой прикреплялись треугольные или продолговатые подвески. Эти подвески считаются самыми характерными украшениями земгальских женщин. Шейные кольца с закругленными или седловидными концами встречаются на всей территории Литвы, Латвии и древней земле судовян.
Кроме бронзовых или посеребренных крестовидных фибул со ступенчатыми зубцами встречались гигантские крестообразные фибулы с концами в виде головок змеи и орнаментом в виде головок мака по обеим сторонам дужки. Их продолжали носить модницы вплоть до XI века.
После IX века получили распространение подковообразные фибулы, встречавшиеся во всей северной части Европы. Самые ранние датируются начиная с VII века, они имеют спиралевидные концы. В IX и X веках их форма отличается необычайным разнообразием: у одних концы утолщенные или расплющенные, на других — головки мака, животных, звезд, прямоугольные плоскости или восьмиугольные концы.
В погребениях мужчин и мальчиков от 10 до 20 фибул были прикреплены к льняным блузам, покрывая таким образом всю грудь, или к одежде по всей длине от шеи до колен. Отдельные разновидности фибул изготавливались из круглых или прямоугольных плашек, обычно лепных, с изображениями крестов, розеток или свастики.
Иногда на концах свастики изображали головки животных, напоминающие «звериный» узор викингов. Встречается широкое разнообразие форм браслетов, многие из них имели кайму и богато украшены геометрическими узорами. Для древней Пруссии и земли кур-шей, равно как и для племен прилегающих территорий, наиболее характерны украшения со стилизованными головками животных (очевидно, под влиянием викингов), но их окантовка выполнена исключительно в балтийском стиле: в виде линий с точками, образующих прямоугольники, кресты, круги, крошечные треугольники, ромбы или полоски. Мужские браслеты были широкими и массивными. На них мы находим тщательно выполненный геометрический узор в виде каймы из зигзагов и ромбов, имитирующих тканые узоры.
Бронзовое ожерелье
Рис. 52. Бронзовое ожерелье с плоскими перекрывающимися
концами и прикрепленными подвесками (X—XI вв.). Айзезаре близ
Сакстагалса, Латгалия
Похожие декоративные мотивы применялись и на сплющенных частях ожерелий, на фибулах, браслетах, поясах, рукоятках сабель, на копьях, на покрытых бронзой кожаных ножнах для ножей, на бронзовых уздечках. Большие по размеру поверхности членились горизонтальными или вертикальными полосами. Это можно увидеть, например, на бронзовой накладке кожаного футляра для ножей, традиционном для воина оружии в X и XI веках.
Нам неизвестно, когда появились эти высеченные, выгравированные или вычеканенные в бронзе или серебре мотивы, но одежда, тканые головные уборы и платки украшались именно бронзовыми плашками. Благодаря подобному декорированию практически без изменений сохранились некоторые тканные из четырех видов нити платки, концы которых завершаются переплетенной тесьмой.
Встречалось несколько вариантов отделки: либо изделия покрывали сплошным рядом прямоугольных плашек с несколькими рядами спиралей по краям, тут же прикрепляли подвески; в другом случае их украшали крошечными бронзовыми плашками, образующими множественные узоры в виде свастики, треугольников и тому подобных элементов.
Таким образом украшенные тканые платки составляли часть национального костюма земгальских и латгальских женщин. Он дополнялся кожаным поясом, украшенным круглыми, коническими или треугольными плашками из бронзы или посеребренного свинца, зигзаговидными, треугольными или ромбовидными лентами из бронзовых проволок. Иногда по обеим сторонам бронзовых или серебряных пряжек свешивались кисточки из бронзовых проволочек с янтарными бусинками на концах.
Подобные фрагменты одежды из льняных и шерстяных тканей указывают на разнообразную технику ткачества. Некоторые изделия изготавливались с применением четырех, а другие — трех рам основы. В последнем случае использовались, скорее всего, горизонтальные станки. В эти столетия изготавливались также пояса из переплетенных белых и красных шерстяных ниток. Они считаются предшественниками юостос — современных поясов, носимых как мужчинами, так и женщинами. Тесьма с особым балтийским орнаментом применялась для украшения подолов и краев рукавов. В могилах девочек-подростков X—XI веков часто находили приспособления для тканья поясов.
Женские и мужские костюмы последних веков доисторического периода реконструируются практически полностью. Хотя у каждого племени были свои детали и для отделки использовались местные специфические орнаменты, общий тип костюма был одинаковым во всем Балтийском регионе. Девушки продолжали покрывать головы шерстяной шапочкой, украшенной бронзовыми плашками и подвесками, женщины использовали головное покрывало, прикрепленное с помощью диадемы или булавки.
У льняных блузок был высокий закрытый ворот, сверху надевалось несколько рядов бронзовых или серебряных ожерелий со стеклянными или янтарными бусинками, бронзовыми спиралями или подвесками. Шерстяная юбка доходила до икры ноги, сверху надевали шерстяной фартук, нижняя часть которого украшалась рядами бронзовых спиралей, правда более коротких.
Платок, накидывавшийся на плечи, изготавливали из относительно толстой шерстяной материи. Спереди его застегивали с помощью массивной бронзовой или посеребренной фибулы или огромной булавкой, с одной или несколькими цепочками. На каждой руке носили от двух до шести браслетов.
Мужчины одевались в льняные блузы, укреплявшиеся булавками, шерстяные брюки, длинный шерстяной жилет, подпоясанный кожаным поясом, и шерстяную накидку, скреплявшуюся массивной фибулой. Чем богаче мужчина, тем более изысканным был его пояс, а вместо бронзы использовались серебряные украшения: ожерелья, фибулы, браслеты и кольца.
Одеяние воина дополняли прикрепленный к поясу нож в кожаных ножнах, украшенных бронзовыми или серебряными плашками, железное кресало и футляр для трута, а также шлем, щит, длинная железная сабля, копье, боевой топор, лук и стрелы с железными наконечниками, шпоры.
С держателей для цепочек или брошек свешивались треугольные или трапециевидные бронзовые пластинки, бубенчики, фигурки лошадей и водных птиц, пинцеты, расчески и зубы диких животных. Подобный набор подвесок позволяет предположить, что они использовались не только как украшения, но и в практических целях. Когда человек шел, все предметы позвякивали — считалось, отпугивая злых духов.
Наш краткий обзор предметов ювелирного и прикладного искусства не может быть завершен без упоминания об особом мастерстве, которым отличались украшения для лошадиной упряжи. В своем почитании этого животного балтов можно сравнить только со скифами. Ни в одной другой европейской стране, не входившей в индоевропейскую группу, лошадь не пользовалась таким большим уважением на протяжении веков.
Только в Литве XII—XIII веков находят специальные кладбища для погребения лошадей. Обычно там хоронили только верховых лошадей воинов (zirgas— от лит. zergti— «шагать»). Лошадь считали преданным другом воина, поэтому в полной упряжи ее хоронили вместе с хозяином.
Головная и седельная упряжь выполнялась из кожаных ремней, украшенных свинцовыми посеребренными пластинами с орнаментом из розеток, зигзагов и др. В ряде случаев сбруя украшалась изысканным набором золотых плашек с узором в виде головок животных и геометрических фигур. По обе стороны головы лошади или со лба свисали колокольчики или цепочки с бронзовыми или серебряными подвесками. Кожаные ремни соединялись круглыми или крестообразными вставками из бронзы с инкрустацией из посеребренного свинца или железа.
Удила и нащечные пластины обычно изготавливали из железа. У лошадей знатных людей нащечные пластины покрывали серебром и изгибали в барочном стиле, концы в форме стилизованных лошадиных голов украшали бронзовой инкрустацией или чеканкой. Попоны были с треугольными и ромбовидными плашками. Железные стремена обычно покрывали серебром; известны изделия XII века, украшенные стилизованными головами животных и растительными орнаментами. Украшали даже хвосты
лошадей
В начале исторического периода искусство и ремесла достигли особенных высот. Изделия из металла, кожи, стекла, янтаря, керамику изготавливали ремесленники, имевшие свои мастерские в больших городах, в замках феодалов и в деревнях. Только ткачество, прядение и вышивание оставались семейным делом, и именно в семьях, занимавших более высокое положение, скорее всего сохранялись собственные швеи, прядильщицы и ткачи, которые всегда могли выполнить требуемую работу.
Благодаря тому что примерно в X веке появился гончарный круг, вытеснивший древнюю ручную керамику, различия между изделиями отдельных племен стали постепенно стираться. Форма керамики унифицировалась, ее украшали волнистыми и горизонтальными линиями, иногда помечали клеймом мастера. К тому же времени мельничные жернова (подобные по принципу действия вращающимся ручным мельницам) заменили примитивные ручные мельницы.
ИЗМЕНЕНИЯ В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ
Технические усовершенствования заметны во всех областях жизни. Совершенствовались инструменты. Железные топоры приобрели широкие лезвия, что сразу же отразилось на качестве строительства домов и укреплений, скорости расчистки лесных территорий, которая осуществлялась быстрее, чем топорами с узкими лезвиями. Косы также удлинились, серпы стали более изящными, у некоторых появились зубцы на конце. Шире распространились железные лемеха. Где-то между IX—XII веками двупольное земледелие было заменено трехпольным, что подтверждается преобладанием в ряде поселений зимних зерновых культур над пшеницей и ячменем. Также часто сажали горошек и бобы. Среди обнаруженных костей домашних животных второе место по количеству занимают кости свиней.
СРЕДСТВА ДЕНЕЖНОГО ОБРАЩЕНИЯ И ТОРГОВЛЯ
До X века деньги не вытеснили обмена скотом, мехом, янтарем, серебром и другими предметами мены. Новые потребности увеличивавшегося населения, рост городов, новые торговые пути и многоступенчатый уровень торговли требовали введения более удобных форм расчета. Местные средства расчета, ходившие в обращении с X до начала XV века, — это удлиненные кусочки серебра весом 100 или 200 г с одной плоской стороной. Они характерны для Литвы на раннем историческом этапе и обнаружены в богатых погребениях наряду с серебряными украшениями или в огромных кладах.
При расчетах куски серебра и редких металлов взвешивали на небольших складных весах, представлявших собой два бронзовых диска, подвешенные к поперечине на бронзовых цепочках. Гири в форме брусочков разной величины помечали одним или пятью кружочками или треугольниками и одним крестом или крестом с кружочками между поперечинами. Весы и гири широко использовались в X и XII веках. Обычно их обнаруживают в богатых мужских погребениях.
В течение X—XII веков балты вели активную местную и международную торговлю с русскими, шведами и жителями восточной части Европы. О торговых маршрутах свидетельствуют многочисленные обширные клады, состоявшие из кусков литовского серебра, балтийских и привозных из Киевской Руси серебряных украшений, а также арабских, византийских, датских, шведских, немецких и англосаксонских монет. К ним же относятся найденные в могилах прусских феодалов мечи викингов и мечи ульфбетского типа, которые поставлялись из Рейнланда, русские шлемы.
Все территории близ Трусо (Эльбинг), на побережье Земланда, в устье Даугавы (на территории современной Риги) и эстонского побережья были связаны морскими маршрутами со шведскими торговыми центрами, расположенными в Висбю (Готланд) и в Бирке (Швеция).
Путь Даугава—Двина оказался важным связующим звеном между Скандинавией и восточной частью Европы, балтийскими землями, Русью и Византией. Вдоль ее берегов в изобилии встречаются арабские (куфические) серебряные дирхемы, византийские золотые, серебряные и медные монеты, англосаксонские серебряные динарии, шведские и датские монеты, балтийские кусочки серебра и серебряные ожерелья, русские украшения.
Очевидно, что это был один из оживленнейших торговых маршрутов. От верховьев Двины по континентальному водному пути отправлялись на север, в Новгород и Ладогу, на юг, в Киев и к Черному морю. Продукция из Киевской Руси достигала земель южных пруссов через Волынь, реки Припять и Буг. Другой важный торговый путь пролегал по реке Неман и ее притокам. На территории Каунаса и Вильнюса маршрут разветвлялся, вел в Земгалию, Латгалию, Псков и Новгород и через Восточную Литву в Полоцк, Смоленск и Новгород.
Среди товаров, направлявшихся в Западную Европу, теперь преобладал не янтарь, а меха. Сохранились живые описания Адама из Бремена 1075 года: «Они [пруссы] в изобилии имеют странные меха, в запахе которых гордость соединена со смертью. Но сами они придают им не больше внимания, чем отходам, хотя мы, верно это или нет, страстно жаждем обладать ими как символом достижения высшего счастья. Поэтому они отдают свои совершенно бесценные меха куницы за тканые одежды, называемые фалдоне».
ЗАМКИ, ПОМЕСТЬЯ, АДМИНИСТРАТИВНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ
Почти все раскопанные объекты, относящиеся к X— XIII векам, говорят о значительной перестройке и усилении укреплений. Бастионы, находящиеся со стороны поля или опоясывающие со всех сторон замок, стали необычайно высокими. Так, замок Импилтис около Кретинги, в земле куршей, был окружен валом, высота которого достигала 10 м, а ширина составляла почти 40 м.
Столь мощные бастионы, возвышающиеся над крутыми берегами протоки, реки или озера, выглядели как несокрушимая твердыня высотой более 30 м. По верху вала размещали деревянные укрепления: высокие стены, частоколы, башни и бревенчатые постройки с отвесными стенами с наружной стороны. В подобных постройках жили воины замкового гарнизона, те, кто ухаживали за животными и посевами.
По углам размещались деревянные или каменные башни. В центре или с одной возвышающейся стороны, выстроенной из камней или бревен, размещались замковые строения. Они были прямоугольными в плане, в основном деревянными, хотя иногда использовали камень и глину.
Время от времени замки сгорали, и их вновь отстраивали, в ходе раскопок обнаружили находящиеся друг над другом слои с остатками разрушенных строений, в некоторых случаях за несколько столетий образовалось десять или более таких слоев. В исторические времена на их месте возвели прочные кирпичные постройки, что сделало невозможным реконструкцию более ранних деревянных построек.
Земляные укрепления защищались с одной или с двух сторон реками и ручьями, озерами или болотами. Глубокие рвы заполнялись водой, отделяя замок от внешнего мира. Доступ к нему осуществлялся через единственные ворота с подъемным мостом и опускающейся решеткой, вмонтированной в прочную деревянную конструкцию, фланкированную небольшими башнями, или через длинный коридор, напоминающий туннель.
В замке Импилтис проход был выстроен из дубовых бревен, представлял собой туннель длиной 8 м, высотой 2 и шириной 3 м. В ходе раскопок в Апуоле обнаружили деревянные каркасы для колодца глубиной 2 м и размером 4,5 х 4 м. В некоторых укреплениях колодцы были постоянно заполнены водой, так что и жители современных деревень продолжали их использовать. Из исторических описаний нам известно, что даже во время длительных осад замков балтийские племена умудрялись выживать.
На территории каждого племени находилось несколько основных замков, окруженных примыкавшими к нему поселениями, кроме того, встречались и меньшие по величине замки, также расположенные в хорошо укрепленных земляных бастионах, окруженные меньшими по величине поселениями.
Наиболее значительными из раскопанных на вершинах холмов замков и поселений в Курляндии были Апуо-ле и Импилтис. Последний располагался рядом с поселением, вытянувшимся по крайней мере на 5 га. Замок Даугмале, расположенный на берегу реки Даугавы с примыкавшим к нему поселением, занимал территорию более чем 1 га; Тервете в Западной Земгале и Межотне на берегу реки Лиелупе, к юго-западу от Риги, был окружен городом протяженностью 1 км и огороженным еще одним, меньшим по площади земляным укреплением; замок Ерсика в Латгалии, на берегу верхней Даугавы, занимавший территорию 75000 кв. км с прилегающим к нему небольшим поселением величиной 750 х 200 м.
На территории того же самого племени обнаружили четыре других значимых земляных укрепления: Дигная, Асоте, Каугуру Пекас Калнс и Рунас Таниша Калнс. Другие замки были расположены в восточной части Литвы: городище в Неменчине близ Вильнюса, занимавшее площадь 2000 кв. м. Внутри укреплений обнаружены фундаменты прямоугольных домов, выстроенные из камня и глины. В Центральной Литве это замок Велю-она, расположенный на крутом берегу реки Неман, вместе с крепостным валом его стены возвышались до 33 м, внутренняя площадь составляла 1500 кв. м. Отмечаются также сотни других внушительных замков на горах, они стихийно раскапывались или практически сохранялись в первоначальном состоянии.
Самый большой и хорошо укрепленный замок с прилегавшим к нему поселением становился военным и административным центром расположившегося на данной территории племени. Как упоминалось выше, в источниках, относящихся к IX веку, в Курляндии обнаружено пять подобных «государств». В начале XIII столетия там уже существовало восемь «государств», или областей, в центре каждого из которых было по нескольку поселений. Похожие образцы отдельных округов встречаются и у других балтийских племен. Более могущественные феодальные владыки распространяли свою власть на три, четыре округа или более.
Такие владыки, или вожди, племен обладали самыми крупными замками. В самых ранних письменных источниках самый могущественный из всех властителей, управлявший огромной территорией племени, именовался «царем», «вождем» или «главой». Ему подчинялись правители менее могущественных округов.
Внутри племени доминировала строгая иерархическая система, такая же и внутри небольшой племенной группы. В хрониках перечислены имена глав племен и даже их подчиненных. Власть и землевладение передавались по наследству. Так, например, Виестарт, правитель Тервете в Западной Земгале, считался «герцогом» и «главным правителем», его власть распространялась на земли Западной Земгале.
Правителем области Беверина в Латгалии в начале XIII века был Таливалдис, который описывается как богатый человек, у которого было много серебра; его три сына также обладали значительным богатством, обширными земельными территориями. Иерархическая структура племени отражена в хронике Волыни, где рассказывается, как литовские князья, их было 21, собрались, чтобы подписать договор 1219 года между Литвой и Галицко-Владимирской Русью.
Из собравшихся пятеро оказались самыми могущественными, они были великими «герцогами», остальные шестнадцать не занимали столь высокого положения. Отсюда можно сделать вывод, что в то время Литва управлялась конфедерацией самых могущественных вождей. Вполне вероятно, что такая система управления существовала и в более ранние времена.
Традиционно в феодальных государствах правители вели многочисленные войны. Власть переходила от одного к другому, и практически не шла речь о стабильности. Так, Вульфстан свидетельствовал о том, что было «очень много войн» между пруссами в конце IX века, и из хроник XIII века нам также известно о многочисленных сражениях между правителями Земгале, Латгале и Литвы.
Данный тип феодализма и правления наблюдался до тех пор, пока балты продолжали соседствовать с теми, чье общественное устройство и система управления основывались на тех же самых принципах. Ситуация сохранялась приблизительно в течение тысячелетия. Она изменилась только в 1226—1230 годах, когда на восточной границе их владений появился Тевтонский орден — жестокий и сильный враг, поддерживаемый всей Европой.
В течение XIII века пруссы уступили. Однако, объединившись под общим командованием, литовцы не только выжили и остановили вторжение тевтонцев, но даже расширили свои государственные границы в западной части. Миндаугас, один из тех пяти влиятельных вождей Литвы, который упоминался в связи с договором 1219 года, сумел внутренними войнами и благодаря семейным отношениям распространить свое влияние на большую часть Литвы между 1236-м и 1248 годами. Вскоре после коронования он основал Литовское государство.
ТЕВТОНСКИЙ ОРДЕН
Орден тевтонских рыцарей представлял собой монашескую и военную организацию, он был основан в Палестине во время Крестовых походов. Вытесненные с Ближнего Востока, тевтоны устремились в Европу и осели в районе нижней Вислы (1226—1230). Орден тотчас начал поддерживать военные действия немецкой колонии в Латвии, обосновавшейся в Риге еще в середине XII века.
Тевтоны стремились прежде всего создать немецкое государство на западных территориях Балтии. В этой войне использовались христианские лозунги, шла борьба против последних «язычников», живших в Европе, или, как их называли, «северных сарацин». Так что орден легко привлекал на свою сторону искателей приключений и наживы со всей Европы: стремившихся обогатиться королей, князей и рыцарей вместе с их армиями, — чтобы они сражались ради осуществления целей ордена.
В XIII веке рыцари напали на прусские земли с запада и на территории, где проживали курши, земгалы, шелоняне, латгалы и эсты, — со стороны Рижского залива. Курши были покорены в 1267 году, пруссы сопротивлялись кровавым нападениям тевтонов почти шестьдесят лет, с 1231-го по 1288 год. Разделенные на множество небольших княжеств и не способные организоваться в объединенную армию, куда собралось бы все население, пруссы так и не смогли выдержать удары растущей по численности армии противника. К концу XIII века вся территория прусских племен была занята тевтонскими замками, превосходившими по величине те, что строились пруссами.
«Священная война» (если пользоваться известным термином, поскольку речь шла об убийстве множества людей и полном разрушении и выжигании деревень) началась в низовьях Вислы. К 1237—1239 годам Памеде и Пагуде уже находились под игом ордена. Затем тевтонцы устремились к заливу Фришес-Хаф и к 1240 году нанесли поражение объединившимся вместе бартам, нотангам и вармийцам.
Восстание пруссов в 1242 году на некоторое время ослабило влияние тевтонцев, но к 1260 году почти все восточные и западные прусские провинции были завоеваны. В 1260 году началось другое восстание, которое было подавлено с невероятной жестокостью. Почти все надрувяне были зарублены, а их земли превращены в пустыню. Последними в результате продолжительных войн пали поляки (в Мазурии), а в последней четверти XIII века тевтонцы захватили земли судовян.
После потери почти двух третьих прусской территории на юге вследствие русских и польских военных действий до XIII века и огромных людских потерь в боях с тевтонцами осталось только порядка 170 000 исконных пруссов. На Земландском полуострове, ранее густо населенном, их число снизилось до 22 000 человек.
Тотчас началась колонизация и германизация прусских земель. К 1400 году Тевтонский орден похвалялся тем, что захватил 54 города, 890 деревень и 19 000 хуторов для новых колонистов. Во время войн были уничтожены прусское высшее сословие и руководители, остальные приняли крещение и подчинились ордену. Чтобы упрочить свое положение и получить определенный социальный статус, им в конце концов пришлось принять немецкие обычаи и выучить язык.
Низший и средний классы лишились своих привилегий, крестьяне попали в крепостную зависимость. Именно эти слои общества и сохранили язык и обычаи пруссов, на прусском языке говорили еще в течение последующих 400 лет. Восточные провинции быстрее германизировались, чем Земландский полуостров, где исконное население продолжало жить отдельными группами.
Из опубликованного в XVI веке катехизиса следует, что не все понимали немецкий язык. Известно, что к началу XVII века проповеди читались с помощью переводчика, но прусский язык к концу века доживал свои последние годы. На нем продолжали говорить только пожилые люди.
СОПРОТИВЛЕНИЕ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА
XIII век оказался самым сложным периодом в истории балтов. Если бы в этом столетии не произошла консолидация Литовского государства под искусным руководством Миндаугаса, тевтонцы распространились бы на восток и легко поглотили все остальные балтийские племена. Начав строить свои замки на реке Неман, тевтонцы сразу же столкнулись с хорошо организованным сопротивлением со стороны литовцев. На протяжении XIV и до начала XVI века в Принеманье не утихала ожесточенная борьба между германцами и литовцами.
В 1236 году при Шяуляе северная часть войск Тевтонского ордена потерпела поражение от литовского князя Миндаугаса. Благодаря умелому и энергичному руководству Гедиминаса (1316—1341), Альгирдаса (1345—1377) и его героического брата Кястутиса (умер в 1382 году, сражаясь против тевтонцев) Литва сложилась в мощное государство и не покорилась, несмотря на угрозы со стороны германцев.
Начиная с XIII века центральная власть в Восточной Европе оказалась связанной с растущим Литовским государством. Литва начала стремительно расширяться на запад и юг, захватывая русские и украинские земли, продвигаясь к Тартарии и Черному морю. В период между 1200-м и 1263 годами литовцы нападали на русских 75 раз.
Литовские всадники завоевывали славянские земли. Гедиминас занял почти всю Белоруссию и Северо-Восточную Украину (Волынь). Альгирдас, сын Гедиминаса, в 1362 году одержал победу около Голубых Вод в Подолии и отсюда занял почти весь бассейн Днепра и Днестра. Позже Витовт Великий (1392—1460), самый могущественный из всех правителей Литвы, овладел бассейнами Донца и Оки, окружавших Москву с востока и юга, превратив эту территорию в часть Литовского государства.
Экспансия была направлена на земли, которыми в доисторический период владели литовцы и другие западные балтийские племена. В период расцвета (1362— 1569) империя занимала территорию в 350 000 кв. миль. Могущественное государство сыграло свою роль как оборонительный форпост для Восточной Европы, сумев уберечь и свои, и ранее захваченные земли.
Однако русские территории не подверглись «литови-зации». Уже с начала XVI века Литва начала терять свои западные провинции, расположенные на верхней Волге, Оке и Доне, отдавая их русским. Растущая угроза со стороны Москвы заставила Литву в 1569 году заключить политический договор с Польшей и уступить ей свои украинские земли.
Ливонией (современная Латвия и Южная Эстония) стали совместно владеть Литва и Польша. В течение последующих столетий Литва и то, чему было суждено стать Латвией, не смогли ни сохранить свою власть, ни вернуть утраченные территории. Когда в 1918 году они возникли как независимые государства, пробыв под властью царской России и Германии в течение 123 лет (с 1795-го по 1918 год), то Литва и Латвия занимали самую меньшую этнографическую территорию, на которой когда-либо существовали балтийскоговорящие народы.
http://a-nomalia.narod.ru/CentrBalty/12.htm
Глава 7. Балты на заре истории
За несколько столетий до того, как в письменных источниках появились сообщения о рождении Литовского государства и последующих войнах с тевтонскими рыцарями, балтийские племена наслаждались своим «золотым веком». Их земли сохраняли единство, развивалась экономика и торговля, процветали искусство и ремесла. Приморские племена, прежде всего курши, перешли к активным наступательным действиям против Скандинавских стран.
В этот период курши превратились в балтийских «викингов», они оказались самыми активными и богатыми из всех балтийских племен. Совершавшиеся в период правления норвежского короля Харальда Смелого (1045—1066) постоянные нападения на датчан и викингов, живших на западе, описаны С. Стурлусоном в книге «Круг земной».
В «Саге об Инглинде» Стурлусон пишет, что в 1049 году при короле Свейне и в 1051 году при короле Магнусе в датских церквах даже произносили специальную молитву: «О Всемогущий Господь, защити нас от куршей». Из хроник начала XIII века нам становится известно, что курши постоянно нападали на Данию и Швецию, разрушали поселения, увозили церковные колокола и другие предметы.
Следовало ожидать, что куршское оружие и украшения можно найти вдоль всего восточного Балтийского побережья вплоть до Дании. О том, что курши еще до начала войн с датчанами добирались до Готланда, свидетельствуют находки куршских булавок, фибул и мечей, датируемых началом X века. Подобные предметы находили в различных местах вдоль побережья Готланда. Некоторые представляют собой отдельные находки, другие встречаются в составе погребений.
В Хуглейфсе близ Сильте обнаружено женское погребение, в котором найдены типично
куршские украшения, включающие фибулу, сходную с той, что приведена на рисунке. Среди других находок на Готланде представлены булавки с треугольными головками или головками в виде арбалета, огромное количество которых найдено на западе Литвы, прежде всего вокруг Клайпеды и Кретинги, а также мечи. Трудно установить, были ли отдельные предметы просто импортированы или являлись следами куршской колонии в Готланде. Однако присутствие определенного количества куршей на острове очевидно.
Другие балтийские находки на Готланде, Оланде и в Центральной Швеции указывают на наличие торговых связей на протяжении X—XI веков. В Ботерсе, на Готланде, обнаружили фрагмент серебряного ожерелья с седловидным концом, такой тип украшения был широко распространен в центральной и восточной частях Литвы и Латвии. Их находили наряду с арабскими, византийскими, германскими и англосаксонскими монетами. Другое ожерелье того же типа обнаружили на Оланде.
С той или иной степенью интенсивности торговля и мелкие стычки между балтами и скандинавскими викингами продолжались в течение X—XI веков. Алчные викинги из Швеции, Дании и даже из Исландии нападали на богатые куршские поселения, но и сами страдали от набегов куршей, разорявших их земли. Обоюдные пиратские набеги уравновешивали силы сторон. Вот почему в источниках нет упоминаний о длительных военных действиях.
Подобные нападения совершались бандами мародеров численностью не более 30 человек, обычно нападавшие стремились не уходить далеко от побережья, обеспечивая тем самым пути для легкого отступления. Поэтому поселения на обоих берегах Балтийского моря располагались на значительном расстоянии от побережья. Почти все крупные куршские города и деревни размещались на расстоянии от 5 до 25 км от побережья.
Яркое изображение набегов викингов и жизни куршских землевладельцев начала X века содержится в исландской «Саге об Эгиле». Здесь подробно описано, как Торльф и Эгил совершали набеги в Куронию примерно около 925 года. Они перемежаются ярким описанием жизни куршского феодала. Мы читаем о поединках: стрельбе из лука, сражениях на мечах и копьях, об одеждах, набрасываемых на оружие врага, о том, как плененных врагов годами содержали в погребах (ямах) в течение многих лет или убивали после пыток.
Феодальные замки состояли из множества домов и амбаров, окруженных оборонительными валами и стенами. Дома строились из толстых бревен, жилые комнаты располагались на первом этаже, а лестница вела в чердачные помещения. Стены комнат обшивались деревянными панелями. Господин спал на специальном ложе, прислуга стелила себе постели на лавках. Обедали в «зале», возможно, самой большой комнате в помещении. Вот и все, что нам известно о куршах от скандинавских рассказчиков, о других фактах можно узнать из обследований погребений.
В настоящее время известно не менее 30 огромных захоронений, расположенных на западе Литвы и западе Латвии. В них обнаружены богатые погребальные атрибуты, встречается множество изделий из серебра, бронзы и железа. Опишем одну из могил феодала в захоронении, обнаруженном в Лаивиае около Кретинги на западе Литвы, датируемую примерно 1000 годом: кремированные кости обнаружены в выдолбленном из дерева гробу, явно предназначенном для мужчины, судя по величине; здесь же найдены прекрасная фибула, кожаный пояс, украшенный бронзовыми и янтарными бусинками, три копья, железный боевой топор с широким лезвием и топор с отверстием, железное кресало для высекания огня, серп, железный ключ, бронзовые весы, седло и железные фрагменты уздечки.
Тут же находятся несколько миниатюрных копий инструментов и оружия, возможно символизирующих обладание ими в ином мире или указывающих на принадлежность слугам и рабам. В женских могилах было найдено огромное количество бронзовых и серебряных украшений. На основании находок из погребений можно зрительно представить, как все эти предметы заполняли сундуки с сокровищами, хранившиеся в доме землевладельца.
Похожие, наполненные разнообразными предметами могилы также встречаются по всему побережью Балтики от Вислы, расположенной на юге, до Латвии и Эстонии на севере. Очевидно, это служило одной из причин того, почему скандинавы постоянно «шарили» вдоль западных балтийских берегов.
На существование торговых связей между куршами, пруссами, шведами и датчанами указывают находки в центрах торговли: Трусо — в устье реки Неман, Виска-утай — на Земланде и Гробине, близ Лиепае, и в устье Даугавы. Кроме торговли и набегов, скандинавские викинги выполняли и миссионерские функции, но скорее всего считали их второстепенным занятием, не накладывавшим никаких обязательств. Отмечено, что, стремясь завоевать расположение датского короля Свена Эстриксона (ум. 1076) один купец построил в земле куршей церковь и оставил в ней богатую утварь, но скоро она была заброшена и забыта.
УКРАШЕНИЯ, ИСКУССТВА И РЕМЕСЛА
В конце IX века культура куршей и других балтийских племен переживает период расцвета. Под влиянием искусства викингов в ней появляются новые мотивы, например изображения змей, голов животных. Однако основная масса украшений, инструментов или оружия представляет собой усовершенствования местных изделий более раннего периода или новые, исключительно балтийские формы. Особого совершенства балты достигли в геометрических орнаментах и ювелирных украшениях, отличавшихся большим разнообразием. Но верно и то, что во всех стилях наблюдалась преемственность начиная с «золотого века» (фото 68, 69).
Широкая популярность украшений в виде подвесок и цепочек привела к появлению огромных булавок и брошей. В богатых женских погребениях найдены булавки с треугольными и крестовидными головками и держатели для цепочек, покрытые серебром и украшенные голубыми бусинами. Обнаруженные в куршских землях головки булавок отличались невероятным разнообразием форм: имели крестовидные, дисковидные концы, спиралевидные головки, лепные или ромбовидные головки, украшенные мелким геометрическим орнаментом в виде треугольника с розеткой в середине (фото 56, 58).
Самые изящные булавки использовались для поддержки головных уборов женщин. Также обнаружен ряд бронзовых или серебряных ожерелий, переплетенные шейные кольца с плоскими перекрученными или седловидными концами, круглым или трехгранным концом — с одной стороны и орнаментированным плоским — с другой.
Некоторые шейные кольца изготовлялись из расплющенной проволоки, к которой прикреплялись треугольные или продолговатые подвески. Эти подвески считаются самыми характерными украшениями земгальских женщин. Шейные кольца с закругленными или седловидными концами встречаются на всей территории Литвы, Латвии и древней земле судовян.
Кроме бронзовых или посеребренных крестовидных фибул со ступенчатыми зубцами встречались гигантские крестообразные фибулы с концами в виде головок змеи и орнаментом в виде головок мака по обеим сторонам дужки. Их продолжали носить модницы вплоть до XI века.
После IX века получили распространение подковообразные фибулы, встречавшиеся во всей северной части Европы. Самые ранние датируются начиная с VII века, они имеют спиралевидные концы. В IX и X веках их форма отличается необычайным разнообразием: у одних концы утолщенные или расплющенные, на других — головки мака, животных, звезд, прямоугольные плоскости или восьмиугольные концы.
В погребениях мужчин и мальчиков от 10 до 20 фибул были прикреплены к льняным блузам, покрывая таким образом всю грудь, или к одежде по всей длине от шеи до колен. Отдельные разновидности фибул изготавливались из круглых или прямоугольных плашек, обычно лепных, с изображениями крестов, розеток или свастики.
Иногда на концах свастики изображали головки животных, напоминающие «звериный» узор викингов. Встречается широкое разнообразие форм браслетов, многие из них имели кайму и богато украшены геометрическими узорами. Для древней Пруссии и земли кур-шей, равно как и для племен прилегающих территорий, наиболее характерны украшения со стилизованными головками животных (очевидно, под влиянием викингов), но их окантовка выполнена исключительно в балтийском стиле: в виде линий с точками, образующих прямоугольники, кресты, круги, крошечные треугольники, ромбы или полоски. Мужские браслеты были широкими и массивными. На них мы находим тщательно выполненный геометрический узор в виде каймы из зигзагов и ромбов, имитирующих тканые узоры.
Бронзовое ожерелье
Рис. 52. Бронзовое ожерелье с плоскими перекрывающимися
концами и прикрепленными подвесками (X—XI вв.). Айзезаре близ
Сакстагалса, Латгалия
Похожие декоративные мотивы применялись и на сплющенных частях ожерелий, на фибулах, браслетах, поясах, рукоятках сабель, на копьях, на покрытых бронзой кожаных ножнах для ножей, на бронзовых уздечках. Большие по размеру поверхности членились горизонтальными или вертикальными полосами. Это можно увидеть, например, на бронзовой накладке кожаного футляра для ножей, традиционном для воина оружии в X и XI веках.
Нам неизвестно, когда появились эти высеченные, выгравированные или вычеканенные в бронзе или серебре мотивы, но одежда, тканые головные уборы и платки украшались именно бронзовыми плашками. Благодаря подобному декорированию практически без изменений сохранились некоторые тканные из четырех видов нити платки, концы которых завершаются переплетенной тесьмой.
Встречалось несколько вариантов отделки: либо изделия покрывали сплошным рядом прямоугольных плашек с несколькими рядами спиралей по краям, тут же прикрепляли подвески; в другом случае их украшали крошечными бронзовыми плашками, образующими множественные узоры в виде свастики, треугольников и тому подобных элементов.
Таким образом украшенные тканые платки составляли часть национального костюма земгальских и латгальских женщин. Он дополнялся кожаным поясом, украшенным круглыми, коническими или треугольными плашками из бронзы или посеребренного свинца, зигзаговидными, треугольными или ромбовидными лентами из бронзовых проволок. Иногда по обеим сторонам бронзовых или серебряных пряжек свешивались кисточки из бронзовых проволочек с янтарными бусинками на концах.
Подобные фрагменты одежды из льняных и шерстяных тканей указывают на разнообразную технику ткачества. Некоторые изделия изготавливались с применением четырех, а другие — трех рам основы. В последнем случае использовались, скорее всего, горизонтальные станки. В эти столетия изготавливались также пояса из переплетенных белых и красных шерстяных ниток. Они считаются предшественниками юостос — современных поясов, носимых как мужчинами, так и женщинами. Тесьма с особым балтийским орнаментом применялась для украшения подолов и краев рукавов. В могилах девочек-подростков X—XI веков часто находили приспособления для тканья поясов.
Женские и мужские костюмы последних веков доисторического периода реконструируются практически полностью. Хотя у каждого племени были свои детали и для отделки использовались местные специфические орнаменты, общий тип костюма был одинаковым во всем Балтийском регионе. Девушки продолжали покрывать головы шерстяной шапочкой, украшенной бронзовыми плашками и подвесками, женщины использовали головное покрывало, прикрепленное с помощью диадемы или булавки.
У льняных блузок был высокий закрытый ворот, сверху надевалось несколько рядов бронзовых или серебряных ожерелий со стеклянными или янтарными бусинками, бронзовыми спиралями или подвесками. Шерстяная юбка доходила до икры ноги, сверху надевали шерстяной фартук, нижняя часть которого украшалась рядами бронзовых спиралей, правда более коротких.
Платок, накидывавшийся на плечи, изготавливали из относительно толстой шерстяной материи. Спереди его застегивали с помощью массивной бронзовой или посеребренной фибулы или огромной булавкой, с одной или несколькими цепочками. На каждой руке носили от двух до шести браслетов.
Мужчины одевались в льняные блузы, укреплявшиеся булавками, шерстяные брюки, длинный шерстяной жилет, подпоясанный кожаным поясом, и шерстяную накидку, скреплявшуюся массивной фибулой. Чем богаче мужчина, тем более изысканным был его пояс, а вместо бронзы использовались серебряные украшения: ожерелья, фибулы, браслеты и кольца.
Одеяние воина дополняли прикрепленный к поясу нож в кожаных ножнах, украшенных бронзовыми или серебряными плашками, железное кресало и футляр для трута, а также шлем, щит, длинная железная сабля, копье, боевой топор, лук и стрелы с железными наконечниками, шпоры.
С держателей для цепочек или брошек свешивались треугольные или трапециевидные бронзовые пластинки, бубенчики, фигурки лошадей и водных птиц, пинцеты, расчески и зубы диких животных. Подобный набор подвесок позволяет предположить, что они использовались не только как украшения, но и в практических целях. Когда человек шел, все предметы позвякивали — считалось, отпугивая злых духов.
Наш краткий обзор предметов ювелирного и прикладного искусства не может быть завершен без упоминания об особом мастерстве, которым отличались украшения для лошадиной упряжи. В своем почитании этого животного балтов можно сравнить только со скифами. Ни в одной другой европейской стране, не входившей в индоевропейскую группу, лошадь не пользовалась таким большим уважением на протяжении веков.
Только в Литве XII—XIII веков находят специальные кладбища для погребения лошадей. Обычно там хоронили только верховых лошадей воинов (zirgas— от лит. zergti— «шагать»). Лошадь считали преданным другом воина, поэтому в полной упряжи ее хоронили вместе с хозяином.
Головная и седельная упряжь выполнялась из кожаных ремней, украшенных свинцовыми посеребренными пластинами с орнаментом из розеток, зигзагов и др. В ряде случаев сбруя украшалась изысканным набором золотых плашек с узором в виде головок животных и геометрических фигур. По обе стороны головы лошади или со лба свисали колокольчики или цепочки с бронзовыми или серебряными подвесками. Кожаные ремни соединялись круглыми или крестообразными вставками из бронзы с инкрустацией из посеребренного свинца или железа.
Удила и нащечные пластины обычно изготавливали из железа. У лошадей знатных людей нащечные пластины покрывали серебром и изгибали в барочном стиле, концы в форме стилизованных лошадиных голов украшали бронзовой инкрустацией или чеканкой. Попоны были с треугольными и ромбовидными плашками. Железные стремена обычно покрывали серебром; известны изделия XII века, украшенные стилизованными головами животных и растительными орнаментами. Украшали даже хвосты
лошадей
В начале исторического периода искусство и ремесла достигли особенных высот. Изделия из металла, кожи, стекла, янтаря, керамику изготавливали ремесленники, имевшие свои мастерские в больших городах, в замках феодалов и в деревнях. Только ткачество, прядение и вышивание оставались семейным делом, и именно в семьях, занимавших более высокое положение, скорее всего сохранялись собственные швеи, прядильщицы и ткачи, которые всегда могли выполнить требуемую работу.
Благодаря тому что примерно в X веке появился гончарный круг, вытеснивший древнюю ручную керамику, различия между изделиями отдельных племен стали постепенно стираться. Форма керамики унифицировалась, ее украшали волнистыми и горизонтальными линиями, иногда помечали клеймом мастера. К тому же времени мельничные жернова (подобные по принципу действия вращающимся ручным мельницам) заменили примитивные ручные мельницы.
ИЗМЕНЕНИЯ В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ
Технические усовершенствования заметны во всех областях жизни. Совершенствовались инструменты. Железные топоры приобрели широкие лезвия, что сразу же отразилось на качестве строительства домов и укреплений, скорости расчистки лесных территорий, которая осуществлялась быстрее, чем топорами с узкими лезвиями. Косы также удлинились, серпы стали более изящными, у некоторых появились зубцы на конце. Шире распространились железные лемеха. Где-то между IX—XII веками двупольное земледелие было заменено трехпольным, что подтверждается преобладанием в ряде поселений зимних зерновых культур над пшеницей и ячменем. Также часто сажали горошек и бобы. Среди обнаруженных костей домашних животных второе место по количеству занимают кости свиней.
СРЕДСТВА ДЕНЕЖНОГО ОБРАЩЕНИЯ И ТОРГОВЛЯ
До X века деньги не вытеснили обмена скотом, мехом, янтарем, серебром и другими предметами мены. Новые потребности увеличивавшегося населения, рост городов, новые торговые пути и многоступенчатый уровень торговли требовали введения более удобных форм расчета. Местные средства расчета, ходившие в обращении с X до начала XV века, — это удлиненные кусочки серебра весом 100 или 200 г с одной плоской стороной. Они характерны для Литвы на раннем историческом этапе и обнаружены в богатых погребениях наряду с серебряными украшениями или в огромных кладах.
При расчетах куски серебра и редких металлов взвешивали на небольших складных весах, представлявших собой два бронзовых диска, подвешенные к поперечине на бронзовых цепочках. Гири в форме брусочков разной величины помечали одним или пятью кружочками или треугольниками и одним крестом или крестом с кружочками между поперечинами. Весы и гири широко использовались в X и XII веках. Обычно их обнаруживают в богатых мужских погребениях.
В течение X—XII веков балты вели активную местную и международную торговлю с русскими, шведами и жителями восточной части Европы. О торговых маршрутах свидетельствуют многочисленные обширные клады, состоявшие из кусков литовского серебра, балтийских и привозных из Киевской Руси серебряных украшений, а также арабских, византийских, датских, шведских, немецких и англосаксонских монет. К ним же относятся найденные в могилах прусских феодалов мечи викингов и мечи ульфбетского типа, которые поставлялись из Рейнланда, русские шлемы.
Все территории близ Трусо (Эльбинг), на побережье Земланда, в устье Даугавы (на территории современной Риги) и эстонского побережья были связаны морскими маршрутами со шведскими торговыми центрами, расположенными в Висбю (Готланд) и в Бирке (Швеция).
Путь Даугава—Двина оказался важным связующим звеном между Скандинавией и восточной частью Европы, балтийскими землями, Русью и Византией. Вдоль ее берегов в изобилии встречаются арабские (куфические) серебряные дирхемы, византийские золотые, серебряные и медные монеты, англосаксонские серебряные динарии, шведские и датские монеты, балтийские кусочки серебра и серебряные ожерелья, русские украшения.
Очевидно, что это был один из оживленнейших торговых маршрутов. От верховьев Двины по континентальному водному пути отправлялись на север, в Новгород и Ладогу, на юг, в Киев и к Черному морю. Продукция из Киевской Руси достигала земель южных пруссов через Волынь, реки Припять и Буг. Другой важный торговый путь пролегал по реке Неман и ее притокам. На территории Каунаса и Вильнюса маршрут разветвлялся, вел в Земгалию, Латгалию, Псков и Новгород и через Восточную Литву в Полоцк, Смоленск и Новгород.
Среди товаров, направлявшихся в Западную Европу, теперь преобладал не янтарь, а меха. Сохранились живые описания Адама из Бремена 1075 года: «Они [пруссы] в изобилии имеют странные меха, в запахе которых гордость соединена со смертью. Но сами они придают им не больше внимания, чем отходам, хотя мы, верно это или нет, страстно жаждем обладать ими как символом достижения высшего счастья. Поэтому они отдают свои совершенно бесценные меха куницы за тканые одежды, называемые фалдоне».
ЗАМКИ, ПОМЕСТЬЯ, АДМИНИСТРАТИВНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ
Почти все раскопанные объекты, относящиеся к X— XIII векам, говорят о значительной перестройке и усилении укреплений. Бастионы, находящиеся со стороны поля или опоясывающие со всех сторон замок, стали необычайно высокими. Так, замок Импилтис около Кретинги, в земле куршей, был окружен валом, высота которого достигала 10 м, а ширина составляла почти 40 м.
Столь мощные бастионы, возвышающиеся над крутыми берегами протоки, реки или озера, выглядели как несокрушимая твердыня высотой более 30 м. По верху вала размещали деревянные укрепления: высокие стены, частоколы, башни и бревенчатые постройки с отвесными стенами с наружной стороны. В подобных постройках жили воины замкового гарнизона, те, кто ухаживали за животными и посевами.
По углам размещались деревянные или каменные башни. В центре или с одной возвышающейся стороны, выстроенной из камней или бревен, размещались замковые строения. Они были прямоугольными в плане, в основном деревянными, хотя иногда использовали камень и глину.
Время от времени замки сгорали, и их вновь отстраивали, в ходе раскопок обнаружили находящиеся друг над другом слои с остатками разрушенных строений, в некоторых случаях за несколько столетий образовалось десять или более таких слоев. В исторические времена на их месте возвели прочные кирпичные постройки, что сделало невозможным реконструкцию более ранних деревянных построек.
Земляные укрепления защищались с одной или с двух сторон реками и ручьями, озерами или болотами. Глубокие рвы заполнялись водой, отделяя замок от внешнего мира. Доступ к нему осуществлялся через единственные ворота с подъемным мостом и опускающейся решеткой, вмонтированной в прочную деревянную конструкцию, фланкированную небольшими башнями, или через длинный коридор, напоминающий туннель.
В замке Импилтис проход был выстроен из дубовых бревен, представлял собой туннель длиной 8 м, высотой 2 и шириной 3 м. В ходе раскопок в Апуоле обнаружили деревянные каркасы для колодца глубиной 2 м и размером 4,5 х 4 м. В некоторых укреплениях колодцы были постоянно заполнены водой, так что и жители современных деревень продолжали их использовать. Из исторических описаний нам известно, что даже во время длительных осад замков балтийские племена умудрялись выживать.
На территории каждого племени находилось несколько основных замков, окруженных примыкавшими к нему поселениями, кроме того, встречались и меньшие по величине замки, также расположенные в хорошо укрепленных земляных бастионах, окруженные меньшими по величине поселениями.
Наиболее значительными из раскопанных на вершинах холмов замков и поселений в Курляндии были Апуо-ле и Импилтис. Последний располагался рядом с поселением, вытянувшимся по крайней мере на 5 га. Замок Даугмале, расположенный на берегу реки Даугавы с примыкавшим к нему поселением, занимал территорию более чем 1 га; Тервете в Западной Земгале и Межотне на берегу реки Лиелупе, к юго-западу от Риги, был окружен городом протяженностью 1 км и огороженным еще одним, меньшим по площади земляным укреплением; замок Ерсика в Латгалии, на берегу верхней Даугавы, занимавший территорию 75000 кв. км с прилегающим к нему небольшим поселением величиной 750 х 200 м.
На территории того же самого племени обнаружили четыре других значимых земляных укрепления: Дигная, Асоте, Каугуру Пекас Калнс и Рунас Таниша Калнс. Другие замки были расположены в восточной части Литвы: городище в Неменчине близ Вильнюса, занимавшее площадь 2000 кв. м. Внутри укреплений обнаружены фундаменты прямоугольных домов, выстроенные из камня и глины. В Центральной Литве это замок Велю-она, расположенный на крутом берегу реки Неман, вместе с крепостным валом его стены возвышались до 33 м, внутренняя площадь составляла 1500 кв. м. Отмечаются также сотни других внушительных замков на горах, они стихийно раскапывались или практически сохранялись в первоначальном состоянии.
Самый большой и хорошо укрепленный замок с прилегавшим к нему поселением становился военным и административным центром расположившегося на данной территории племени. Как упоминалось выше, в источниках, относящихся к IX веку, в Курляндии обнаружено пять подобных «государств». В начале XIII столетия там уже существовало восемь «государств», или областей, в центре каждого из которых было по нескольку поселений. Похожие образцы отдельных округов встречаются и у других балтийских племен. Более могущественные феодальные владыки распространяли свою власть на три, четыре округа или более.
Такие владыки, или вожди, племен обладали самыми крупными замками. В самых ранних письменных источниках самый могущественный из всех властителей, управлявший огромной территорией племени, именовался «царем», «вождем» или «главой». Ему подчинялись правители менее могущественных округов.
Внутри племени доминировала строгая иерархическая система, такая же и внутри небольшой племенной группы. В хрониках перечислены имена глав племен и даже их подчиненных. Власть и землевладение передавались по наследству. Так, например, Виестарт, правитель Тервете в Западной Земгале, считался «герцогом» и «главным правителем», его власть распространялась на земли Западной Земгале.
Правителем области Беверина в Латгалии в начале XIII века был Таливалдис, который описывается как богатый человек, у которого было много серебра; его три сына также обладали значительным богатством, обширными земельными территориями. Иерархическая структура племени отражена в хронике Волыни, где рассказывается, как литовские князья, их было 21, собрались, чтобы подписать договор 1219 года между Литвой и Галицко-Владимирской Русью.
Из собравшихся пятеро оказались самыми могущественными, они были великими «герцогами», остальные шестнадцать не занимали столь высокого положения. Отсюда можно сделать вывод, что в то время Литва управлялась конфедерацией самых могущественных вождей. Вполне вероятно, что такая система управления существовала и в более ранние времена.
Традиционно в феодальных государствах правители вели многочисленные войны. Власть переходила от одного к другому, и практически не шла речь о стабильности. Так, Вульфстан свидетельствовал о том, что было «очень много войн» между пруссами в конце IX века, и из хроник XIII века нам также известно о многочисленных сражениях между правителями Земгале, Латгале и Литвы.
Данный тип феодализма и правления наблюдался до тех пор, пока балты продолжали соседствовать с теми, чье общественное устройство и система управления основывались на тех же самых принципах. Ситуация сохранялась приблизительно в течение тысячелетия. Она изменилась только в 1226—1230 годах, когда на восточной границе их владений появился Тевтонский орден — жестокий и сильный враг, поддерживаемый всей Европой.
В течение XIII века пруссы уступили. Однако, объединившись под общим командованием, литовцы не только выжили и остановили вторжение тевтонцев, но даже расширили свои государственные границы в западной части. Миндаугас, один из тех пяти влиятельных вождей Литвы, который упоминался в связи с договором 1219 года, сумел внутренними войнами и благодаря семейным отношениям распространить свое влияние на большую часть Литвы между 1236-м и 1248 годами. Вскоре после коронования он основал Литовское государство.
ТЕВТОНСКИЙ ОРДЕН
Орден тевтонских рыцарей представлял собой монашескую и военную организацию, он был основан в Палестине во время Крестовых походов. Вытесненные с Ближнего Востока, тевтоны устремились в Европу и осели в районе нижней Вислы (1226—1230). Орден тотчас начал поддерживать военные действия немецкой колонии в Латвии, обосновавшейся в Риге еще в середине XII века.
Тевтоны стремились прежде всего создать немецкое государство на западных территориях Балтии. В этой войне использовались христианские лозунги, шла борьба против последних «язычников», живших в Европе, или, как их называли, «северных сарацин». Так что орден легко привлекал на свою сторону искателей приключений и наживы со всей Европы: стремившихся обогатиться королей, князей и рыцарей вместе с их армиями, — чтобы они сражались ради осуществления целей ордена.
В XIII веке рыцари напали на прусские земли с запада и на территории, где проживали курши, земгалы, шелоняне, латгалы и эсты, — со стороны Рижского залива. Курши были покорены в 1267 году, пруссы сопротивлялись кровавым нападениям тевтонов почти шестьдесят лет, с 1231-го по 1288 год. Разделенные на множество небольших княжеств и не способные организоваться в объединенную армию, куда собралось бы все население, пруссы так и не смогли выдержать удары растущей по численности армии противника. К концу XIII века вся территория прусских племен была занята тевтонскими замками, превосходившими по величине те, что строились пруссами.
«Священная война» (если пользоваться известным термином, поскольку речь шла об убийстве множества людей и полном разрушении и выжигании деревень) началась в низовьях Вислы. К 1237—1239 годам Памеде и Пагуде уже находились под игом ордена. Затем тевтонцы устремились к заливу Фришес-Хаф и к 1240 году нанесли поражение объединившимся вместе бартам, нотангам и вармийцам.
Восстание пруссов в 1242 году на некоторое время ослабило влияние тевтонцев, но к 1260 году почти все восточные и западные прусские провинции были завоеваны. В 1260 году началось другое восстание, которое было подавлено с невероятной жестокостью. Почти все надрувяне были зарублены, а их земли превращены в пустыню. Последними в результате продолжительных войн пали поляки (в Мазурии), а в последней четверти XIII века тевтонцы захватили земли судовян.
После потери почти двух третьих прусской территории на юге вследствие русских и польских военных действий до XIII века и огромных людских потерь в боях с тевтонцами осталось только порядка 170 000 исконных пруссов. На Земландском полуострове, ранее густо населенном, их число снизилось до 22 000 человек.
Тотчас началась колонизация и германизация прусских земель. К 1400 году Тевтонский орден похвалялся тем, что захватил 54 города, 890 деревень и 19 000 хуторов для новых колонистов. Во время войн были уничтожены прусское высшее сословие и руководители, остальные приняли крещение и подчинились ордену. Чтобы упрочить свое положение и получить определенный социальный статус, им в конце концов пришлось принять немецкие обычаи и выучить язык.
Низший и средний классы лишились своих привилегий, крестьяне попали в крепостную зависимость. Именно эти слои общества и сохранили язык и обычаи пруссов, на прусском языке говорили еще в течение последующих 400 лет. Восточные провинции быстрее германизировались, чем Земландский полуостров, где исконное население продолжало жить отдельными группами.
Из опубликованного в XVI веке катехизиса следует, что не все понимали немецкий язык. Известно, что к началу XVII века проповеди читались с помощью переводчика, но прусский язык к концу века доживал свои последние годы. На нем продолжали говорить только пожилые люди.
СОПРОТИВЛЕНИЕ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА
XIII век оказался самым сложным периодом в истории балтов. Если бы в этом столетии не произошла консолидация Литовского государства под искусным руководством Миндаугаса, тевтонцы распространились бы на восток и легко поглотили все остальные балтийские племена. Начав строить свои замки на реке Неман, тевтонцы сразу же столкнулись с хорошо организованным сопротивлением со стороны литовцев. На протяжении XIV и до начала XVI века в Принеманье не утихала ожесточенная борьба между германцами и литовцами.
В 1236 году при Шяуляе северная часть войск Тевтонского ордена потерпела поражение от литовского князя Миндаугаса. Благодаря умелому и энергичному руководству Гедиминаса (1316—1341), Альгирдаса (1345—1377) и его героического брата Кястутиса (умер в 1382 году, сражаясь против тевтонцев) Литва сложилась в мощное государство и не покорилась, несмотря на угрозы со стороны германцев.
Начиная с XIII века центральная власть в Восточной Европе оказалась связанной с растущим Литовским государством. Литва начала стремительно расширяться на запад и юг, захватывая русские и украинские земли, продвигаясь к Тартарии и Черному морю. В период между 1200-м и 1263 годами литовцы нападали на русских 75 раз.
Литовские всадники завоевывали славянские земли. Гедиминас занял почти всю Белоруссию и Северо-Восточную Украину (Волынь). Альгирдас, сын Гедиминаса, в 1362 году одержал победу около Голубых Вод в Подолии и отсюда занял почти весь бассейн Днепра и Днестра. Позже Витовт Великий (1392—1460), самый могущественный из всех правителей Литвы, овладел бассейнами Донца и Оки, окружавших Москву с востока и юга, превратив эту территорию в часть Литовского государства.
Экспансия была направлена на земли, которыми в доисторический период владели литовцы и другие западные балтийские племена. В период расцвета (1362— 1569) империя занимала территорию в 350 000 кв. миль. Могущественное государство сыграло свою роль как оборонительный форпост для Восточной Европы, сумев уберечь и свои, и ранее захваченные земли.
Однако русские территории не подверглись «литови-зации». Уже с начала XVI века Литва начала терять свои западные провинции, расположенные на верхней Волге, Оке и Доне, отдавая их русским. Растущая угроза со стороны Москвы заставила Литву в 1569 году заключить политический договор с Польшей и уступить ей свои украинские земли.
Ливонией (современная Латвия и Южная Эстония) стали совместно владеть Литва и Польша. В течение последующих столетий Литва и то, чему было суждено стать Латвией, не смогли ни сохранить свою власть, ни вернуть утраченные территории. Когда в 1918 году они возникли как независимые государства, пробыв под властью царской России и Германии в течение 123 лет (с 1795-го по 1918 год), то Литва и Латвия занимали самую меньшую этнографическую территорию, на которой когда-либо существовали балтийскоговорящие народы.
Замок Ворута
http://viduramziu.istorija.net/pilys/voruta-ru.htm
Ворута была одним из важнейших замков первого и единственного коронованного короля Литвы Миндаугаса (1238–1263). В нем Миндаугас защитился в 1251 г., во время междоусобной войны. Потом Ворута исчезла, а место ее нахождения стало предметом споров историков. Шейминишкельское городище у г. Аникщяй (которое местные жители называли горой Варуте) является наиболее вероятным местом замка Ворута.
Археологические исследования Шейминишкельского городища начались в 1990 г. под руководством Гинтаутаса Забелы. В 1997 г. мер Аникщяйского района Саулюс Нэфас выдвинул идею строительства замка на Шейминишкельском городище. Ее поддержали многие представители интеллигенции г. Аникщяй и всей Литвы. После долгих дискуссий общества и специалистов по охране памятников культуры было одобрено строительство замка на окончательно исследованном городище.
26 февраля 1999 г. в Министерстве Культуры Литовской Республики была подписана декларация о строительстве деревянного замка.
В 2000 г. Шейминишкельское городище стало наиболее исследованным городищем Литвы по величине раскопанной площади, в 2001 г. восстановлен первый элемент замка – мост через речку Варялис.
Здесь вы сможете найти больше информации по истории Ворутского замка, о проекте строительства деревянного замка и исследованиях Шейминишкельского городища.
Томас Баранаускас
http://viduramziu.istorija.net/pilys/voruta-ru.htm
Ворута была одним из важнейших замков первого и единственного коронованного короля Литвы Миндаугаса (1238–1263). В нем Миндаугас защитился в 1251 г., во время междоусобной войны. Потом Ворута исчезла, а место ее нахождения стало предметом споров историков. Шейминишкельское городище у г. Аникщяй (которое местные жители называли горой Варуте) является наиболее вероятным местом замка Ворута.
Археологические исследования Шейминишкельского городища начались в 1990 г. под руководством Гинтаутаса Забелы. В 1997 г. мер Аникщяйского района Саулюс Нэфас выдвинул идею строительства замка на Шейминишкельском городище. Ее поддержали многие представители интеллигенции г. Аникщяй и всей Литвы. После долгих дискуссий общества и специалистов по охране памятников культуры было одобрено строительство замка на окончательно исследованном городище.
26 февраля 1999 г. в Министерстве Культуры Литовской Республики была подписана декларация о строительстве деревянного замка.
В 2000 г. Шейминишкельское городище стало наиболее исследованным городищем Литвы по величине раскопанной площади, в 2001 г. восстановлен первый элемент замка – мост через речку Варялис.
Здесь вы сможете найти больше информации по истории Ворутского замка, о проекте строительства деревянного замка и исследованиях Шейминишкельского городища.
Томас Баранаускас
Деревянные замки Литвы
http://viduramziu.istorija.net/pilys/iliustracijos-ru.htm
Каменные замки Литвы
http://viduramziu.istorija.net/pilys/murines-ru.htm
http://viduramziu.istorija.net/pilys/iliustracijos-ru.htm
Каменные замки Литвы
http://viduramziu.istorija.net/pilys/murines-ru.htm
Социальные слои
http://viduramziu.istorija.net/socium/sluoksniai-ru.htm
Общество средневековой Литвы было сельским, города в этнической Литве еще только начали образоваться.
В раннем средневековье (V–XI вв.) на территории Литвы образовались вождества, следами которых можно считать "княжеские" могилы, возникшие в V–VI вв. Этот высший слой общества около XI в. стал преобразовываться в настоящих князей, которые содержались за счет налогов, взимаемых с жителей. До конца XIII в. было много мелких князей – в каждой волости был свой князь, занявший место вождя предыдущего периода. Эти князья подчинялись князям земель, а после образования Великого Княжества Литовского (около 1183 г.) – великому князю. В XIV в. князья волостей были заменены на тивунов. Тивун являлся наместником государя, администратором и судьей волости.
До XIV в. большинство земледельцев всё еще составляли свободные крестьяне (лаукининки). С незапамятных времен их хозяйства находились во владении отдельных семей и были наследственными. Более поздние источники такие хозяйства называют дымами, службами. Каждый дым или служба был обязан платить налоги князям.
Военнопленники обращались в рабов – шейминишкей. Они не владели собственной землей, а работали в имении государя или боярина.
Вокруг государевых имений сосредотачивалась и группа зависимых людей более высокого статуса – лейти. Лейть (leitis) – это древняя форма этнонима "литовец" (lietuvis). Они были литовцами в узком смысле слова, "государевыми людьми", опорой государя в волостях, рассеянных по всему государству, особенно в волостях, имевших стратегическое значение. Хотя лейти являлись категорией зависимых крестьян, из-за своей близости к государю они были в определенной мере привилегированными.
Еще одну категорию крестьян этнического происхождения представляли борти – беженцы XIII в. из Пруссии (в первую очередь из Бартской земли) и их потомки.
С течением времени в государевых имениях появились разные категории зависимых крестьян, которые различались своими особыми повинностями, определявшимися родом их хозяйственной деятельности или этническим происхождением.
В XIV в., во время борьбы с крестоносцами, интенсивно формировался многочисленный слой бояр (шляхты). Основной их повинностью была военная служба, поэтому они освобождались от других повинностей и стали наиболее привилегированным слоем общества. Однако не все бояре были равными. Усадьбы многих мелких бояр, разбросанные среди деревень или скупившиеся в околицы (боярские деревни), мало чем отличались от крестьянских усадеб. В то же время во владении более богатых бояр находились зависимые люди.
Крестьяне, попавшие во власть бояр, назывались койминцами (по-литовски kaimynas - "сосед"). Они жили по соседству с боярином и работали в выделенной им боярином земле.
Так как боярин, у которого были зависимые люди, мог лучше подготовиться к войне, в начале XV в. Витаутас стал щедро наделять бояр бывшими свободными крестьянами, т. е. передавать им повинности этих крестьян, ранее принадлежавшие государству. Крестьяне, переданные во владение бояр, назывались велдомыми. С начала часть повинностей они еще должны были выполнять и государству, но вскоре боярам были переданы все их повинности, а также право их судить и администрировать. Велдомые очутились в полной власти бояр и лишились права передвижения. Их повинности, также как и повинности крестьян, оставшихся во владении государства, быстро росли, права уменьшались. В XV в. происходил интенсивный процесс закрепощения, который окончательно завершился в XVI в.
Административная реформа 1566 г. закрепила боярскую (шляхетскую) демократию – все государственные дела решались на поветовых сеймиках и сеймах представителей поветов. Однако крестьяне лишились любого политического значения.
Томас Баранаускас
http://viduramziu.istorija.net/socium/sluoksniai-ru.htm
Общество средневековой Литвы было сельским, города в этнической Литве еще только начали образоваться.
В раннем средневековье (V–XI вв.) на территории Литвы образовались вождества, следами которых можно считать "княжеские" могилы, возникшие в V–VI вв. Этот высший слой общества около XI в. стал преобразовываться в настоящих князей, которые содержались за счет налогов, взимаемых с жителей. До конца XIII в. было много мелких князей – в каждой волости был свой князь, занявший место вождя предыдущего периода. Эти князья подчинялись князям земель, а после образования Великого Княжества Литовского (около 1183 г.) – великому князю. В XIV в. князья волостей были заменены на тивунов. Тивун являлся наместником государя, администратором и судьей волости.
До XIV в. большинство земледельцев всё еще составляли свободные крестьяне (лаукининки). С незапамятных времен их хозяйства находились во владении отдельных семей и были наследственными. Более поздние источники такие хозяйства называют дымами, службами. Каждый дым или служба был обязан платить налоги князям.
Военнопленники обращались в рабов – шейминишкей. Они не владели собственной землей, а работали в имении государя или боярина.
Вокруг государевых имений сосредотачивалась и группа зависимых людей более высокого статуса – лейти. Лейть (leitis) – это древняя форма этнонима "литовец" (lietuvis). Они были литовцами в узком смысле слова, "государевыми людьми", опорой государя в волостях, рассеянных по всему государству, особенно в волостях, имевших стратегическое значение. Хотя лейти являлись категорией зависимых крестьян, из-за своей близости к государю они были в определенной мере привилегированными.
Еще одну категорию крестьян этнического происхождения представляли борти – беженцы XIII в. из Пруссии (в первую очередь из Бартской земли) и их потомки.
С течением времени в государевых имениях появились разные категории зависимых крестьян, которые различались своими особыми повинностями, определявшимися родом их хозяйственной деятельности или этническим происхождением.
В XIV в., во время борьбы с крестоносцами, интенсивно формировался многочисленный слой бояр (шляхты). Основной их повинностью была военная служба, поэтому они освобождались от других повинностей и стали наиболее привилегированным слоем общества. Однако не все бояре были равными. Усадьбы многих мелких бояр, разбросанные среди деревень или скупившиеся в околицы (боярские деревни), мало чем отличались от крестьянских усадеб. В то же время во владении более богатых бояр находились зависимые люди.
Крестьяне, попавшие во власть бояр, назывались койминцами (по-литовски kaimynas - "сосед"). Они жили по соседству с боярином и работали в выделенной им боярином земле.
Так как боярин, у которого были зависимые люди, мог лучше подготовиться к войне, в начале XV в. Витаутас стал щедро наделять бояр бывшими свободными крестьянами, т. е. передавать им повинности этих крестьян, ранее принадлежавшие государству. Крестьяне, переданные во владение бояр, назывались велдомыми. С начала часть повинностей они еще должны были выполнять и государству, но вскоре боярам были переданы все их повинности, а также право их судить и администрировать. Велдомые очутились в полной власти бояр и лишились права передвижения. Их повинности, также как и повинности крестьян, оставшихся во владении государства, быстро росли, права уменьшались. В XV в. происходил интенсивный процесс закрепощения, который окончательно завершился в XVI в.
Административная реформа 1566 г. закрепила боярскую (шляхетскую) демократию – все государственные дела решались на поветовых сеймиках и сеймах представителей поветов. Однако крестьяне лишились любого политического значения.
Томас Баранаускас
Ранние имения Литвы
http://viduramziu.istorija.net/socium/valdzia-ru.htm
Томас Баранаускас
Введение
Раннее имение имело не только хозяйственное, но и политическое значение это - основа государственной структуры. Поэтому образование имений неотделимо от развития политической организации и формирования государства. Можно даже сказать, что исследование ранних имений, их происхождения и развития способствует пониманию истоков Литовского государства и сути ранней государственной структуры.
Роль имения в политической организации
Имение являлось административным центром волости, из которого управлялось всеми свободными общинами, находившимися на территории волости. Сюда стекались и дани людей волости. Необходимым атрибутом имения были и непосредственно ему принадлежавшие, работавшие на имение, его обслуживавшие люди1. Сначала это было только одна или несколько деревень. Со временем увеличивались повинности свободных общин в пользу имения, уменьшалась разница между ними и зависимыми общинами, а позже оно и совсем исчезло. В XV-XVI вв. в прямой зависимости от имений очутилась почти вся территория государства (за исключением шляхетских деревень - околиц).
До XV века основу государственной структуры Литвы составляли имения правителя. Позже стали преобладать имения шляхты, но и они небыли только личными хозяйствами шляхтичей. Шляхте делегировались функции государства, они судили и администрировали людей, проживавших на территории их имений, собирали с них налоги, защищали их от нападений2. И только с развитием капиталистических отношений имение окончательно трансформировалось в исключительно хозяйственную единицу, создавая образ имения, как личного хозяйства.
Волостные князья и их имения в XIII в.
Первыми собственниками имений были князья, а центрами их имений были городища. Имение было не столько личной собственностью князя, сколько структурой, обслуживающей институт князя. Владение имением было связано с пребыванием у власти, а не с личным обогащением. В старой историографии, особенно марксистской (но не только в ней), утверждалось, что в обществе выделился слой богатых людей, который благодаря своим богатствам получил и политическую власть. Однако на самом деле это не характерно для архаического общества - не власть происходит из богатства, а богатство из власти3.
Волостные князья по сравнению с позднейшей шляхтой были немногочисленным социальным слоем - в балтских землях их было лишь несколько сотен. После образования Литовского государства, когда на военные походы собиралась немалая часть таких князей, во время более значительных поражений погибало от нескольких до нескольких десятков из них. На пример, в 1234 г. на Волыни погибло 40 ятвяжских князей4, в 1245 г. в битве с новгородцами погибло более 8 литовских князей5, в 1286 г. тевтоны в Литве убили даже 70 «царьков»6. Это произошло во время свадебного пира «второго лица после Литовского короля» - хронист отмечает, что на эту свадьбу собрались почти все литовские нобили. Оценивая эти цифры, можно утверждать, что в XIII в. в Литве князей было столько, сколько и волостей. Имений тоже вряд ли было больше.
Источники XIII в. упоминают замки, принадлежавшие мелким князьям в разных землях балтов и прибалтийских финнов. Иногда такие замки даже назывались именем владельца - на пример, скалвский князь Сарейка в 1276 г. владел замком, названным его собственным именем7 - сейчас это городище Шерейклаукис (Шилутский р-н)8. Во II десятилетии XIII в. упоминаются замки ливского князя Каупа, князя эстонской Саккалской земли Лембита9. Рядом с таким замком находилась и принадлежавшая князю деревня, иногда тоже называемая его именем. На пример, упомянутый замок Лембита назывался Леоле, а деревня - просто деревней Лембита10.
Имения, состоящие из одной или нескольких деревень, - хорошо известное явление в балтских землях XIII в.11. Больше всего данных о них содержат тевтонские грамоты прусским витингам, подтверждающие ранее им принадлежавшие и новые владения. Конечно, вмешательство тевтонов в какой-то мере изменило положение владений прусской знати, так как верные Ордену прусские нобили были награждены. Нередко рядовые витинги, раньше не имевшие никаких имений, благодаря тевтонам становились помещиками. Это было показано исследованиями Генриха Ловмяньского, хотя этот историк, обнаружив такие примеры, сделал поспешный вывод, что до XIII в. балтские нобили не имели зависимых людей, а их земельные владения мало отличались от хозяйств других общинников12. С таким выводом можно согласиться лишь в той мере, в какой он относится к рядовым нобилям, ибо, как указывалось, имениями с зависимыми людьми до вмешательства тевтонов владели лишь князи.
Происхождение имений
Имения формировались еще в бесписьменном обществе, и многие тайны их происхождения никогда не будут достаточно ясными. Появление имений надо связывать с развитием политической организации, которое нам тоже известна лишь в общих чертах. Непосредственно перед появлением государственной организации существовавшая политическая организация называется вождеством. В условиях Литвы это - прототип волости, которым управляет вождь - будущий волостной князь. От настоящего князя он отличался тем, что он еще не полностью содержался обществом - жил за счет своего хозяйства и нерегулярных подарков жителей волости-вождества13.
Может быть, что именно в вождествах начинают формироваться зачатки имений, т. е. хозяйства вождей, имеющие, может быть, лишь одного-другого зависимого человека (шейминишкиса). Это было личное хозяйство вождей, которое сначала мало чем отличалось от хозяйств рядовых общинников. Однако в вождествах такие хозяйства вряд ли могли стать настоящими имениями, так как небольшая и слабая политическая организация не могла обеспечить лояльность вождю большого числа людей.
С ростом уровня интеграции государственной организации соседних народов и с увеличением их давления, балтские волости должны были объединяться в земли, управляемые одним князем. Такие земли могли приобретать черты государственной структуры, когда князь земли сосредотачивал в своих руках более постоянную власть и содержался за счет налогов всех жителей земли14.
Постоянные налоги (дани) жителей и составляют суть государственных доходов. В отдельных волостях такие налоги в пользу князя земли могли собирать только местные князья. Вместе с этим появилась возможность собирать дани и для себя. Так формировалась система содержания всего правящего сословия. Внешнее влияние должно было дать значительный толчок к формированию такой системы, так как со стыка X-XI вв. дани от балтских земель начали требовать князья Польши и Руси.
Князья земель в XIII в. упоминаются в разных балтских землях - в латгальской Ерсике и Кокнесе, где сидели русинские князья15, в прусских землях, где упоминаются князья местного происхождения. Составляющие землю волости находились в полной власти князя земли. Прусские князья Помезании и Погезании даже могли в 1216 г. подарить первому прусскому епископу Христиану по одной волости, принадлежавшую их землям (помезанский князь Сурвабун подарил Любов, погезанский князь Варпода - Лансанию)16.
Следовательно с появлением князей земли, волостной центр становится пунктом сбора повинностей людей волости. Вместе с тем появляются условия для возникновения имений. Те люди, которые небыли способны вовремя выплатить дани, наделывали долгов и попадали в зависимость от волостного князя. Так центр волости трансформировался в имение.
Формирование таких имений надо связывать с появлением поздних городищ, как княжеских резиденций. В восточной Литве - колыбели литовской государственности - городища такого типа появляются в XI в.17, а это совпадает с началом внешнего давления государственных обществ. Обычные городища типа княжеских резиденций имеют круглые площадки диаметром в 20-50 м. Среди исследованных таких городищ к XI-XII вв. относятся городища Мажулонис и Каукай. Городища такого же типа (Укмерге, Палатавис) сооружались и позже, в XIII-XIV вв., только тогда они уже известны как великокняжеские имения18.
Имения великого князя
В процессе становления Великое Княжество Литовское объединило отдельные княжества-земли и унаследовала от них волости с волостными князями и их имениями. Управление государством было основано на постоянных путешествиях правителя по стране. Сосредоточив в своих руках верховную судебную, административную и военную власть, правитель являлся центром всей государственной жизни. Центры волостей и находящиеся в них имения являлись местами остановок правителя. Во время таких путешествий правитель не только выполнял свои функции (судил, отдавал распоряжения, совещался с местной знатью), но и получал содержание19. Поседы - угощение, вручение подарков правителю - долгое время было важнейшей частью доходов правителя, а следовательно и государства20. Такая система управления и содержания власти была характерна для многих стран мира21.
Конечно, правитель Литвы нуждался в своей, более надежной, опоре в ему подвластных землях. Он не мог довольствоваться лишь ролью гостя в имениях волостных князей. Потребности правителя шире, его имениям требовалось больше зависимых людей, он не мог ограничиться одной деревней. Путешествующий правитель и его дружина нуждались и в достаточном числе коней в разных местах государства. Большие конные стада и в более позднее время являлись одним из важнейших элементов имения правителя22. В связи с этим достаточно быстро формируется сеть великокняжеских имений.
Уже во времена Миндаугаса немалые имения правителя существовали даже в слабо от Литвы зависевших ятвяжских землях. Об этом узнаем из дарственной грамоты Миндаугаса от 1259 г. В ней Миндаугас записывает Ливонскому ордену всю Дайнову (Ятвягию), «кроме нескольких волосток, а именно Сентане, Дернен, Кресмен и деревни, которая называется Губинитен с тремя деревнями в Велзове»23. Как видим, в одной из волостей Миндаугас владел тремя деревнями. По сравнении с имениями князей земель и волостей, это много. Князья земель тоже сохраняли свои имения. Одной из волостей, которую Миндаугас оставил себе, - Кресменой - непосредственно владел ятвяжский князь Скомантас24. В 1285 г. он ушел к тевтонам и в виде компенсации за свои потерянные земли получил во владение одну деревню, паству и поле в Самбии25. Конечно, в Кресмене его домен мог быть несколько больше26, но и с учетом этого, он вряд ли мог владеть более чем двумя деревнями27.
Следовательно волость, такая как Кресмена, становится центром двух имений - местного князя и великого князя. Сюда из деревень местного князя стекались его доходы, из деревень правителя - доходы правителя, от свободных общинников - повинности в пользу местного и великого князя. Большую часть волости конечно составляли свободные общины-поля. Они между правителем и местным князем, видимо, были разделены по иерархическому принципу. Номинальным собственником всего государства считался правитель28, а фактически волостями управляли местные князья, отдававшие соответствующую часть дохода навещающему волость правителю. С течением времени они лишились титулов князей и остались простыми наместниками.
Часть имения, принадлежавшая правителю Литвы, называлась Литвой, а люди, принадлежавшие правителю - лейтями, древним именем литовцев. Реликты этой структуры еще многочисленны в источниках XV-XVI вв. Они были проанализированы Артурасом Дубонисом29. Такое определение доменов правителя является характерным и для других стран. На пример домены шведского короля тоже были раскиданы по всему государству и назывались именем центра государства - «Упсальское владение» (Upsalaöð), или «Упсальское имение» (Upsala bo)30.
Достаточно быстро сформировавшийся многочисленный слой государственных людей - лейтев, - обслуживавший по всему государству раскиданные имения правителя, не мог так быстро сформироваться из задолжавших и потерявших свободу людей. На оборот, зависимость от правителя была связанна с привилегированным положением в обществе. Лейти не только обслуживали имения правителя, но и защищали его интересы в отдаленных уголках государства, выполняли военные и полицейские функции. С течением времени в имениях правителя появились и зависимые люди с более низким статусом.
Учреждение имений правителя и развитие политических центров
Великие князья свои имения учреждали не только рядом с более ранними имениями волостных князей, но и в совершенно новых местах. Заново учрежденные имения имели особое значение, так как в них не было конкурентов правителя в лице местных князей. Место для них выбирал сам правитель, учитывая свои и государственные потребности.
Таким было крупное имение Латава, учрежденное в городище Палатавис. Это имение Миндаугаса упомянуто как место выдачи двух его дарственных грамот, которые были выданы во время его коронации31. Это позволяет предположить, что Миндаугас был коронован именно в Латаве, которая тогда находилась в пограничье с Ливонией и лучше всего подходила для встречи с делегацией Ливонии, привёзшей корону. В XVI в. в этом месте известно войтовство Летувское, или Лейтовское32. Это едва ли не самая крупная среди известных лейтских колоний, образование которой следует связывать с важной репрезентативной ролью латавского имения Миндаугаса33.
Важным имением правителей Литвы XIII в. должно было быть и Кернаве. Это с давних времен населенное место, возможно центр Нерисской земли. Нерисский князь Парнус во времена Миндаугаса был влиятельным человеком - именно ему было поручено руководство делегацией Литвы, которая в 1251 г. была отправлена к папе просить короны для Миндаугаса.
В 1279 г. ливонские тевтоны вторглись глубоко в Литву и дошли до Кернаве, которая в Рифмованной хронике Ливонии в связи с этим событием названа «землей короля Трайдяниса» (kuniges Thoreiden lant)34. Конечно, это не дает основания считать Кернаве столицей Трайдяниса, но и упомянутый акцент Рифмованной хроники, и впечатляющий комплекс кернавских городищ, и в Литовских летописях XVI в. сформировавшийся образ Кернаве, как первой столицы Литвы, показывает, что Кернаве была одной из основных резиденций правителя. В Кернаве и соседних Завилейских волостях - Майшягалской, Судервской, Гегужинской - источники XVI в. засвидетельствовали лейтев35.
Можно полагать, что в XIII в. имения правителя уже образовались во многих волостях, хотя позже их расположение еще менялось в зависимости от нужд государства. В первую очередь изменений потребовала начавшаяся в 1283 г. война с прусскими тевтонами и в связи с этим появившиеся новые потребности обороны. Они предопределили создание важных центров в Тракайском княжестве. Еще раз политическая ситуация изменилась во времена Витаутаса, когда значение Тракайского княжества еще больше возросло и оно начало доминировать во всём государстве.
Из-за постоянных передвижений правителя не была обеспечена и стабильность столицы государства. Не было такого места, где правитель проводил бы большую часть года. В лучшем случае могла выделиться важнейшая резиденция, которую он навещал немножко чаще и проводил там немножко больше времени, чем в других. По сути дела такое место и могло считаться столицей. Разумеется, что такую «столицу» перемещать очень легко. По сути дела каждое имение правителя является в какой-то мере «столицей». Легенда Литовских летописей о перемещении столицы из Кернаве в Тракай и из Тракай в Вильнюс в начале правления Гедиминаса36 очень хорошо отражает специфику столицы того времени.
Конечно, хотя разница между самой предпочитаемой резиденцией правителя и столицей трудно уловима, она всё-таки существует - это традиция. Традиция защищала официальную столицу от временных прихотей того или иного правителя. В столице проводилась коронация новых правителей.
Всё-таки даже Вильнюс во времена Витаутаса внезапно лишился своего значения. Витаутас свою столицу фактически перенес в Тракай. Разумеется, надо подчеркнуть - «фактически», но не официально. Витаутасу не удалось сломать традицию (а возможно он и не стремился к этому).
Фактическая столица выделялась тем, что правитель в ней проводил больше времени, чем в других местах - в начале XV в. это составляло около 20 проц. всего времени. Судя по итинерариям, до 1408 г. Витаутас в Вильнюсе еще проводил 18,5 проц. своего времени - значительно больше, чем в других своих имениях (в Каунасе - 8 проц., в Гродне и Новогрудке - по 4 проц.). Однако в 1409 г. его столица внезапно перемещается в Тракай, а Вильнюс отодвигается на четвертое место. С 1409 г. в Тракай он проводил 21 проц. своего времени, в Годне - 7 проц., в Каунасе - 6 проц., в Вильнюсе - лишь 5,7 проц. Это следует связывать с окончанием строительства Тракайского островного замка - с этой резиденцией не мог сравниться даже Вильнюс того времени. Кроме того, Витаутас и сам испытывал больше сентиментов к Тракай, которые были его родиной и вотчиной. Также и брат Витаутаса Жигимантас больше всего времени проводил в Тракай, в которых он провел даже 58 проц. в его итинерарии засвидетельствованного времени. Гродну остается 9 проц., а Вильнюсу - лишь 4 проц. (правда, итинерарий Жигимантаса очень фрагментарный). Только Казимир восстановил значение Вильнюса: в Вильнюсе он провел 36 проц. своего времени, проведенного в Литве, в Тракай - 25 проц., в Гродне - 17 проц.37 Традиция спасла Вильнюс - после перерыва в 30 лет, фактическая столица вернулась в своё старое место.
В XV в. уже наблюдается исчезновение института путешествующего правителя - великие князья всё больше времени проводят в основных центрах государства, путешествия в периферию становятся более короткими и редкими. Казимир 78% всего в Литве проведенного времени провел лишь в 3 центрах - в Вильнюсе, Тракай и Гродне. Следовательно система путешествий правителя почти разрушается, формируются три основные резиденции, среди которых выделяется и важнейшая - Вильнюс.
В то же время знати и шляхте щедро раздаются государственные земли, все крестьяне превращаются в зависимых людей. Так образовался классический тип шляхетских имений. Эпоха ранних имений кончилась.
Выводы
Раннее имение - это княжеское имение, неотделимая часть механизма содержания правящего сословия. Этот механизм является существенной частью государственной структуры, отделяющий ее от догосударственных структур и обеспечивающий функционирование профессионального аппарата власти. Центрами ранних имений являлись княжеские резиденции в городищах. Они появились около X-XI вв. и росли вместе с государством. Они обслуживали князей волостей и земель, а сыграв свою роль в XV в. уступили место шляхетским имениям, которые тоже сохранили многие политические функции.
1 Liubavskis M. Lietuvos istorija ligi Liublino unijos. Vilnius, 1922. D. 2. P. 4-9.
2 Avižonis K. Rinktiniai raštai. Vilnius, 1994. T. 4. P. 56.
3 Виткин М. А. Проблема перехода от первичной формации ко вторичной// Проблемы истории докапиталистических обществ. Москва, 1968. Kн. 1. С. 434-435, 452-454; Васильев Л. С. История Востока. Москва, 1993. Т. 1. С. 27-35, 241-252.
4 Ипатьевская летопись // Полное собрание русских летописей. С.-Петербург, 1908 (Москва, 1998). Sklt. 799; Грушевский М. Хронологiя подiй галицько-волиньскої лїтописи // Записки Наукового Товариства iмени Шевченка. 1901. T. 41. Кн. 3. P. 32.
5 Новгородская первая летопись. Москва; Ленинград, 1950 (Москва, 2000). Р. 79.
6 Petri de Dusburg Chronicon terrae Prussiae // Scriptores rerum prussicarum. Leipzig, 1861. P. 149 (III, 228); Petras Dusburgietis. Prūsijos žemės kronika. Vilnius, 1985. P. 216.
7 Petri de Dusburg Chronicon terrae Prussiae. P. 134 (III, 186); Petras Dusburgietis. Prūsijos žemės kronika. P. 194-195.
8 Šimėnas V. Kur stovėjo Sareikos pilis? // Mokslas ir gyvenimas. 1990. Nr. 2. P. 27-28; Šimėnas V. Dėl Sarekos pilies lokalizacijos ir skalvių-lietuvių teritorijų ribų XIII a. pabaigoje // Iš Lietuvos istorijos tyrinėjimų. Vilnius, 1991. P. 5-12.
9 Indriķa hronika = Heinrici Chronicon. Rīgā, 1993. P. 154, 194 (XV, 3; XVIII,7); Henrikas Latvis, Hermanas Vartbergė. Livonijos kronikos. Vilnius, 1991. P. 74, 91.
10 Indriķa hronika. P. 194, 224 (XVIII, 7; XXI, 5); Henrikas Latvis, Hermanas Vartbergė. Livonijos kronikos. P. 91, 104.
11 Pašuta V. Lietuvos valstybės susidarymas. Vilnius, 1971. P. 120 ir sek., 153.
12 Łowmiański H. Studja nad początkami społeczeństwa i państwa litewskiego. Wilno, 1931. T. 1. P. 261-268.
13 Baranauskas T. Lietuvos valstybės ištakos. Vilnius, 2000. P. 109-119.
14 Ten pat. P. 18-20.
15 Mugurēvičs Ē. Novadu veidošanās un to robežas Latvijas teritorijā (12. gs.-16. gs. vidus) // Latvijas zemju robežas 1000 gados. Rīga, 1999. P. 77-81.
16 Preußisches Urkundenbuch. Politische Abtheilung (toliau - PUB). Königsberg, 1882. Bd. 1, Hälfte 1. P. 7, 8 (Nr. 9, 10); Popiežių bulės dėl kryžiaus žygių prieš prūsus ir lietuvius XIII a. Vilnius, 1987. P. 4749 (Nr. 16, 17).
17 Zabiela G. Pilys Rytų Lietuvoje valstybės kūrimosi metu // Lietuvos valstybė XII-XVIII a. Vilnius, 1997. P. 459-466.
18 Baranauskas T., Zabiela G. Mindaugo dvaras Latava // Lietuvos istorijos metraštis. 1997 metai. Vilnius, 1998. P. 26-29.
19 Gąsiorowski A. Itinerarium króla Władysława Jagiełły 13861434. Warszawa, 1972. P. 10-21.
20 Jurginis J. Pasėdžiai ir jų reikšmė Lietuvos valstiečių feodalinių prievolių istorijoje // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. Serija A. 1958. T. 2. P. 51-68.
21 Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация при переходе от раннего к развитому феодальному государству // От доклассовых обществ к раннеклассовым. Москва, 1987. P. 135-158.
22 Ivinskis Z. Didžiųjų Lietuvos kunigaikščių ekonominė politika savo dvaruose iki XVI amžiaus pusės // Lietuvos praeitis. Kaunas, 1940. T. 1. Sąs. 1. P. 11-15.
23 PUB. Bd. 1. Hälfte 2. P. 69-70 (Nr. 79).
24 Petri de Dusburg Chronicon terrae Prussiae. P. 142, 143 (III, 209, 211); Petras Dusburgietis. Prūsijos žemės kronika. P. 206, 207.
25 PUB. Bd. 1. Hälfte 2. P. 297-298 (Nr. 464).
26 Pašuta V. Lietuvos valstybės susidarymas. P. 132.
27 Plg.: Łowmiański H. Studja nad początkami... T. 1. P. 260.
28 Pašuta V. Lietuvos valstybės susidarymas. P. 157-159.
29 Dubonis A. Lietuvos didžiojo kunigaikščio leičiai. Vilnius, 1998.
30 Ковалевский С. Д. Образование классового общества и государства в Швеции. Москва, 1977. P. 145-146.
31 PUB. Bd. 1, Hälfte 2. P. 35 (Nr. 39), 93 (Nr. 106).
32 Dubonis A. Lietuvos vaitystė // Lituanistica. 1990. Nr. 2. P. 100.
33 Plačiau žr.: Baranauskas T., Zabiela G. Mindaugo dvaras Latava.
34 Atskaņu hronika = Livländische Reimchronik. Rīgā, 1998. P. 222 (eil. 8347-8350).
35 Dubonis A. Lietuvos didžiojo kunigaikščio leičiai. P. 23-24.
36 Румянцевская летопись // Полное собрание русских летописей. Москва, 1980. P. 201; Lietuvos metraštis. Bychovco kronika. Vilnius, 1971. P. 71-72.
37 Baranauskas T. Lietuvos valstybės ištakos. P. 203.
Публикация оригинального текста на литовском языке: Baranauskas T. Ankstyvieji Lietuvos dvarai // Lietuvos dvarai - praeitis, dabartis ir ateitis : konferencijos medžiaga : 2001 m. birželio 22-23 d., Vilnius, 2001, с. 10-18.
http://viduramziu.istorija.net/socium/valdzia-ru.htm
Томас Баранаускас
Введение
Раннее имение имело не только хозяйственное, но и политическое значение это - основа государственной структуры. Поэтому образование имений неотделимо от развития политической организации и формирования государства. Можно даже сказать, что исследование ранних имений, их происхождения и развития способствует пониманию истоков Литовского государства и сути ранней государственной структуры.
Роль имения в политической организации
Имение являлось административным центром волости, из которого управлялось всеми свободными общинами, находившимися на территории волости. Сюда стекались и дани людей волости. Необходимым атрибутом имения были и непосредственно ему принадлежавшие, работавшие на имение, его обслуживавшие люди1. Сначала это было только одна или несколько деревень. Со временем увеличивались повинности свободных общин в пользу имения, уменьшалась разница между ними и зависимыми общинами, а позже оно и совсем исчезло. В XV-XVI вв. в прямой зависимости от имений очутилась почти вся территория государства (за исключением шляхетских деревень - околиц).
До XV века основу государственной структуры Литвы составляли имения правителя. Позже стали преобладать имения шляхты, но и они небыли только личными хозяйствами шляхтичей. Шляхте делегировались функции государства, они судили и администрировали людей, проживавших на территории их имений, собирали с них налоги, защищали их от нападений2. И только с развитием капиталистических отношений имение окончательно трансформировалось в исключительно хозяйственную единицу, создавая образ имения, как личного хозяйства.
Волостные князья и их имения в XIII в.
Первыми собственниками имений были князья, а центрами их имений были городища. Имение было не столько личной собственностью князя, сколько структурой, обслуживающей институт князя. Владение имением было связано с пребыванием у власти, а не с личным обогащением. В старой историографии, особенно марксистской (но не только в ней), утверждалось, что в обществе выделился слой богатых людей, который благодаря своим богатствам получил и политическую власть. Однако на самом деле это не характерно для архаического общества - не власть происходит из богатства, а богатство из власти3.
Волостные князья по сравнению с позднейшей шляхтой были немногочисленным социальным слоем - в балтских землях их было лишь несколько сотен. После образования Литовского государства, когда на военные походы собиралась немалая часть таких князей, во время более значительных поражений погибало от нескольких до нескольких десятков из них. На пример, в 1234 г. на Волыни погибло 40 ятвяжских князей4, в 1245 г. в битве с новгородцами погибло более 8 литовских князей5, в 1286 г. тевтоны в Литве убили даже 70 «царьков»6. Это произошло во время свадебного пира «второго лица после Литовского короля» - хронист отмечает, что на эту свадьбу собрались почти все литовские нобили. Оценивая эти цифры, можно утверждать, что в XIII в. в Литве князей было столько, сколько и волостей. Имений тоже вряд ли было больше.
Источники XIII в. упоминают замки, принадлежавшие мелким князьям в разных землях балтов и прибалтийских финнов. Иногда такие замки даже назывались именем владельца - на пример, скалвский князь Сарейка в 1276 г. владел замком, названным его собственным именем7 - сейчас это городище Шерейклаукис (Шилутский р-н)8. Во II десятилетии XIII в. упоминаются замки ливского князя Каупа, князя эстонской Саккалской земли Лембита9. Рядом с таким замком находилась и принадлежавшая князю деревня, иногда тоже называемая его именем. На пример, упомянутый замок Лембита назывался Леоле, а деревня - просто деревней Лембита10.
Имения, состоящие из одной или нескольких деревень, - хорошо известное явление в балтских землях XIII в.11. Больше всего данных о них содержат тевтонские грамоты прусским витингам, подтверждающие ранее им принадлежавшие и новые владения. Конечно, вмешательство тевтонов в какой-то мере изменило положение владений прусской знати, так как верные Ордену прусские нобили были награждены. Нередко рядовые витинги, раньше не имевшие никаких имений, благодаря тевтонам становились помещиками. Это было показано исследованиями Генриха Ловмяньского, хотя этот историк, обнаружив такие примеры, сделал поспешный вывод, что до XIII в. балтские нобили не имели зависимых людей, а их земельные владения мало отличались от хозяйств других общинников12. С таким выводом можно согласиться лишь в той мере, в какой он относится к рядовым нобилям, ибо, как указывалось, имениями с зависимыми людьми до вмешательства тевтонов владели лишь князи.
Происхождение имений
Имения формировались еще в бесписьменном обществе, и многие тайны их происхождения никогда не будут достаточно ясными. Появление имений надо связывать с развитием политической организации, которое нам тоже известна лишь в общих чертах. Непосредственно перед появлением государственной организации существовавшая политическая организация называется вождеством. В условиях Литвы это - прототип волости, которым управляет вождь - будущий волостной князь. От настоящего князя он отличался тем, что он еще не полностью содержался обществом - жил за счет своего хозяйства и нерегулярных подарков жителей волости-вождества13.
Может быть, что именно в вождествах начинают формироваться зачатки имений, т. е. хозяйства вождей, имеющие, может быть, лишь одного-другого зависимого человека (шейминишкиса). Это было личное хозяйство вождей, которое сначала мало чем отличалось от хозяйств рядовых общинников. Однако в вождествах такие хозяйства вряд ли могли стать настоящими имениями, так как небольшая и слабая политическая организация не могла обеспечить лояльность вождю большого числа людей.
С ростом уровня интеграции государственной организации соседних народов и с увеличением их давления, балтские волости должны были объединяться в земли, управляемые одним князем. Такие земли могли приобретать черты государственной структуры, когда князь земли сосредотачивал в своих руках более постоянную власть и содержался за счет налогов всех жителей земли14.
Постоянные налоги (дани) жителей и составляют суть государственных доходов. В отдельных волостях такие налоги в пользу князя земли могли собирать только местные князья. Вместе с этим появилась возможность собирать дани и для себя. Так формировалась система содержания всего правящего сословия. Внешнее влияние должно было дать значительный толчок к формированию такой системы, так как со стыка X-XI вв. дани от балтских земель начали требовать князья Польши и Руси.
Князья земель в XIII в. упоминаются в разных балтских землях - в латгальской Ерсике и Кокнесе, где сидели русинские князья15, в прусских землях, где упоминаются князья местного происхождения. Составляющие землю волости находились в полной власти князя земли. Прусские князья Помезании и Погезании даже могли в 1216 г. подарить первому прусскому епископу Христиану по одной волости, принадлежавшую их землям (помезанский князь Сурвабун подарил Любов, погезанский князь Варпода - Лансанию)16.
Следовательно с появлением князей земли, волостной центр становится пунктом сбора повинностей людей волости. Вместе с тем появляются условия для возникновения имений. Те люди, которые небыли способны вовремя выплатить дани, наделывали долгов и попадали в зависимость от волостного князя. Так центр волости трансформировался в имение.
Формирование таких имений надо связывать с появлением поздних городищ, как княжеских резиденций. В восточной Литве - колыбели литовской государственности - городища такого типа появляются в XI в.17, а это совпадает с началом внешнего давления государственных обществ. Обычные городища типа княжеских резиденций имеют круглые площадки диаметром в 20-50 м. Среди исследованных таких городищ к XI-XII вв. относятся городища Мажулонис и Каукай. Городища такого же типа (Укмерге, Палатавис) сооружались и позже, в XIII-XIV вв., только тогда они уже известны как великокняжеские имения18.
Имения великого князя
В процессе становления Великое Княжество Литовское объединило отдельные княжества-земли и унаследовала от них волости с волостными князями и их имениями. Управление государством было основано на постоянных путешествиях правителя по стране. Сосредоточив в своих руках верховную судебную, административную и военную власть, правитель являлся центром всей государственной жизни. Центры волостей и находящиеся в них имения являлись местами остановок правителя. Во время таких путешествий правитель не только выполнял свои функции (судил, отдавал распоряжения, совещался с местной знатью), но и получал содержание19. Поседы - угощение, вручение подарков правителю - долгое время было важнейшей частью доходов правителя, а следовательно и государства20. Такая система управления и содержания власти была характерна для многих стран мира21.
Конечно, правитель Литвы нуждался в своей, более надежной, опоре в ему подвластных землях. Он не мог довольствоваться лишь ролью гостя в имениях волостных князей. Потребности правителя шире, его имениям требовалось больше зависимых людей, он не мог ограничиться одной деревней. Путешествующий правитель и его дружина нуждались и в достаточном числе коней в разных местах государства. Большие конные стада и в более позднее время являлись одним из важнейших элементов имения правителя22. В связи с этим достаточно быстро формируется сеть великокняжеских имений.
Уже во времена Миндаугаса немалые имения правителя существовали даже в слабо от Литвы зависевших ятвяжских землях. Об этом узнаем из дарственной грамоты Миндаугаса от 1259 г. В ней Миндаугас записывает Ливонскому ордену всю Дайнову (Ятвягию), «кроме нескольких волосток, а именно Сентане, Дернен, Кресмен и деревни, которая называется Губинитен с тремя деревнями в Велзове»23. Как видим, в одной из волостей Миндаугас владел тремя деревнями. По сравнении с имениями князей земель и волостей, это много. Князья земель тоже сохраняли свои имения. Одной из волостей, которую Миндаугас оставил себе, - Кресменой - непосредственно владел ятвяжский князь Скомантас24. В 1285 г. он ушел к тевтонам и в виде компенсации за свои потерянные земли получил во владение одну деревню, паству и поле в Самбии25. Конечно, в Кресмене его домен мог быть несколько больше26, но и с учетом этого, он вряд ли мог владеть более чем двумя деревнями27.
Следовательно волость, такая как Кресмена, становится центром двух имений - местного князя и великого князя. Сюда из деревень местного князя стекались его доходы, из деревень правителя - доходы правителя, от свободных общинников - повинности в пользу местного и великого князя. Большую часть волости конечно составляли свободные общины-поля. Они между правителем и местным князем, видимо, были разделены по иерархическому принципу. Номинальным собственником всего государства считался правитель28, а фактически волостями управляли местные князья, отдававшие соответствующую часть дохода навещающему волость правителю. С течением времени они лишились титулов князей и остались простыми наместниками.
Часть имения, принадлежавшая правителю Литвы, называлась Литвой, а люди, принадлежавшие правителю - лейтями, древним именем литовцев. Реликты этой структуры еще многочисленны в источниках XV-XVI вв. Они были проанализированы Артурасом Дубонисом29. Такое определение доменов правителя является характерным и для других стран. На пример домены шведского короля тоже были раскиданы по всему государству и назывались именем центра государства - «Упсальское владение» (Upsalaöð), или «Упсальское имение» (Upsala bo)30.
Достаточно быстро сформировавшийся многочисленный слой государственных людей - лейтев, - обслуживавший по всему государству раскиданные имения правителя, не мог так быстро сформироваться из задолжавших и потерявших свободу людей. На оборот, зависимость от правителя была связанна с привилегированным положением в обществе. Лейти не только обслуживали имения правителя, но и защищали его интересы в отдаленных уголках государства, выполняли военные и полицейские функции. С течением времени в имениях правителя появились и зависимые люди с более низким статусом.
Учреждение имений правителя и развитие политических центров
Великие князья свои имения учреждали не только рядом с более ранними имениями волостных князей, но и в совершенно новых местах. Заново учрежденные имения имели особое значение, так как в них не было конкурентов правителя в лице местных князей. Место для них выбирал сам правитель, учитывая свои и государственные потребности.
Таким было крупное имение Латава, учрежденное в городище Палатавис. Это имение Миндаугаса упомянуто как место выдачи двух его дарственных грамот, которые были выданы во время его коронации31. Это позволяет предположить, что Миндаугас был коронован именно в Латаве, которая тогда находилась в пограничье с Ливонией и лучше всего подходила для встречи с делегацией Ливонии, привёзшей корону. В XVI в. в этом месте известно войтовство Летувское, или Лейтовское32. Это едва ли не самая крупная среди известных лейтских колоний, образование которой следует связывать с важной репрезентативной ролью латавского имения Миндаугаса33.
Важным имением правителей Литвы XIII в. должно было быть и Кернаве. Это с давних времен населенное место, возможно центр Нерисской земли. Нерисский князь Парнус во времена Миндаугаса был влиятельным человеком - именно ему было поручено руководство делегацией Литвы, которая в 1251 г. была отправлена к папе просить короны для Миндаугаса.
В 1279 г. ливонские тевтоны вторглись глубоко в Литву и дошли до Кернаве, которая в Рифмованной хронике Ливонии в связи с этим событием названа «землей короля Трайдяниса» (kuniges Thoreiden lant)34. Конечно, это не дает основания считать Кернаве столицей Трайдяниса, но и упомянутый акцент Рифмованной хроники, и впечатляющий комплекс кернавских городищ, и в Литовских летописях XVI в. сформировавшийся образ Кернаве, как первой столицы Литвы, показывает, что Кернаве была одной из основных резиденций правителя. В Кернаве и соседних Завилейских волостях - Майшягалской, Судервской, Гегужинской - источники XVI в. засвидетельствовали лейтев35.
Можно полагать, что в XIII в. имения правителя уже образовались во многих волостях, хотя позже их расположение еще менялось в зависимости от нужд государства. В первую очередь изменений потребовала начавшаяся в 1283 г. война с прусскими тевтонами и в связи с этим появившиеся новые потребности обороны. Они предопределили создание важных центров в Тракайском княжестве. Еще раз политическая ситуация изменилась во времена Витаутаса, когда значение Тракайского княжества еще больше возросло и оно начало доминировать во всём государстве.
Из-за постоянных передвижений правителя не была обеспечена и стабильность столицы государства. Не было такого места, где правитель проводил бы большую часть года. В лучшем случае могла выделиться важнейшая резиденция, которую он навещал немножко чаще и проводил там немножко больше времени, чем в других. По сути дела такое место и могло считаться столицей. Разумеется, что такую «столицу» перемещать очень легко. По сути дела каждое имение правителя является в какой-то мере «столицей». Легенда Литовских летописей о перемещении столицы из Кернаве в Тракай и из Тракай в Вильнюс в начале правления Гедиминаса36 очень хорошо отражает специфику столицы того времени.
Конечно, хотя разница между самой предпочитаемой резиденцией правителя и столицей трудно уловима, она всё-таки существует - это традиция. Традиция защищала официальную столицу от временных прихотей того или иного правителя. В столице проводилась коронация новых правителей.
Всё-таки даже Вильнюс во времена Витаутаса внезапно лишился своего значения. Витаутас свою столицу фактически перенес в Тракай. Разумеется, надо подчеркнуть - «фактически», но не официально. Витаутасу не удалось сломать традицию (а возможно он и не стремился к этому).
Фактическая столица выделялась тем, что правитель в ней проводил больше времени, чем в других местах - в начале XV в. это составляло около 20 проц. всего времени. Судя по итинерариям, до 1408 г. Витаутас в Вильнюсе еще проводил 18,5 проц. своего времени - значительно больше, чем в других своих имениях (в Каунасе - 8 проц., в Гродне и Новогрудке - по 4 проц.). Однако в 1409 г. его столица внезапно перемещается в Тракай, а Вильнюс отодвигается на четвертое место. С 1409 г. в Тракай он проводил 21 проц. своего времени, в Годне - 7 проц., в Каунасе - 6 проц., в Вильнюсе - лишь 5,7 проц. Это следует связывать с окончанием строительства Тракайского островного замка - с этой резиденцией не мог сравниться даже Вильнюс того времени. Кроме того, Витаутас и сам испытывал больше сентиментов к Тракай, которые были его родиной и вотчиной. Также и брат Витаутаса Жигимантас больше всего времени проводил в Тракай, в которых он провел даже 58 проц. в его итинерарии засвидетельствованного времени. Гродну остается 9 проц., а Вильнюсу - лишь 4 проц. (правда, итинерарий Жигимантаса очень фрагментарный). Только Казимир восстановил значение Вильнюса: в Вильнюсе он провел 36 проц. своего времени, проведенного в Литве, в Тракай - 25 проц., в Гродне - 17 проц.37 Традиция спасла Вильнюс - после перерыва в 30 лет, фактическая столица вернулась в своё старое место.
В XV в. уже наблюдается исчезновение института путешествующего правителя - великие князья всё больше времени проводят в основных центрах государства, путешествия в периферию становятся более короткими и редкими. Казимир 78% всего в Литве проведенного времени провел лишь в 3 центрах - в Вильнюсе, Тракай и Гродне. Следовательно система путешествий правителя почти разрушается, формируются три основные резиденции, среди которых выделяется и важнейшая - Вильнюс.
В то же время знати и шляхте щедро раздаются государственные земли, все крестьяне превращаются в зависимых людей. Так образовался классический тип шляхетских имений. Эпоха ранних имений кончилась.
Выводы
Раннее имение - это княжеское имение, неотделимая часть механизма содержания правящего сословия. Этот механизм является существенной частью государственной структуры, отделяющий ее от догосударственных структур и обеспечивающий функционирование профессионального аппарата власти. Центрами ранних имений являлись княжеские резиденции в городищах. Они появились около X-XI вв. и росли вместе с государством. Они обслуживали князей волостей и земель, а сыграв свою роль в XV в. уступили место шляхетским имениям, которые тоже сохранили многие политические функции.
1 Liubavskis M. Lietuvos istorija ligi Liublino unijos. Vilnius, 1922. D. 2. P. 4-9.
2 Avižonis K. Rinktiniai raštai. Vilnius, 1994. T. 4. P. 56.
3 Виткин М. А. Проблема перехода от первичной формации ко вторичной// Проблемы истории докапиталистических обществ. Москва, 1968. Kн. 1. С. 434-435, 452-454; Васильев Л. С. История Востока. Москва, 1993. Т. 1. С. 27-35, 241-252.
4 Ипатьевская летопись // Полное собрание русских летописей. С.-Петербург, 1908 (Москва, 1998). Sklt. 799; Грушевский М. Хронологiя подiй галицько-волиньскої лїтописи // Записки Наукового Товариства iмени Шевченка. 1901. T. 41. Кн. 3. P. 32.
5 Новгородская первая летопись. Москва; Ленинград, 1950 (Москва, 2000). Р. 79.
6 Petri de Dusburg Chronicon terrae Prussiae // Scriptores rerum prussicarum. Leipzig, 1861. P. 149 (III, 228); Petras Dusburgietis. Prūsijos žemės kronika. Vilnius, 1985. P. 216.
7 Petri de Dusburg Chronicon terrae Prussiae. P. 134 (III, 186); Petras Dusburgietis. Prūsijos žemės kronika. P. 194-195.
8 Šimėnas V. Kur stovėjo Sareikos pilis? // Mokslas ir gyvenimas. 1990. Nr. 2. P. 27-28; Šimėnas V. Dėl Sarekos pilies lokalizacijos ir skalvių-lietuvių teritorijų ribų XIII a. pabaigoje // Iš Lietuvos istorijos tyrinėjimų. Vilnius, 1991. P. 5-12.
9 Indriķa hronika = Heinrici Chronicon. Rīgā, 1993. P. 154, 194 (XV, 3; XVIII,7); Henrikas Latvis, Hermanas Vartbergė. Livonijos kronikos. Vilnius, 1991. P. 74, 91.
10 Indriķa hronika. P. 194, 224 (XVIII, 7; XXI, 5); Henrikas Latvis, Hermanas Vartbergė. Livonijos kronikos. P. 91, 104.
11 Pašuta V. Lietuvos valstybės susidarymas. Vilnius, 1971. P. 120 ir sek., 153.
12 Łowmiański H. Studja nad początkami społeczeństwa i państwa litewskiego. Wilno, 1931. T. 1. P. 261-268.
13 Baranauskas T. Lietuvos valstybės ištakos. Vilnius, 2000. P. 109-119.
14 Ten pat. P. 18-20.
15 Mugurēvičs Ē. Novadu veidošanās un to robežas Latvijas teritorijā (12. gs.-16. gs. vidus) // Latvijas zemju robežas 1000 gados. Rīga, 1999. P. 77-81.
16 Preußisches Urkundenbuch. Politische Abtheilung (toliau - PUB). Königsberg, 1882. Bd. 1, Hälfte 1. P. 7, 8 (Nr. 9, 10); Popiežių bulės dėl kryžiaus žygių prieš prūsus ir lietuvius XIII a. Vilnius, 1987. P. 4749 (Nr. 16, 17).
17 Zabiela G. Pilys Rytų Lietuvoje valstybės kūrimosi metu // Lietuvos valstybė XII-XVIII a. Vilnius, 1997. P. 459-466.
18 Baranauskas T., Zabiela G. Mindaugo dvaras Latava // Lietuvos istorijos metraštis. 1997 metai. Vilnius, 1998. P. 26-29.
19 Gąsiorowski A. Itinerarium króla Władysława Jagiełły 13861434. Warszawa, 1972. P. 10-21.
20 Jurginis J. Pasėdžiai ir jų reikšmė Lietuvos valstiečių feodalinių prievolių istorijoje // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. Serija A. 1958. T. 2. P. 51-68.
21 Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация при переходе от раннего к развитому феодальному государству // От доклассовых обществ к раннеклассовым. Москва, 1987. P. 135-158.
22 Ivinskis Z. Didžiųjų Lietuvos kunigaikščių ekonominė politika savo dvaruose iki XVI amžiaus pusės // Lietuvos praeitis. Kaunas, 1940. T. 1. Sąs. 1. P. 11-15.
23 PUB. Bd. 1. Hälfte 2. P. 69-70 (Nr. 79).
24 Petri de Dusburg Chronicon terrae Prussiae. P. 142, 143 (III, 209, 211); Petras Dusburgietis. Prūsijos žemės kronika. P. 206, 207.
25 PUB. Bd. 1. Hälfte 2. P. 297-298 (Nr. 464).
26 Pašuta V. Lietuvos valstybės susidarymas. P. 132.
27 Plg.: Łowmiański H. Studja nad początkami... T. 1. P. 260.
28 Pašuta V. Lietuvos valstybės susidarymas. P. 157-159.
29 Dubonis A. Lietuvos didžiojo kunigaikščio leičiai. Vilnius, 1998.
30 Ковалевский С. Д. Образование классового общества и государства в Швеции. Москва, 1977. P. 145-146.
31 PUB. Bd. 1, Hälfte 2. P. 35 (Nr. 39), 93 (Nr. 106).
32 Dubonis A. Lietuvos vaitystė // Lituanistica. 1990. Nr. 2. P. 100.
33 Plačiau žr.: Baranauskas T., Zabiela G. Mindaugo dvaras Latava.
34 Atskaņu hronika = Livländische Reimchronik. Rīgā, 1998. P. 222 (eil. 8347-8350).
35 Dubonis A. Lietuvos didžiojo kunigaikščio leičiai. P. 23-24.
36 Румянцевская летопись // Полное собрание русских летописей. Москва, 1980. P. 201; Lietuvos metraštis. Bychovco kronika. Vilnius, 1971. P. 71-72.
37 Baranauskas T. Lietuvos valstybės ištakos. P. 203.
Публикация оригинального текста на литовском языке: Baranauskas T. Ankstyvieji Lietuvos dvarai // Lietuvos dvarai - praeitis, dabartis ir ateitis : konferencijos medžiaga : 2001 m. birželio 22-23 d., Vilnius, 2001, с. 10-18.
Саксон Грамматик о балтах
http://viduramziu.istorija.net/ru/vikings.htm
(фрагменты, полный текст - на английском языке)
Введение
Информация о балтах, сообщаемая Саксоном Грамматиком и другими скандинавскими источниками известна литовским историкам с первой половины XIX в., но вплоть до сегодняшнего дня остается мало исследованной. Даже 10 из 15 известий Саксона о куршах, сембах и земгалах содержатся в первых 9 книгах "Деяний датчан", где историческая традиция перемешана с мифологией, и это очень затрудняет интерпретацию известий. Однако недостаток информации по истории балтов в эпоху викингов заставляет заняться исследованием легенд, рассказанных Саксоном Грамматиком и попытаться отыскать в них следы реальных исторических событий.
Исследование данных исторической традиции актуально не только в случае Саксона Грамматика. Легенды о древнейшем прошлом Литвы до сих пор мало изучены. Здесь кроются еще не открытые возможности хотя бы гипотетично расширить наши сведения о древнейшем прошлом Литвы. Анализ данных Саксона Грамматика, как и анализ любого другого источника содержащего историческую традицию, важен и с методологической точки зрения, так как помогает понять связь между легендами и историческими фактами.
Историография
(Текст на английском языке)
Победа Германариха над балтами
В «Деяниях датчан» Саксона Грамматика отразился эпос о готском короле Германарихе, который у Саксона выступает под именем Iarmericus и считается одним из правителей Дании в начале эпохи викингов. Перенос Германариха на датскую почву связан, видимо, с отождествлением Саксоном ютов и готов (см.: G. Labuda, Zrodla, sagi i legendy do najdawniejszych dziejow Polski, Warszawa, 1961, с. 124).
Еще в VI в. Иордан писал, что король остроготов Германарих (правил примерно в 350-376 г.) подчинил славянские и балтские племена и создал обширную империю между Черным и Балтийским морями. Подобные известия отразились и в произведении Саксона.
Сравним известия Саксона и Иордана. В обоих рассказах Германарих подчиняет в первую очередь германские племена (Иордан говорит о геруллах, Саксон - о датчанах и шведах). Потом, по Иордану, Германарих завоевывает славян (венетов), а затем «умом своим и доблестью он подчинил себе также племя эстов, которые населяют отдаленнейшее побережье Германского океана». Саксон о всем рассказывает подробней. Подчинив славян, Ярмерик «опустошил сембов, куршей и множество восточных племен». Славяне, воспользовавшись этим, восстали, в связи с чем на обратной дороге Ярмерик расправился с ними еще раз.
Интересно, что сам Саксон не мог связать эстов с сембами и куршами, так как в его время под эстами понимались исключительно современные эстонцы. Значение этнонима изменилось примерно в X-XI вв. В рассказе Вульфстана (конец IX в.) эстами называются еще балты (пруссы), а в 1075 Адам Бременский этот этноним уже относит к современным эстонцам. Следовательно, отождествление подчиненных Германарихом эстов с сембами и куршами должно было быть довольно древней традицией. По сути дела ей не противоречит и утверждение Иордана, что подчиненные эсты жили на побережье моря.
Далее в обоих источниках следует широко распространенная легенда о Сунильде (Сванхильде) - женщине, которую Германарих приказал убить и из-за того был смертельно ранен мстящими ее братьями. Саксон передал ее по источнику, близкому к версиям саги о Вольсунгах и Снорри Стурлуссона, опуская однако ошибочные связи с эпосом Дитриха.
Иордан выводит Сванхильду из росомонов, а Саксон - из геллеспонтийцев, проживавших в Восточной Прибалтике. Локализация ее в Восточной Прибалтике - это вымысел исключительно Саксона, неизвестный другим эпическим источникам. Однако здесь отразились общие сведения Саксона о этнических отношениях в Прибалтике. Злого советника Бикко, по совету которого Ярмерик убил Сванхильду, Саксон считает сыном ливского короля, который убежал к Ярмерику из плена геллеспонтицев. Значит, геллеспонтийцы живут в соседстве с ливами и сними вступают в конфликты. Эта этническая ситуация должна быть связанна с эпохой викингов, с которой связаны и другие известия Саксона о геллеспонтийцах.
Балты в Броваллской битве
(Текст на английском языке)
Походы Рагнара Лодброка
(Текст на английском языке)
Походы Хастинга на балтов
(Текст на английском языке)
Битва Рорика с куршами и шведами
По данным Саксона Грамматика куши и шведы, ранее платившие датчанам «ежегодную дань», напали на Данию, когда Рорик стал королем Дании. К восстанию присоединились также и другие племена, которые выбрали общего короля. Этих «варваров» Рорик разбил в морском сражении, а потом и остальных славян принудил подчиниться и платить ему дань.
Этого Рорика можно отождествить с викингом Рориком, активно действовавшем в Фрисландии и Ютландии в середине IX в. Император Людовик Благочестивый около 837 г. поручил ему оборону Фрисландского города Дорештада, на которого нападали викинги. Император Лотарь около 841 г. изгнал его оттуда, но в 850 г. Рорик снова силой укрепился в Дорештаде. Когда в Дании начались внутренние столкновения, Рорик ходил на Данию в 855 и 857 гг. и укрепился в Южной Ютландии в 857 г. В то же время его положение в Фрисландии усложнилось. В 863 г. он с датчанами безуспешно нападал на Дорештад, в 867 г. вновь упоминаются намерения изгнанного из Фрисландии Рорика укрепиться в бывшем лене. Только в 870-873 гг. франконские короли подтвердили ему его лен. В 882 г. Рорик был уже мертв.
Поскольку Саксон борьбу Рорика в Балтийском море увязывает с началом его правления в Дании, их можно отождествить с укреплением исторического Рорика в Ютландии в 857 г. Эта дата хорошо сходится и с событиями на Руси. В последнее время получает все больше признания мнение, что Рорик Ютландский и родоначальник династии Русских князей Рюрик есть одно и то же лицо. Его призыв в Северную Русь русские летописи относят к 862 г., а смерть - к 879 г. Это условные даты, но они по существу совпадают с датами жизни исторического Рорика.
Борьба Рорика с куршами и шведами, описанная Саксоном, есть как бы связывающее звено на пути Рорика на Русь. Шведы издавна имели колонии и в Куляндии (Гробиня-Зэбург), и в Северной Руси (Ладога-Альдейгьюборг). В середине IX в. племена окрестностей Ладоги восстали против шведских варягов и изгнали их. Примерно в то же время в Балтийском море показался энергичный датский викинг Рорик, который удачно воевал с шведами и куршами. Естественно, что жители окрестностей Ладоги пригласили Рорика оборонять их от шведов.
Датская колония в Самбии
(Текст на английском языке)
Нападения балтов на Данию
(Текст на английском языке)
Выводы
Произведение Саксона содержит несколько уникальных известий по древнейшей истории балтов. Саксон дополняет сведения Иордана более подробной информацией о завоевании готским королем Германарихом земель айстиев в IV веке, указывая конкретные племена айстиев - куршей и сембов. От Саксона мы также получаем много информации о балтах эпохи викингов. На эту информацию нельзя положиться без оговорок, так как историческая действительность здесь искажена, переплетена с фантазией и элементами мифологии. Тем не менее, рассказанные Саксоном легенды имеют историческую основу. Сравнивая их с другими источниками мы можем установить исторические прототипы легендарных персонажей, определить время их деятельности и использовать легенды для реконструкции истории этих времен. Большинство рассказанных Саксоном легенд о балтах связаны с тремя датскими походами IX века, предводителями которых являлись Рагнар Лодброк (около 840 г.), Хастинг (853 г.) и Рорик (около 857-862 гг.). Столетие спустя мы узнаем о датском походе на Самбию под предводительством норвежского ярла Хакона (около 970 г.).
Саксон фрагментарно освещает связанные с балтами события XI-XII вв., так как характерное для этого периода пиратство куршей и других пиратов Восточной Прибалтики были не интересны создателю героической истории датчан. Случайная информация о балтах того времени (1014, 1074, 1080 и 1170 гг.) подтверждает большую активность этих пиратов, но выделить важнейшие нападения трудно. Всё-таки можно сделать вывод, что, когда эпоха викингов кончилась в скандинавских странах, она была продолжена жителями стран Восточной Прибалтики.
http://viduramziu.istorija.net/ru/vikings.htm
(фрагменты, полный текст - на английском языке)
Введение
Информация о балтах, сообщаемая Саксоном Грамматиком и другими скандинавскими источниками известна литовским историкам с первой половины XIX в., но вплоть до сегодняшнего дня остается мало исследованной. Даже 10 из 15 известий Саксона о куршах, сембах и земгалах содержатся в первых 9 книгах "Деяний датчан", где историческая традиция перемешана с мифологией, и это очень затрудняет интерпретацию известий. Однако недостаток информации по истории балтов в эпоху викингов заставляет заняться исследованием легенд, рассказанных Саксоном Грамматиком и попытаться отыскать в них следы реальных исторических событий.
Исследование данных исторической традиции актуально не только в случае Саксона Грамматика. Легенды о древнейшем прошлом Литвы до сих пор мало изучены. Здесь кроются еще не открытые возможности хотя бы гипотетично расширить наши сведения о древнейшем прошлом Литвы. Анализ данных Саксона Грамматика, как и анализ любого другого источника содержащего историческую традицию, важен и с методологической точки зрения, так как помогает понять связь между легендами и историческими фактами.
Историография
(Текст на английском языке)
Победа Германариха над балтами
В «Деяниях датчан» Саксона Грамматика отразился эпос о готском короле Германарихе, который у Саксона выступает под именем Iarmericus и считается одним из правителей Дании в начале эпохи викингов. Перенос Германариха на датскую почву связан, видимо, с отождествлением Саксоном ютов и готов (см.: G. Labuda, Zrodla, sagi i legendy do najdawniejszych dziejow Polski, Warszawa, 1961, с. 124).
Еще в VI в. Иордан писал, что король остроготов Германарих (правил примерно в 350-376 г.) подчинил славянские и балтские племена и создал обширную империю между Черным и Балтийским морями. Подобные известия отразились и в произведении Саксона.
Сравним известия Саксона и Иордана. В обоих рассказах Германарих подчиняет в первую очередь германские племена (Иордан говорит о геруллах, Саксон - о датчанах и шведах). Потом, по Иордану, Германарих завоевывает славян (венетов), а затем «умом своим и доблестью он подчинил себе также племя эстов, которые населяют отдаленнейшее побережье Германского океана». Саксон о всем рассказывает подробней. Подчинив славян, Ярмерик «опустошил сембов, куршей и множество восточных племен». Славяне, воспользовавшись этим, восстали, в связи с чем на обратной дороге Ярмерик расправился с ними еще раз.
Интересно, что сам Саксон не мог связать эстов с сембами и куршами, так как в его время под эстами понимались исключительно современные эстонцы. Значение этнонима изменилось примерно в X-XI вв. В рассказе Вульфстана (конец IX в.) эстами называются еще балты (пруссы), а в 1075 Адам Бременский этот этноним уже относит к современным эстонцам. Следовательно, отождествление подчиненных Германарихом эстов с сембами и куршами должно было быть довольно древней традицией. По сути дела ей не противоречит и утверждение Иордана, что подчиненные эсты жили на побережье моря.
Далее в обоих источниках следует широко распространенная легенда о Сунильде (Сванхильде) - женщине, которую Германарих приказал убить и из-за того был смертельно ранен мстящими ее братьями. Саксон передал ее по источнику, близкому к версиям саги о Вольсунгах и Снорри Стурлуссона, опуская однако ошибочные связи с эпосом Дитриха.
Иордан выводит Сванхильду из росомонов, а Саксон - из геллеспонтийцев, проживавших в Восточной Прибалтике. Локализация ее в Восточной Прибалтике - это вымысел исключительно Саксона, неизвестный другим эпическим источникам. Однако здесь отразились общие сведения Саксона о этнических отношениях в Прибалтике. Злого советника Бикко, по совету которого Ярмерик убил Сванхильду, Саксон считает сыном ливского короля, который убежал к Ярмерику из плена геллеспонтицев. Значит, геллеспонтийцы живут в соседстве с ливами и сними вступают в конфликты. Эта этническая ситуация должна быть связанна с эпохой викингов, с которой связаны и другие известия Саксона о геллеспонтийцах.
Балты в Броваллской битве
(Текст на английском языке)
Походы Рагнара Лодброка
(Текст на английском языке)
Походы Хастинга на балтов
(Текст на английском языке)
Битва Рорика с куршами и шведами
По данным Саксона Грамматика куши и шведы, ранее платившие датчанам «ежегодную дань», напали на Данию, когда Рорик стал королем Дании. К восстанию присоединились также и другие племена, которые выбрали общего короля. Этих «варваров» Рорик разбил в морском сражении, а потом и остальных славян принудил подчиниться и платить ему дань.
Этого Рорика можно отождествить с викингом Рориком, активно действовавшем в Фрисландии и Ютландии в середине IX в. Император Людовик Благочестивый около 837 г. поручил ему оборону Фрисландского города Дорештада, на которого нападали викинги. Император Лотарь около 841 г. изгнал его оттуда, но в 850 г. Рорик снова силой укрепился в Дорештаде. Когда в Дании начались внутренние столкновения, Рорик ходил на Данию в 855 и 857 гг. и укрепился в Южной Ютландии в 857 г. В то же время его положение в Фрисландии усложнилось. В 863 г. он с датчанами безуспешно нападал на Дорештад, в 867 г. вновь упоминаются намерения изгнанного из Фрисландии Рорика укрепиться в бывшем лене. Только в 870-873 гг. франконские короли подтвердили ему его лен. В 882 г. Рорик был уже мертв.
Поскольку Саксон борьбу Рорика в Балтийском море увязывает с началом его правления в Дании, их можно отождествить с укреплением исторического Рорика в Ютландии в 857 г. Эта дата хорошо сходится и с событиями на Руси. В последнее время получает все больше признания мнение, что Рорик Ютландский и родоначальник династии Русских князей Рюрик есть одно и то же лицо. Его призыв в Северную Русь русские летописи относят к 862 г., а смерть - к 879 г. Это условные даты, но они по существу совпадают с датами жизни исторического Рорика.
Борьба Рорика с куршами и шведами, описанная Саксоном, есть как бы связывающее звено на пути Рорика на Русь. Шведы издавна имели колонии и в Куляндии (Гробиня-Зэбург), и в Северной Руси (Ладога-Альдейгьюборг). В середине IX в. племена окрестностей Ладоги восстали против шведских варягов и изгнали их. Примерно в то же время в Балтийском море показался энергичный датский викинг Рорик, который удачно воевал с шведами и куршами. Естественно, что жители окрестностей Ладоги пригласили Рорика оборонять их от шведов.
Датская колония в Самбии
(Текст на английском языке)
Нападения балтов на Данию
(Текст на английском языке)
Выводы
Произведение Саксона содержит несколько уникальных известий по древнейшей истории балтов. Саксон дополняет сведения Иордана более подробной информацией о завоевании готским королем Германарихом земель айстиев в IV веке, указывая конкретные племена айстиев - куршей и сембов. От Саксона мы также получаем много информации о балтах эпохи викингов. На эту информацию нельзя положиться без оговорок, так как историческая действительность здесь искажена, переплетена с фантазией и элементами мифологии. Тем не менее, рассказанные Саксоном легенды имеют историческую основу. Сравнивая их с другими источниками мы можем установить исторические прототипы легендарных персонажей, определить время их деятельности и использовать легенды для реконструкции истории этих времен. Большинство рассказанных Саксоном легенд о балтах связаны с тремя датскими походами IX века, предводителями которых являлись Рагнар Лодброк (около 840 г.), Хастинг (853 г.) и Рорик (около 857-862 гг.). Столетие спустя мы узнаем о датском походе на Самбию под предводительством норвежского ярла Хакона (около 970 г.).
Саксон фрагментарно освещает связанные с балтами события XI-XII вв., так как характерное для этого периода пиратство куршей и других пиратов Восточной Прибалтики были не интересны создателю героической истории датчан. Случайная информация о балтах того времени (1014, 1074, 1080 и 1170 гг.) подтверждает большую активность этих пиратов, но выделить важнейшие нападения трудно. Всё-таки можно сделать вывод, что, когда эпоха викингов кончилась в скандинавских странах, она была продолжена жителями стран Восточной Прибалтики.
Томас Баранаускас
Истоки Литовского государства
http://viduramziu.istorija.net/ru/state.htm
Главы из книги «Lietuvos valstybės ištakos» (Vilnius: «Vaga», 2000, 317 p.)
Начало русской экспансии
Необходимым условием образования Литовского государства было появление сильного противника, представляющего угрозу существованию Литвы. Предпосылки к этому появились в эпохе викингов. Скандинавские набеги, начавшиеся во II половине VIII в., вскоре коснулись земель балтов и восточных славян. Постоянные их нападения в первой половине IX в. втянули восточнославянские и некоторые финские земли в сферу влияния скандинавов1. В середине IX в. в землях новгородских словен и соседних финнов утвердился конунг Рюрик. Его владения, по данным Нестора, охватывали Изборск (недалеко от Пскова), Белоозеро, где он поселил свой род (sine hus) и «верную дружину» (thru waring)2, а также Полоцк, Ростов и Муром. В центрах этих зависимых земель Рюрик посадил своих наместников3. Следовательно, если эти легендарные данные верны, сфера влияния Рюрика охватывала и Полоцкую землю, граничащую с Литвой.
После смерти Рюрика, в результате объединения около 882 г. новгородским князем (или регентом) Олегом нескольких ранних государственных объединений между Новгородом и Киевом, образовалось мощное восточнославянское государство – Киевская Русь4. Угрозу со стороны Киевской Руси Литва ощутила не сразу, но уже в X в. имеются данные об экспансии русинов в этом направлении. Уже в 945 г. между послами Руси в Византии упомянут Ятьвягъ Гунаревъ – ятвяг на русской службе5.
Большего размаха эта экспансия достигла во II половине X в., во времена великого киевского князя Владимира I (978–1015). Еще перед тем, как стать великим князем, около 970 г., он победил полоцкого князя варяга Рогволода и силой взял себе в жены его дочь Рогнеду, однако не мог с ней сжиться. Поэтому в конце X в. ее сына Изяслава Владимир назначил полоцким князем, а вместе с ним выслал и Рогнеду. Примерно в то же время (по археологическим данным) был построен Минск над рекой Меной, а недалеко от него своему сыну и жене Владимир построил и Изяславльский замок6. Это были опорные пункты русинов в борьбе с Литвой. По мнению Ежи Охманьского, заложение Изяславльского замка было «первым ярким знаком русской политической экспансии» и «должно было быть связано с вооруженным походом против Литвы»7.
В этом отношении интересна гипотеза Казимераса Буги, что литовское слово valdymieras «властелин, хозяин дома» происходит от имени великого князя Владимира I и попало в литовский язык еще в его времена8. Это тоже указывало бы на то, что литовцы могли столкнуться с Владимиром. Может быть тогда и начала формироваться власть нового типа, похожая на ту, которую имел Владимир, поэтому и ее получившие или на ее притязающие вожди стали называться «владимирами» (вальдимерами).
Хотя прямые данные о походе Владимира на Литву отсутствуют, его деятельность в этом регионе была действительно активной. Кроме уже упомянутого брака с полоцкой княжной и заложения Изяславля, известен большой поход Владимира на ятвягов 983 г. Нестор пишет: «Шел Владимир на ятвягов, их победил и взял землю их. И вернулся в Киев, и со своими людьми приносил жертву богам. И сказали старцы и бояре: давайте бросим жребий на отрока и девицу – на кого падет, того и пожертвуем богам»9. Без этого похода, конечно, могли происходить и более мелкие походы русинов, которые остались не зафиксированными летописцем. Участие великого князя, взятие Ятвяжской земли и приношение в жертву людей говорит о том, что это был не очередной поход. Правда, надо оговориться, что приношение в жертву людей могло быть и искусственно связано летописцем с походом 983 г. Известие о жертвоприношении видимо принадлежало выделяемому в летописном тексте «Сказанию о распространении христианства на Руси»10, а известие о походе 983 г. могло быть взято из пасхальных таблиц11.
Внутренние изменения в Литве в XI–XII вв.
Со времен Владимира I в течении всего XI в. Литва ощущала постоянное давление Руси, которое в меньшей мере могло проявиться и в I половине X в. Но мы бы ошибались, предполагая, что взаимоотношения Литвы и Руси ограничивались лишь военными конфликтами. Взаимные связи, ставшие более интенсивными, должны были создать условия и для цивилизационного влияния Руси, тем более, что между обеими странами завязалась политическая связь – выплата дани. Литва в то время уже достаточно продвинулась в своем развитии, чтобы смогла удачно догонять в культурном отношении опередившую ее Русь. Именно это и создало предпосылки образованию Литовского государства.
До XII в. в литовский язык уже проникло не мало заимствований из древнерусского языка, которые отражают тесные культурные взаимоотношения12. Однако определенный этими связями прогресс материальной культуры во II половине X в. – XI в. лучше всего раскрывают археологические данные. А. Таутавичюс, обобщив эти данные, сделал вывод, что XI–XII вв. уже «можно называть периодом раннего феодализма»13. И действительно перемены коснулись всех сторон жизни. Эти перемены, следуя А. Таутавичюсу, можно разделить на 4 группы.
1. Изменения в сельском хозяйстве: а) усовершенствованные серпы (с X в.); б) вращаемые жернова (с XI в.); в) амбары в замках (с XI–XII вв.); г) двузубовая соха (с XII в.); д) главными хлебами становится озимая рожь (с XI в.).
2. Рост уровня ремесел: а) технологическое усовершенствование кузнечного дела (с X–XI вв.); б) гончарный круг и превращение гончарства в ремесло (с конца X в. – XI в.); в) усовершенствованные орудия обработки дерева: широколезвийный топор, сверло, токарный станок (с X–XI вв.).
3. Интенсификация торговли: а) складные весы, гирьки и денежные серебренные слитки (с конца X в. – XI в.); б) увеличение количества импортных изделий (хотя их было значительно меньше, чем в Латвии и Эстонии).
4. Социальные изменения: а) появление замков (конец X в. – XI в.); б) могилы воинов с роскошной одеждой и коней (с X в.)14.
Говоря о третьей группе надо сделать оговорку, что интенсификация торговли более характерна для Западной Литвы, особенно территории куршей. Но и в Восточной Литве (которая нас в данном случае больше всего интересует) появилось не мало импорта из Руси15, в IX в. – начале XI в. (особенно во II половине X в.) распространялись арабские монеты16. Но важнейшая четвертая группа – перемены в области социальных отношений. Возникновение замков здесь датировано по материалам городищ Восточной Литвы (в Курше замки появились раньше). Именно на это явление и следует обратить внимание.
На территории культуры восточно-литовских курганов ныне известно 185 поздних городищ (45 из них – в современной Беларуси). На территории Литвы в 13 городищ обнаруживаются кое-какие следы культурных слоев XI–XII вв., а несомненные слои этого времени выявлены лишь на двух городищах (Мажулонис и Паверкняй). На территории Беларуси (которой принадлежит большая часть первоначальной Литовской земли) слои XI–XII вв. обнаружены почти во всех исследованных поздних городищах (всего в 15-и). Конечно, не в каждом городище того времени стоял деревянный замок – существовали и укрепленные поселения, и убежища. Деревянные замки, согласно Г. Забеле, стояли на 80 городищ Восточной Литвы17. В XI–XII вв. они чаще всего устраивались по соседству с Русью, как противовес замкам русинов18 и как резиденции князей19.
О том, что замки в балтских землях тогда еще были новым явлением, говорят данные Галла Анонима о пруссах (саснах20). В описании походов 1108 и 1110 гг. на Пруссию, совершенных польским князем Болеславом III Кривоустым (1102–1138), он подчеркнул, что Пруссия защищена лишь болотами и озерами, но не замками: «...как только через озера и болота он перешел и дошел до населенной земли, ни в одном месте не остановился, не занял для себя ни замков (castella), ни городов (civitates), так как их там нет» (1110 г.)21. С другой стороны, в землях куршей крепости существовали уже и раньше – еще в 853 г. здесь описываются «городские крепости» (urbes) Зэбург и Апуоле22. Это, кажется, были хорошо укрепленные поселения, ставшие ядрами ранних городов23, но не связанные с большей иерархизацией общества. В рассказе Вульфстана, записанном в 890–893 гг., говорится, что в землях пруссов (айстиев) «есть много замков (manig burh) и в каждом замке есть король (cyningc)»24. Как видим, в разных балтских землях замки появились в разное время и скорее всего имели свои локальные особенности.
В XI–XII вв. в Литве и в соседних областях уже появились городища типа княжеских резиденций с круглыми площадками диаметром в 20–50 м (Мажулонис, Каукай). В XIII–XIV вв. на таких же городищах устраивались и резиденции великого князя, в которых он останавливался во время постоянных поездок по своему государству (Укмерге, Палатавис)25. Следовательно может быть, что такие городища с самого своего возникновения стали пунктами сбора дани. Содержание и уход за самими замками тоже был связан с целым комплексом повинностей26.
Надо заметить, что в середине XIII в. сбор дани в ятвяжских землях был уже в достаточной мере развит – в дань входили не только куны, но и серебро (такую дань в 1255 г. они предложили галицко-волынскому великому князю Даниилу)27. Кроме того, ятвягам уже не было новостью исполнение разных трудовых повинностей, среди них – стройка в своей земле замков (это они тоже обещали Даниилу). Вряд ли такая развитая система повинностей появилась не давно. Зависимость ятвягов от Литовского государства была слабой, так что вряд ли она могла определить быстрое появление этой системы повинностей. Скорее всего она уже с XI в. развивалась в нам мало известных ятвяжских княжествах (таких, как «королевство» Нетимера).
Вожди, устроившиеся на городищах, с точки зрения места жительства отделились от общины. Раньше мы видели, что они, даже получившие не малое влияние, проживали еще в тех же поселениях, как и их подданные (не важно, были ли это городища или неукрепленные поселения). Замки – военные объекты. Переселение на них вождей было прямо связано с их обязанностью заботиться о обороне края, которая в то время стала более актуальной и сложной. Значит переселение представителей власти в замки было важным шагом к профессиональной власти. Хотя это и не является точным критерием появления государственной структуры, пока именно его легче всего нащупать в археологических материалах, которые в этом отношении трудно поддаются интерпретации.
О связи между появлением замков и специализацией власти косвенно свидетельствует и углубление социальной дифференциации, наблюдаемое именно в этот период. Согласно Р. Куликаускене, в XI–XII вв. в Литве уже выделился «правящий класс» (марксистский термин) и начали выявляться начала государственности28. Разумеется, о «правящем классе» в этот период говорить нельзя, но то, что во время образования государства правящие стали более выделяться из своих подданных, – факт, определенный специализацией власти. Следовательно, опираясь на эти данные и учитывая вскоре начавшийся рост значения Литвы, можно полагать, что Литовское княжество сформировалось или начало формироваться примерно в XI в.
Литва в период полоцкой гегемонии (XI–XII вв.)
Центром постоянной экспансии должно было быть Полоцкое княжество, так как именно ей принадлежали главные центры этой экспансии – Минск и Изяславль. В XI в. Полоцкое княжество очень усилилось и проявляло значительную самостоятельность по отношению к Киеву. Она первая на Руси образовала свою отдельную княжескую династию29. XI в. – столетие процветания этого княжества. Уже в 1021 г. сын Изяслава Брячислав (1001–1044) ввязался в военный конфликт с великим князем Ярославом, который добился мира только после того, когда сделал территориальные уступки полоцкому князю30. Возможно, Брячислав начал экспансию и в Нальшянскую землю, так как в XI в. в ней основанный Браславский замок связывается с его именем31. Правда, не известно, успела ли к тому времени Браславская земля включиться в то время наверное еще только складывающуюся Нальшю32. Так как никакие письменные источники об экспансии в этом направлении не сохранились, неизвестно, как этот край в то время назывался.
Подобно Полоцку, сепаратные тенденции выражала и ближе всего к Литве находившаяся польская земля – Мазовия. Ее князь Мецлав (Мечислав) в 1038–1047 гг. боролся за самостоятельность с польским князем Казимиром Возобновителем (1034–1058)33. Мецлав искал помощи, обращаясь к своим соседям ятвягам и, видимо, литовцам, для которых это было хорошей возможностью избавиться от покровительства Руси. Может быть это и побудило великого киевского князя Ярослава (1019–1054) прийти на помощь Казимиру Возобновителю. Первые удары Ярослава были направлены именно против ятвягов и литовцев, и только потом нападению подверглась Мазовия. Лаконичные известия «Повести временных лет» один за другим перечисляют походы Ярослава: в 1038 г. – на Ятвягию, в 1040 г. – на Литву, в 1041 г. – в Мазовию34. Возможно, в 1044 г. Литва подверглась нападению еще раз35. В конце концов в 1047 г. Ярослав совершил решающий поход в Мазовию, и тогда Мечислав погиб36. Видимо, в этих походах участвовал и полоцкий князь Брячислав, который после мира 1021 г. вместе с Ярославом воевал «все дни своей жизни». Вообще есть основания говорить о том, что в борьбу с ятвягами и литовцами великие князья втягивались только обороняя интересы полоцких князей. Согласно Л. Алексееву, это случалось только в таких случаях, когда Полоцкое княжество либо непосредственно принадлежала им, либо поддерживала с ними дружеские отношения37.
Так что большинство походов, которых совершали сами полоцкие князья, нам остаются неизвестными. Но Полоцк сумел собственными силами вытребовать из Литвы дани, наложенные на нее может быть еще Владимиром. Во II половине XI в. Полоцком правил самый известный и мощный его князь Всеслав (1044–1101), который враждовал с Киевом и, конечно, не мог надеется на его помощь. Но сил для удержания в своей власти Литвы и многих других Прибалтийских краев ему хватало.
В начале XII в. Нестор в предисловии к «Повести временных лет» перечислил народы (племена), которые платили дань Руси, среди которых находятся и литовцы. Список данников Руси он повторил два раза: 1) в географическом обозрении мира, как отдельную группу племен Восточной Европы («В Яфетовой части сидят»); 2) как список народов, платящих дань Руси («Иные языки, которые дань дают Руси»)38. В обоих вариантах списка народы перечисляются в том же порядке (кроме веси) и легко разделяются на три группы:
I –Чудь (эстонцы), 2) Весь, 3) Меря, 4) Мурома, 5) Черемись (марийцы; упоминаются лишь во II варианте), 6) Мордва;
II – 7) Чудь Заволочьская (упоминается лишь в I варианте), 8) Пермь (коми), 9) Печера, 10) Ямь, 11) Югра (манси; упоминаются лишь в I варианте);
III – 12) Литва, 13) Зимигола; 14) Корсь, 15) Летигола (во втором варианте – Норова, Нерома), 16) Либь.
В первой группе перечисленные финские народы были очень тесно связаны с Русью и чаще всего непосредственно граничили со славянскими землями Руси. Земли Веси, Мери и Муромы можно безусловно считать частью древнерусского государства. Еще в IX в. варяги под предводительством Рюрика обосновались в замках этих племен: в Белоозере (Веси), Ростове (Мери) и Мороме (Муромы). С течением времени в мерских землях образовавшееся Владимиро-Суздальское княжество стало важным политическим центром Руси и ядром нового русского народа39.
Все народы второй группы были зависимы от Новгородской земли, но их зависимость от Новгорода была слабой. Эти племена располагаются в малонаселенных областях с Южной Финляндии (Ямь) вплоть до реки Оби (Югра-манси). Их имена перечислены географически последовательно, кроме Ями, которая должна была бы быть в начале списка.
Важнейшей для нас является третья группа. Как можно судить по другим источникам, это – список данников Полоцка (нет известий только о зависимости куршей, кроме того, северные латгалы в начале XIII в. находились под влиянием Новгорода). Варианты списка различаются названием одного племени – вместе латгалов во втором варианте записано «Нерома». Этот этноним дал повод для самых разных интерпретаций. Он связывался с упоминаемыми Геродотом неврами, с рекой Нерис, с Жемайтией40 и Нарвой41. Так как другим источникам такой этноним не известен, а и само имя Неромы во втором варианте списка записано вместе Латгалы, его следует считать ошибкой Нестора или его первых переписчиков (возможно, вместе того, чтобы вписать латгалов, летописец искаженно повторил имя Муромы). Следует отметить, что зависимость латгалов от Полоцка была особенно тесной – как известно, в начале XIII в. в Латгале уже существовали Ерсикское и Кокнесское княжества, управляемые русинами. Значит, латгалы не могли быть опущены в списке данников Полоцка.
Вообще степень зависимости от Руси (Полоцка) племен третьей группы была очень не одинаковой. Достаточно сравнить управляемых русинами латгалов с куршами, которые, может быть, только эпизодически попали в зависимость от Руси. Следовательно о положении Литвы только по этому списку трудно судить. Конечно, то, что она непосредственно граничила с владениями Полоцка, позволяет предположить, что степень зависимости могла быть не малой.
Список составлен, видимо, в самом начале XII в. В него включены югры, с которыми русины познакомились лишь в 1096 г.42, но в списке также присутствуют Мордва, которая в 1103 г. разбила Муромского князя Ярослава Святославича43, и земгалы, победившие в 1106 г. полоцких князей44 и освободившиеся от зависимости от них. Может быть еще раньше зависимости от Руси избавились ятвяги, которые в этом списке вообще отсутствуют. Правда, только временно, так как в 1112–1113 гг. сын великого князя, волынский князь Ярослав Святополкович, их снова подчинил45. Здесь, конечно, следует учитывать и фрагментарность списка: из 22 известных народов, зависимых от Руси46, в нем отмечено лишь 16. Кроме того, в списке пропущены селы, может быть – и нальшяны (если последние не охватывались именем литовцев47). Ятвяги могли остаться не упомянутыми и в связи с тем, что они принадлежали сфере влияния волынских князей, а третья группа списка охватывает лишь полоцкие владения.
В 1101 г., после смерти полоцкого князя Всеслава, Полоцкое княжество было поделено между его сыновьями. Полоцким князем стал Давид (1101–1128), Друцким – Борис Рогволод, Минским – Глеб48. Вскоре между ними начались усобицы, и мощь Полоцка начала слабеть. Три десятилетия спустя (в 1132 г.) окончательно распалась и вся Киевская Русь. Это открыло Литве новые возможности развития. Ослабевая Полоцку, значение Литвы росло. Правнукам Всеслава уже было суждено видеть, как Литва становится новой силой.
Едва ли не самым воинственным наследником Всеслава был минский князь Глеб, враждовавший и со своими братьями, и с киевскими князьями. Поэтому уже в 1104 г. против него был организован большой поход, в котором принимали участие великий князь Святополк, Владимир Мономах и полоцкий князь Давид. Однако победить минского князя тогда еще не удалось, и только в 1117 г. Владимир Мономах, тогда уже великий князь Руси (1113–1125), занял Минск. Глеб был взят в плен, увезен в Киев и там в 1119 г. скончался. Минск на некоторое время был присоединен к Турово-Пинскому княжеству, однако Глебовичи сохранили свои владения в Минском княжестве. Позже, вернувши себе Минск, они активно участвовали в междоусобной борьбе полоцких князей.
В 1128 г. великий князь Руси Мстислав Владимирович (1125–1132) сорганизовал поход большой коалиции князей на Полоцкое княжество. Кажется, в то время полоцкие князья были сравнительно едиными, так как нападению подверглись сразу все важнейшие центры Полоцкого княжества (Изяславль, Логойск, Борисов, Друцк). Полочане были вынуждены изгнать князя Давида и объявить полоцким князем Бориса Рогволода, угодного коалиции. Но он уже в следующем году умер, и полоцко-киевские взаимоотношения снова обострились49. В 1130 г., вторгнувшись в Полоцк, Мстислав сослал сыновей умершего Бориса Рогволода – Василия и Ивана50 – и взял Полоцк под свою непосредственную власть.
Не известно какой во время этой борьбы была роль Литвы, но уже в 1131 г. Мстислав совершил поход и на Литву. Сплоченная им коалиция князей опустошила край огнем51 и взяла много пленников52, однако в обратном пути литовцы разбили отряд киевлян, отставший от главных сил53.
Иногда в этих событиях усматривается освобождение Литвы от зависимости от Руси54, но факты этого не подтверждают. Литовцы оказали сопротивление не полоцким князьям, от которых непосредственно зависели, а их врагу Мстиславу. Само сопротивление было небольшим – на основные силы литовцы не нападали. К тому же позже литовцы участвовали во внутренней борьбе полоцких князей: по этому можно думать, что связи с Полоцком они не прервали. Этим опустошительным походом Мстислав, скоре всего, пытался нанести удар по экономической базе полоцких князей55, а не принудить литовцев платить дань.
Все эти беспокойства должны были увеличивать значение литовцев, ибо за помощь они могли требовать вознаграждения. В таких условиях литовцам было не выгодно бросить вызов полоцким князьям и прекратить выплату дани. Пока из дружеских отношений можно было извлечь большую пользу. Видимо с включением литовцев во внутреннюю жизнь Полоцкого княжества следует связывать и то, что о сыновьях Всеслава литовская историческая традиция уже доставляет кое-какие данные. В Литовских летописях говорится, что после смерти Глеба (1119 г.) «полочане начали свои дела решать в вечи (...), а государя себе больше не имели» (видимо, «настоящего государя»). Дата появления вечи еще конкретизируется в характеристике Бориса Рогволода. Он «своим подданным пожаловал свободы и право созывать вече, звонить колоколом и управляться как в Великом Новгороде и Пскове»56. Это реалистические известия57, так как Борис Рогволод действительно был первым полоцким князем, выбранным на вече (в 1128 г.).
Порядок, введенный Мстиславом в Полоцке долго не сохранился. В 1140 г. из ссылки в Византии вернулись Борисовичи, готовые вернуть себе власть. Их усилия увенчались успехом. Около 1146 г. Рогволод Василий стал полоцким князем. Однако около того же времени Глебовичи вернули себе Минск и стали серьезными противниками Борисовичей. В 1151 г. подстрекаемые ими полочане пленили Рогволода, а полоцким князем объявили Ростислава Глебовича. 7 лет Глебовичи управляли Полоцким княжеством, но в 1158 г. произошел новый заговор, в результате которого полочане вернули власть Рогволоду. Ростислав сбежал в Минск, а между Глебовичами и Борисовичами разразилась борьба58. В эту борьбу включились и литовцы.
В 1159 г. Рогволод совершил поход на владения Глебовичей. В первую очередь он напал на Изяславль, управляемый Всеволодом Глебовичем. В связи с этим в Волынской летописи обнаруживаем интересное известие о взаимоотношениях Глебовичей и литовцев:
«А Всеволод был дружествен Рогволоду и, надеясь на эту дружбу, вышел поклониться Рогволоду. А Рогволод отдал Изяславль Брячиславу, так как это была его вотчина, а Всеволоду дал Стрежев и оттуда пошел к Минску. И стоял у Минска 10 дней, и заключил мир с Ростиславом, и креста целовал. [Потом] вернулся домой. А Володарь не целовал креста, так как ходил, под предводительством литовцев, в лесах.» 59
Из этого видно, что литовцы сотрудничают с Глебовичами, но одна из важнейших крепостей, находящихся в пограничье с Литвой, отбирается у Глебовичей и поручается князю, союзному Борисовичам. Значит, литовцы имеют из чего выбирать – оба противостоящие блока находятся по соседству с ними. А это, конечно, позволяет им ставить более выгодные для себя условия.
В следующим году Ростислав попытался вернуть себе Изяславль и взял в плен князя Брячислава и Володшу (видимо, его брата). Рогволод отреагировал незамедлительно. В том же году он показался у Минска и после 6 недель обложения заставил Ростислава заключить мир и отпустить Брячислава и Володшу60. После этого похода Ростислав окончательно успокоился, и известия о нем кончаются61.
Между тем его брат Володарь не сложил руки. В 1162 г. произошла его решающая схватка с Рогволодом. Волынская летопись сообщает: «Пришел Рогволод против Володаря с полочанами к Городцу. Володарь не бился с ним днем, а ночью напал на него из города с литовцами и много зла было совершено в ту ночь. (...) А Рогволод убежал в Слуцк и, побывши тут три дня, отправился в Друцк, а в Полоцк не смел идти, так как много погубил полочан. А полочане посадили в Полоцке [Всеслава] Васильковича»62.
Итак Володарь победил Рогволода, но ничего этим не добился. К власти в Полоцке пришел новый род, до того не участвовавший в борьбе. Однако Васильковичи, занявшие место Борисовичей, продолжали борьбу с Глебовичами. В 1167 г. Володарь разбил Всеслава и занял Полоцк. Однако Всеслав, отступивший во Витебск, получил помощь смоленских князей Давида и Романа Ростиславичей. Володарь был вынужден отступить, терпя большие потери63. Больше в источниках он не упоминается. Борьба окончилась поражением и Глебовичей, и Борисовичей.
Литовцы, кажется, уже раньше бросили Глебовичей. В описании сражений 1167 г. их уже не видим. Видимо, после Городецкой битвы литовцы убедились, что Володарь уже не имеет никаких перспектив (не смотря на победу, полоцким князем избирается не он), и перешли на сторону настоящих победителей – Васильковичей. Это в какой то мере подтверждает и литовская версия Городецкой битвы. В Литовских летописях утверждается, что князь Мингайла разбил у Городца «полоцких мужей» и стал «великим князем полоцким»64. Конечно, Мингайла (если действительно такое было имя литовского князя) не стал полоцким князем, но новый полоцкий князь действительно должен был стать литовцам «своим», когда они перешли на его сторону. А о том, что они раньше или позже это сделали, свидетельствуют дальнейшие события.
Предпосылки образования Великого Княжества Литовского
В 1179 г. разразился конфликт между двумя киевскими князьями – Рюриком Ростиславичем и Святославом Всеволодовичем. Святослава поддержали многие полоцкие князья, кроме друцкого князя Глеба Рогволодовича. В 1180 г. брат Святослава Ярослав и племянник Игорь (герой «Слова о полку Игореве») двинулись к Друцку, обложили его и ждали приходящего из Новгорода Святослава. В то же время к Друцку прибыли и помогающие Святославу полоцкие князья. В Волынской летописи они перечислены: «Васильковичи – Брячислав из Витебска, брат его Всеслав с полочанами; а с ними были и ливы, и литовцы, Всеслав Микулич из Логойска, Андрей Володшич и его племянник Изяслав, и Василько Брячиславич»65.
Возникает вопрос, что представляли собой литовцы, приведенные полоцкими князьями? В них пытаются усмотреть «периферийных литовцев», живших по соседству с Полоцком – в Нальшянской земле66. Такое утверждение сомнительно, так как нет сведений, что жители Нальши в то время уже назывались литовцами, кроме того, в походе участвовали князья, управлявшие непосредственным пограничьем Литовского княжества. Логично предположить, что они и привели литовцев. Андерй Володшич и Василько Брячиславич являются сыновьями тех же изяславльских князей Володши и Брячислава, которых в 1159–1160 гг. защищал Рогволод. Не далеко располагались и владения логойского князя Всеслава. Следовательно, ближайшие Литве князья, а также и литовцы, в то время все еще подчинялись центральной власти в Полоцке. В этом отношении красноречиво сопоставление литовцев с ливами. Последние еще в начале XIII в. признавали власть полоцкого князя и платили ему дань67.
Во всех этих событиях литовцы выступают как сравнительно слабая сила. Они никогда не действуют самостоятельно, только помогают полоцким князьям. Но даже в союзе с ними значение литовцев не велико.
Совершенно другое положение наблюдается в 1183 г., когда литовцы, разбив полоцких князей, вторгаются даже во Псков, а позже самостоятельно совершают дальние походы в Ливонию, Новгород и другие области. Такое внезапное увеличение мощи Литвы указывает на значительные перемены внутри Литвы, но это обсудим позже. Теперь попробуем ответить на вопрос, как случилось, что эта на фоне усобиц полоцких князей еле заметная Литва смогла внезапно стать силой, представляющей угрозу для самих полочан?
XII в. – время раздробления Руси. Усобицы князей, особенно усилившиеся во II половине XII в., подорвали мощь и Полоцка, и всей Руси. В связи с этим, казалось бы, начало экспансии Литвы следует связывать в первую очередь с ослаблением Руси. Однако такое объяснение логично только с первого взгляда. На самом деле литовская экспансия началась не в самый критический для Руси момент. Едва ли не самым большим кризисом в истории Полоцкого княжества была война Борисовичей и Глебовичей 1158–1167 гг. Однако литовцы этим не воспользовались и не представили угрозы для Полоцка. Небыли использованы и беспокойства на Руси. В 1169 г. владимирский князь Андрей Боголюбский опустошил Киев, значение которого после этого окончательно пало. Беспокойства продолжались целое десятилетие. Как уже говорилось, в 1179–1180 гг. между Рюриком и Святославом шла борьба, в которую были втянуты и литовцы. Эта борьба закончилась установлением дуумвирата Святослава и Рюрика. Святослав примирился с Ростиславичами и их поддерживавшим великим князем владимирским Всеволодом III (1176–1212). Усобицы русских князей на некоторое время прекратились68. Но как раз в это время, когда и в Полоцке, и во всей Руси положение стабилизировалось, началась литовская экспансия. Следовательно, она не была прямо связана с ослаблением Руси. Ее причин надо искать не в ослаблении Руси, а в усилении самой Литвы.
Усобицы полоцких князей, конечно, повлияли на возвышение Литвы, но это влияние проявилось не непосредственно, а в первую очередь тем, что они вовлекли литовцев во внутреннюю жизнь Полоцка. Когда полоцкие князья вели междоусобную борьбу, литовцы уже не могли быть просто зависимы от Полоцка. Теперь было важно, которой именно группировке князей они подчинятся. А это, несомненно, зависело от того, что та или иная группировка могла литовцам предложить. Следовательно за свою помощь литовцы могли надеется на вознаграждение. Здесь и следует искать тайн возвышения Литвы.
Едва ли не лучшее и за одно самое дешевое, что полоцкие князья могли предложить Литве, была плата тем же. Рядом с Литвой было несколько небольших княжеств, таких как Нальшя, Девилтава и Нерис. Видимо, не случайно именно Литва объединила их в великое княжество. Уже в XII в. Литва, поддерживаемая полоцкими князьями, могла вовлечь их в сферу своего влияния, возможно наложить на них дань.
Литовцы доставляли военную помощь полоцким князьям, но и сами они не меньше нуждались в помощи полоцких князей. Вспомним события 1159 г. Когда Рогволод заставил Ростислава Глебовича заключить мир, «Володарь не целовал креста, так как ходил, под предводительством литовцев, в лесах»69. И только после этого литовцы пришли ему на помощь. Так, пользуясь усобицами полоцких князей, литовцы закладывали основы Великому Княжеству Литовскому. До 1180 г. Литва еще была слабым княжеством. В 1183 г. она уже нападает с в несколько раз большей силой. Видимо, те княжества, которые уже раньше попали в сферу влияния Литвы, окончательно объединились в одно государство.
Однако что могло дать импульс к этому объединению? Литва, конечно, всегда стремилась к этому. За помощь в походе 1180 г. она могла получить определенную военную поддержку для своих нужд. Но вряд ли этой поддержки было больше, чем во время междоусобной войны 1158–1167 гг. Значит вряд ли эта помощь (кстати, только предполагаемая) могла определить такие перемены. Но Литва в это время уже должна была быть неоспоримым лидером среди других княжеств, и если им возникла бы опасность со стороны какого-то другого врага, очень вероятно, что они объединялись бы именно вокруг Литвы. Итак надо выяснить, могла ли такая опасность тогда появиться.
Как уже отмечалось, Русь после 1180 г. в какой-то мере усилилась. Стабильным было и положение Полоцка. Поэтому возможно, что полоцкие князья возобновили экспансию в Нальшю в направлении Браслава, может быть стали по строже относиться и к Литве. Все это лишь предположения, но даже если экспансия и не происходила, усиление Руси должно было представлять угрозу. Конечно, этой угрозой мы не можем объяснить все, особенно включение в состав ВКЛ более отдаленных территорий (на пример, Жемайтии). Но определенную роль эти обстоятельства могли сыграть, особенно если совпали с другими.
В это время очагом экспансии могла быть не только Русь. В 1157 г. в Дании кончились четверть века продолжавшиеся внутренние войны. К власти пришел Вальдемар I Великий (1157–1182), начавший стремительную экспансию в южных и восточных побережьях Балтийского моря, которую продолжили его наследники70. О нападениях на балтские края осталось мало известий, но по более поздним источникам известно, что уже в 1161 г. датчане осадили и взяли Палангский замок в Курше71. Археологические данные показывают, что во время этих нападений мощь куршей была сломана и начался период упадка их материальной культуры72.
Это, может быть, и не было очень актуально для Литовского княжества, но соседящих с куршами жемайтов должно было вынудить позаботиться о своей безопасности. Тем более, что намерения датчан были не слишком скромные. О них можно судить по списку земель, платящих датчанам дань, который включен в «Книгу налогов Дании». В нем перечислены многие земли Пруссии, к которым причисляются и Литва (Littonia), Курш и Земгала73. Хотя список составлен в 1231 г., в нем отражаются более ранние притязания датчан74. Здесь упомянутая Литва наверное является лишь западной частью ВКЛ (Жемайтией), так как из Судовии, бывшей поближе к Литве в узком смысле, в список включена только одна волость (Syllonis in Zudua). Это, кстати, указывает на то, что притязания отражаются довольно реалистично. Только не известно, когда они сформировались. Имея в виду довольно раннее нападение на Курш, можно полагать, что по крайней мере Жемайтия в поле зрения датчан могла попасть еще в конце XII в. Следует обратить внимание и на то, что в 1180 г. императору Фридриху Барбароссе победив Саксонского герцога Генриха Льва, Дания стала гегемоном южного побережья Балтийского моря75. Это позволило датчанам еще больше усилить экспансию (на пример, в 1184 г. они подчинили Померанию и Мекленбург76). Может быть, что и для жемайтов самая большая угроза возникла сразу после 1180 г. А это совпало с увеличившейся угрозой Руси для аукштайтов.
Итак обстоятельства сложились благоприятно для Литвы. С одной стороны – сравнительно усилившаяся Русь, с другой – экспансия Дании представляет угрозу соседям Литвы и вынуждает их заботиться о защите. Между тем Литва уже утвердила свой авторитет и может эту защиту обеспечить. В таких обстоятельствах власти Литвы не нужно было приложить много усилий для убеждения своих соседей поддаться ее покровительству. Кое-где, возможно, пришлось употребить немного силы, в других случаях, видимо, было достаточно убеждения, и новое объединенное государство под руководством Литвы было создано. В XIII–XIV вв., когда русским княжествам стала представлять опасность монголо-татарская угроза, они тоже без большего сопротивления стали поддаваться под покровительство Литвы, словно продолжая процесс формирования ВКЛ.
События 1183 года
Объединенное Литовское государство, охватывающее Литовское княжество и несколько других княжеств, условно может быть названо Великим Княжеством Литовским, хотя такое название окончательно устоялось лишь во времена Витаутаса77. Титулование государя великим князем было традицией Киевской Руси. Там великим князем назывался верховный правитель, позже – и другие князья, которым подчинялось несколько более мелких князей78. Следовательно Литва, объединив несколько княжеств, стала государством, которое согласно русинской традиции могла называться великим княжеством. И действительно уже Миндаугас в русинских летописях называется великим князем79.
Великое Княжество Литовское по сути дела было новым объединенным государством. Ее образованием начинается настоящая история Литвы, которую уже можно исследовать, опираясь на письменные источники. Историки, не выделяющие этапа Литовского княжества, считают образование ВКЛ просто становлением Литовского государства. Можно согласиться, что образование ВКЛ было рождением нового государства, хотя основы этого государства заложившее Литовское княжество тоже скорее всего следует считать государством.
Как уже упоминалось, между 1180 и 1183 гг. военная мощь Литвы значительно выросла. Это один из наиболее ярких переломов в истории Литвы. С ним, по моему мнению, и следует связывать образование ВКЛ. Это, конечно, косвенный признак образования ВКЛ, но прямых данных об образовании ВКЛ в источниках нет. Это следует сказать и о попытках искать начало ВКЛ во времена Миндаугаса – источники не содержат прямых данных, обосновывающих такие построения.
В настоящее время исследователи согласны, что с середины XIII в. ВКЛ (Литовское государство) уже несомненно существует. Очевидно и то, что с конца XII в. Литва значительно усилилась. Этот факт уже давно отмечен в историографии, но интерпретируется по разному. Суть проблемы – отражают ли перемены конца XII в. образование ВКЛ, или только подготовили его.
То, что военные походы литовцев подготовили почву образованию Литовского государства, утверждали многие историки (начиная с Й. Лелевеля). Интенсификацию военных походов они рассматривали как катализатор процесса образования Литовского государства, а не как последствие уже состоявшихся процессов. Г. Пашкевич первый в этих военных походах увидел в первую очередь признак функционирования государства. Его позиция была основана на анализе конкретной исторической ситуации, а не на теоретическом предположении, что военная деятельность способствует выдвижению богатых и мощных князей. Г. Пашкевич еще не противоречил этому предположению, а К. Яблонскис вообще не согласился придавать большое значения военной добыче80.
Надо отметить, что для оседлых земледельческих народов догосударственная военная активность не является очень характерной. Оседлых земледельцев не так уж просто оторвать от хозяйства и увести в военный поход. Скорей уж не военные походы были нужны для утверждения власти князей, а княжеская власть – для организации военных походов. Во все времена большой военной активностью выделялись лишь кочевники и мигрирующие земледельческие народы (во времена переселений народов). Характерной особенностью военной активности типа переселений народов является учреждение самостоятельных колоний в чужих землях. Последним движением такого типа в Европе были походы викингов, которые уже приобретали свойства, характерные для походов, организуемых государствами, и постепенно переростали в них81. В ранней истории Литвы мы не видим ничего подобного на военные походы типа переселений народов: никакая группа литовцев никогда не пыталась где-нибудь учредить свою колонию, не зависимую от метрополии.
До 1180 г. Литва не показывала заметной военной активности и была лишь слабым княжеством. В 1183 г. положение резко меняется. Запись 1183 г. Новгородской первой летописи сообщает:
«В ту зиму бились псковичи с литовцами и много было сделано вреда псковичам»82.
Следовательно зимой 1183–1184 гг. литовцы в первый раз самостоятельно напали на земли Руси и даже перешли за границы Полоцкого княжества. Уже только из этого можно сделать вывод, что с 1180 г. сила Литвы значительно выросла. Данные «Слова о полку Игореве» мощь Литвы того времени выявляют еще отчетливей. Из этого источника мы узнаем, какой была судьба Полоцка во время похода 1183 г.
В «Слове» изображено положение Руси перед лицом половецкой угрозы после поражения Игоря в 1185 г. Описывается и Полоцкая земля, заботы которой были иными, чем остальной части Руси. Оказывается, что литовцы уже стали такими же опасными противниками для Полоцка, как половцы – для Южной Руси.
«Уже бо Сула не течет серебряными струями к городу Переяславлю, и Двина мутно течет тем грозным полочанам под клики поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, позвенел своими острыми мечами о шлемы литовские, затмил славу деда своего Всеслава, а сам под алыми щитами на кровавой траве пораженный литовскими мечами, взял ее на [смертное] ложе, с сказал: «Дружину твою, князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали». Не было тут ни [его] брата Брячислава, ни другого – Всеволода; один изронил он жемчужную душу из храброго тела через златое ожерелье. Приуныли голоса, поникло веселье, трубы трубят городенские.
Ярослав и все внуки Всеславовы! Уже опустите стяги свои, вложите свои мечи поврежденные, ибо уже лишились дедовой славы. Ибо вы своими крамолами начали наводить поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово, из-за раздоров ведь явилось насилие от земли Половецкой»83.
Итак Полоцкое княжество совершенно разгромлено литовским набегом. Еще в 1180 г. Васильковичи возглавляли литовские отряды, а теперь они теми же литовцами разбиты: Изяслав погиб, а Брячислав и Всеволод (Всеслав?) даже не вступили в борьбу. Видимо так поступил и новгородский князь Ярослав Владимирович, к которому обращается автор «Слова». Как пишется в Новгородской первой летописи – «были недовольны им новгородцы, ибо они делали много вреда Новгородской волости». Следует обратить внимание на то обстоятельство, что о Ярославе говорится в единственном числе, а о вредителях – во множественном (творяху – «они делали», значит вред делал не Ярослав). Кто эти вредители? Сообщение о литовском набеге 1183 г. от этого известия в летописи отделяет только одно предложение о строительстве церкви св. Ивана – это может быть вставкой, взятой из другого источника84. В источнике летописца известия о литовском набеге и об изгнании Ярослава наверное шли одна за другой, и поэтому было достаточно ясно, кто делали вред Новгородской волости. Хронологически оба события тоже очень близки: литовский поход состоялся зимой 1183–1184 гг., а Ярослав был изгнан в первой половине 1184 г., ибо уже в сентябре в Новгород прибыл новый князь – Мстислав Давидович. Следовательно надо согласиться с исследователями, которые изгнание Ярослава связывают с его неспособностью воспротивиться литовцам во время зимнего похода 1183–1184 гг.85 Вообще новгородцы больших упреков к Ярославу не имели и в 1187 г. вернули ему власть86.
Кажется, неспособность воспротивиться литовцам стало причиной устранения от власти также и Васильковичей. Незадолго после упомянутого похода Полоцком правили уже не Васильковичи, а князь Владимир неизвестного происхождения87.
Поход 1183 г. прервал все связи зависимости Литвы от Полоцка. Разбиты были не только Васильковичи, но и «все внуки Всеславовы», т. е. все полоцкие князья. Кстати, может быть, что в 1183 г. литовцы напали и на Гродно. О том, что трубили городенские трубы, упомянуто в «Слове». Конечно, можно усомниться, говорится ли здесь о Гродне у Немана (похожие топонимы на Руси были популярными), но этот намек «Слова» интересно совпадает с известием Волынской летописи о том, что в 1183 г. в Гродне сгорела церковь (якобы от удара молнии). В данном случае нет сомнений о тождестве с Гродном88. Так или иначе, для русинов переход литовцев в наступление был совершенно неожиданным – это показывает растерянность и беспомощность полоцких и новгородского князей перед лицом этого внезапно взвалившегося бедствия.
Данные литовской исторической традиции
Отголоски событий 1183 г. сохранились и в литовской исторической традиции. Хотя из-за малой достоверности легенд на их основании не будет возможно сделать существенные выводы, их стоит здесь обсудить, так как, опираясь на историческую традицию, можно хотя бы гипотетически воссоздать некоторые детали, не отразившиеся в более достоверных источниках.
В Хронике Быховца утверждается, что князья Кернюс и Гимбутас "собрали силы свои литовские и жемайтские и пошли на Русь к Браславу и к Полоцку, и на Руси много вреда сделали и землю их разорили, и множество людей увели в плен". Далее говорится, что, воспользовавшись отсутствием Кернюса и Гимбутаса, латгалы (=ливы) разорили Жемайтию. Вернувшись Гимбутас совершил ответный поход на Латгалу, а "после ухода его из Латгалы к тому берегу пришли из-за моря немцы и осели на том берегу, где жили латгалы, и стали господами, и назвались ливонцами"89. Последнее положение соответствует историческим фактам: зимой 1185–1186 г. литовцы действительно напали на Ливонию, а там в то время бывший епископ Мейнхард воспользовался этим набегом. Он убедил ливов разрешить построить два каменные замка и учредил Икшкильское епископство, от которого начинается немецкое господство в Ливонии90.
Следовательно рассказ Хроники Быховца по сути дела соответствует реальному ходу событий: зимой 1183–1184 г. литовцы напали на Полоцк, а 1185–1186 г. – на Ливонию. Однако в Литовских летописях средней редакции рассказывается только о походе на Латгалу, который приписывается не Гимбутасу, а Скирмантасу91. Видимо, автору Хроники Быховца был известен другой вариант предания, в котором поход на Латгалу связывался с походом на Полоцк и приписывался Кернюсу и Гимбутасу. Это скорее всего и подтолкнуло его латгальский поход перенести из времен Скирмантаса во времена Кернюса. Противоречия здесь нет, ибо для исторической традиции характерно смешивать имена, заменять их на имена, сделанные из топонимов. Имя Кернюса как раз и является именем топонимического происхождения, следовательно, настоящее имя героя преданий о Кернюсе было забыто. Нельзя без сомнений утверждать, что имя Скирмантаса и является тем настоящим, но может быть и так. Имя Скирмантаса принадлежит к наиболее часто упоминаемым именам в легендарной части Литовских летописей и связывается с Жемайтией, Новогрудком и Вильнюсом. Скирмантас здесь представляется как даже три особы: 1) сын жемайтского князя Мантвиласа Скирмантас, или Гирдивилас (Ердивил)92; 2) сын победителя Городецкой битвы Мингайлы Скирмантас, или Шварн93; 3) сын Швентарагиса Скирмантас (предводитель похода на Латгалу)94. Следовательно Скирмантас был очень популярным героем литовских исторических преданий, а это не противоречит связыванию его правления с периодом образования ВКЛ.
Родственные связи в легендарной части Литовских летописей правильно указываются редко95. Среди версий происхождения Скирмантаса наиболее убедительно выглядит его происхождение от Мингайлы (так как последний связывается с событиями 1162 г.). Не противоречит этой версии и версия о Швентарагисе как отце Скирмантаса, так как имя Швентарагиса скорее всего происходит от топонима (долины Швентарагиса)96.
Считая имя Кернюса топонимическим субститутом имени Скирмантаса, привлекает внимание еще одно обстоятельство. В Литовских летописях Кернюсу приписывается "создание" названия Литвы. Так Кернюс якобы назвал своих людей, поселившихся в Завилии (в землях к северу от Нериса / Вилии). "И с того времени начало называться государство Литовским и умножаться от жемайтов"97. Это могло бы быть отголоском образования ВКЛ, так как, после объединения под властью Литвы других княжеств, название Литвы было распространено на Завилие и Жемайтию – так возникла Литва в широком смысле. Для жителей этих территорий название Литвы действительно только тогда и появилось.
Приведенная интерпретация материалов Литовских летописей, конечно, не является несомненной. Однако только так гипотетично можно поближе взглянуть на Литву этой отдаленной эпохи.
Литовские военные походы в конце XII в.
Рубеж 1183 г. четко выявляется не только из-за неожиданно для русинских князей большого масштаба литовского похода. Это рубеж между двумя эпохами. До 1183 г. литовцы не совершали никаких самостоятельных нападений, а начиная с 1183 г. таких фактов уже не мало. В 1185 г., как указывалось, литовцы так опустошили Ливонию, что ливы были вынуждены сдаться на опеку епископа Мейнхарда. И на Руси литовские походы вызвали большой резонанс: это видно по "Слову о полку Игореве", где литовцы сопоставляются с половцами.
В последнее десятилетие XII в. известны даже три случаи, когда русинские князья намеревались пойти на Литву, но так и не осмелились это сделать. Сам факт, что летописи описывают не свершившиеся походы, является довольно показательным – значит, русинские князья не могли похвастаться победами над литовцами, хотя этого очень желали. В первую очередь это следует сказать о Рюрике Ростиславиче, соправителе великого князя Киевского Святослава. В 1190 г. он собрался в поход против литовцев, однако, по приближении к Литве, его решительность угасала. Рюрик остановился в Пинске, где, празднуя свадьбу местного князя Ярополка, дождался весны, когда "стало тепло, растаял снег и не было возможно дойти до их [литовской] земли"98. В 1193 г. Рюрик опять собирался напасть на Литву, но князь Святослав, чувствуя слабость Руси, запретил ему это делать, указывая, что сейчас время защищать только свою землю. Рюрик всё-таки пошел на Литву, но Святослав вернул его оборонять Русь от половцев99.
Не осмелились напасть на Литву также Полоцкие и Новгородские князья. В 1191 г. "пришел князь Ярослав в Луки, позванный Полоцкими князьями и полочанами (…). И встретились на границе, и заключили между собой договор, что зимой все пойдут либо на Литву, либо на Чудь [=эстонцев]; и вернулся князь Ярослав в Новгород одаренный". И всё-таки зимой Ярослав пошел на Эстонию, а не на Литву100. Планы пойти на Литву провоцировала деятельность самих литовцев. Из обнаруженного в Новгороде письма, написанного на бересте, мы узнаем, что скорее всего в том же 1191 г. "Литва встала на Корелу". В конфликте между Швецией и Новгородом, начавшемся в 1188 г., карелы были союзниками новгородцев. Нападая на них, литовцы поддерживали шведов101. Из этого видно, как далеко от своих границ Литва имела интересы.
Имеются кое-какие известия о деятельности Литвы на юге. Уже перед 1192 г. ятвяги (Pollexiani Getarum seu Prussorum genus) начали нападать на Польшу поддерживаемые Дрогичинским князем, который, видимо, таким образом хотел отвлечь ятвяжские нападения от своих владений. В связи с этим в 1192 г. правитель Польши Казимир ІІ Справедливый (1177–1194) совершил ответный поход на ятвягов102. Хотя описавший эти события Винцент Кадлубек литовцев не упоминает, их участие в нападениях на Польшу вероятно, так как польские источники еще и в ХІІІ в. не всегда различали литовцев и пруссов103. Кстати, жена Казимира Справедливого Елена была сестрой Рюрика, в 1190 и 1193 гг. пытавшегося совершить поход против литовцев104, так что действия свойственников могли быть согласованными.
В 1196 г. Ипатьевская летопись в первый раз упоминает ятвяжские нападения на Волынское княжество: "В ту же зиму [1196 г.] ходил Роман Мстиславич на ятвягов отмщать, ибо они воевали его волость"105. И в этом случае литовцы не упоминаются, но уже в 1209 г. волынский летописец описал большой поход литовцев и ятвягов на южную Русь и еще добавил: "Беда была в земле Владимирской от воевания литовского и ятвяжского"106. Значит по крайней мере в начале ХІІІ в. совместные походы литовцев и ятвягов является фактом. Скорее всего и более ранние ятвяжские походы совершались вместе с литовцами или были инспирированы литовцами.
Видимо уже с самого образования ВКЛ ятвяги попали в зависимость от ВКЛ и совместно с литовцами воевали против Волыни. Из акта 1243 г. видно, что, по крайней мере, в то время ятвяжские земли уже принадлежали Литве107. Эта зависимость в той или иной форме могла начаться уже в 80-ых годах ХІІ в. Автор "Слова о полку Игореве", обращаясь к Волынским князьям Роману и Мстиславу, хвалит их: "Есть ведь у вас брони железные под шлемами латинскими. От них дрогнула земля и многие вражеские страны: литва, ятвяги, деремела и половцы копья свои побросали, а головы свои преклонили под те мечи булатные."108 Следовательно, Волынь уже сразу после 1183 г. столкнулась и с литовцами, и с ятвягами. Роман, видимо, был единственным русинским князем, которому в какой-то мере везла борьба с Литвой.
Удачно продолжались литовские походы и на Ливонию. До 1198 г. в сферу влияния Литвы попала управляемое русинами Кокнесское княжество. В этом году совместно с русинами из Кокнесе литовцы разбили войско Икшкильского епископа Бертольда (погибло 300 христиан)109.
Хотя до самого начала ХІІІ в. источники упоминают очень немногие литовские походы, они должны были совершаться довольно интенсивно. О многом говорит уже один факт, что Изяслав, сын новгородского князя Ярослава, "был посажен в [Великих] Луках княжить и оборонять Новгород от Литвы и там [в 1198 г.] умер". Осенью того же года полочане и литовцы напали на Великие Луки. Когда зимой Ярослав пошел против Полоцка, "полочане встретили [его] поклоняясь" и заключили мир110. Видимо на Новгородскую землю они напали лишь принужденные литовцами.
Литовские военные походы ХІІІ в.
С начала ХІІІ в. литовские военные походы в источниках освещаются уже сравнительно подробно. Ссылаясь на это Э. Гудавичюс полагает, что в 1183 г. резкого перелома не было, литовская военная активность возрастала постепенно, а начало ХІІІ в. – новая веха, отмечающая дальнейший рост масштаба литовских набегов. Он пишет: "Факт остается фактом: русские летописцы [до 1200 г.] не считают убытки, не указывают число литовцев, не видят потребности в описании военных действий, не интересуются, как литовцы отражались"111. Но можно спросить, показывает ли этот факт то, что до 1200 г. литовские походы были недостойны внимания, или же, что источники этого времени не были исчерпывающими? Напрасно мы бы искали в Новгородской Первой летописи похода 1191 г. на Карелу, ничего здесь не найдем и о тех походах, для отражения которых в Великих Луках был посажен Изяслав. И всё-таки эти походы были, и незначительными их не назовешь. Однако уже под 1200 г. в Новгородской Первой летописи описывается сравнительно небольшое столкновение литовцев и новгородцев, в котором погибло 80 литовцев и 15 новгородцев. Летописец не только подробно описывает этот поход, но даже находит нужным перечислить почти всех погибших новгородцев112. Уже один этот пример показывает, что нельзя о реальном значении событий судить по тому, сколько внимания им уделяет та или иная летопись. Это прямолинейный подход к источникам. Не знания или интересы летописцев, а практические действия показывают реальный масштаб походов. Конечно, их отражающие факты немногочисленны, но красноречивые: специальная крепость для обороны от Литвы в Великих Луках, вмешательство Литвы в новгородско-шведский конфликт.
То же самое можно сказать и о подробности известий другого важного источника – хроники Генриха Латвийского. Только с 1199 г. начинаются подробные описания каждого года правления епископа Альберта. Его же предшественникам Мейнхарду (1185–1196) и Бертольду (1197–1198) посвященные "книги" по своему объему равны годовым статьям епископства Альберта.
Так что начало ХІІІ в. отмечает перелом не в реальной жизни, а в наших знаниях о ней. В истории Литвы начало ХІІІ в. не является вехой нового этапа развития. Однако увеличившиеся данные о литовских походах уже могут быть оценены статистически. Это и сделал Г. Пашкевич. Как уже упоминалось в обзоре историографии, согласно его данным, из 75 литовских походов 42 относятся к периоду 1200–1236 гг., а 33 – к временам Миндаугаса (1237–1263)113. Не наблюдаются никакие перемены в военной активности во времена Миндаугаса, а это не очень согласовывается с ролью основателя государства, приписываемой Миндаугасу. Было бы странным, если образование государства не имело бы никакого влияния на его военную мощь. То, что интенсивность военных походов не менялась, скорей уж показывает, что значительные изменения в литовском обществе в это время не произошли.
Очевидные изменения могут быть отмечены лишь с 1183 г. Литву этого времени, и вообще ХІІІ–ХІV веков, можно назвать военной монархией. Ежегодно совершаемые военные походы являлись ее повседневностью. Они имели двойную цель: взять добычу и вместе с тем расширить свое политическое влияние на соседние страны. Ситуацию, создавшуюся в это время, наглядно охарактеризовал ливонский хронист Генрих (в записи 1209 г.)114:
"Литовцы до такой степени господствовали тогда надо всеми жившими в тех землях [в Руси, Ливонии и Эстонии. – Т.Б.] племенами, как христианскими, так и языческими, что лишь немногие решались жить в своих деревушках, а больше всех боялись латыши. Они, покидая свои дома, постоянно скрывались в темных лесных трущобах, да и так не могли спастись от них, потому что [литовцы], постоянно устраивая засады по лесам, ловили их и одних убивали, других, взятых в плен, уводили в свою землю и имущество всё у них отнимали. И бежали русины по лесам и деревням пред лицом литовцев, даже немногих, как бегут зайцы пред охотником, и были ливы и латыши кормом и пищей литовцев, подобно овцам без пастыря в пасти волчьей."
Это, конечно, не означает, что в отдельные промежутки времени не было колебаний литовской военной активности. Военные походы – отражение внутренней жизни Литвы, показывающее даже кратковременные беспокойства внутри Литвы. Уже Ю. Лятковский дату прихода к власти Миндаугаса связал с периодом уменьшившейся военной активности литовцев. Эти колебания мы увидим еще более отчетливо, разложив литовские военные походы по десятилетиям. Список военных походов 1200–1263 гг. составил Г. Пашкевич115, однако в нем имеются неточности и он нуждается в корректировке.
Из списка, составленного Г. Пашкевичем некоторые походы следует вычеркнуть (на пример, поход жемайтов и куршей на Ливонию 1228 г.116, так как жемайты известны лишь по Роненбургским анналам, неточно переведенным М. Стрыйковским, в других источниках вместе их – земгалы117), некоторые походы, известные по разным источникам, надо соединить118, а некоторые дополнительно включить или расчленить (на пример, походы 1223 и 1226 г.119). При составлении окончательного списка были уточнены даты некоторых походов, а сам список продолжен до конца ХІІІ в.120 В список, следуя Г. Пашкевичу, не включены походы отделенных от Литвы жемайтов 1253–1261 гг. и самостоятельные походы ятвягов. Разложив все зарегистрированные походы по десятилетиям, получаем диаграмму изменения их активности.
Военные походы литовцев в XIII в.
На Ливонию На Южную Русь
На Польшу На Северную Русь
На Пруссию
Распределение известных литовских военных походов по десятилетиям
Как видно, наибольшей военная активность литовцев была в первые два десятилетия ХІІІ в. В течении других двух десятилетий, т. е. на кануне прихода к власти Миндаугаса, она значительно снизилась – видимо, шла довольно продолжительная борьба за власть, которая увенчалась победой Миндаугаса. В этой борьбе могли быть и перерывы. В 1226 г. литовское войско в 7000 воинов вторглась в Новгородскую землю. Во время столкновения погибло 2000 литовцев121. Согласно Лаврентьевской летописи, "рать была очень большой, такой с самого начала мира не было"122. Возможно, какой-нибудь сильный князь уже было пришел к власти, но вскоре погиб, умер или был отстранен от власти, и борьба возобновилась. Первое десятилетие правления Миндаугаса опять выделяется большой активностью, а во втором – она опять уменьшилась, так как в это десятилетие шла внутренняя война между Миндаугасом и Таутвиласом, приходилось устранять ее последствия. В последние годы правления Миндаугаса военная активность опять возросла, но ее снизили беспокойства, происходившие после его смерти. Во времена Трайдяниса и позже интенсивность военных походов – опять становится такой же, как и в начале ХІІІ в. Она опять снизилась лишь во втором десятилетии ХІV в. (известно 5 походов), когда, возможно, происходила борьба за власть между Гедиминасом и его соперниками, и опять возросла в третье десятилетие (до 17 походов), когда Гедиминас укрепился у власти. Дальнейшую интенсивность походов, видимо, уже в не малой степени определяли актуальности борьбы с крестоносцами (в четвертом десятилетии она снизилась до 4 походов, а в пятом – возросла до 11 походов)123. Однако это уже другой этап в развитии государства, и его военные походы следует анализировать с учетом борьбы с тевтонами и других специфических обстоятельств.
Военная активность литовцев ХІІ–ХІІІ вв. не плохо отражает внутреннее состояние Литвы. Надо отметить, что военная активность является в первую очередь показателем этого состояния, а не фактором, определяющим его. Г. Ловмяньский в военных походах хотел видеть лишь фактор, который за какое-то время мог предопределить образование государства124. Однако наступательная военная деятельность, если она и могла бы быть катализатором политической консолидации, не может быть таким чудесным фактором, который создал бы государство за 60–70 лет (иное дело потребности обороны, которые, иначе чем нападение, являются жизненно важными для общества). В конце концов, если эти военные походы стимулировали бы образование каких-нибудь политических структур, они должны были бы испытать и обратное их воздействие. Однако такое воздействие не заметно.
Итак внезапный вырост военной мощи Литвы и непрерывную интенсивность военных походов следует считать важнейшими признаками образования и функционирования ВКЛ. На ряду с ними можно предложить и другие аргументы в пользу того, что ВКЛ образовалось еще до прихода к власти Миндаугаса.
Расширение понятия "Литва"
Признаком функционирования ВКЛ может считаться и возникновение Литвы в широком смысле. Центром государства была Литва в узком смысле125 – бывшая территория Литовского княжества. Распространение названия Литвы на бóльшую территорию (примерно на современную Литву) должно было быть связано с появлением достаточно прочной политической организации, управляемой из Литвы в узком смысле126.
Правда, иногда делаются попытки появление Литвы в широком смысле перенести глубоко в прошлое, но объяснить, откуда появилась Литва в узком смысле, в таком случае бывает трудно. Согласно Г. Ловмяньскому, Литва в узком смысле была остатком литовского племени, который последним объединился в территориальное образование, когда от него отделились другие земли127. По такому объяснению выходит, что центром государства стала наиболее отсталая земля "литовского племени". По мнению же Э. Гудавичюса, "Литовская земля выявляется как колыбель племенного литовского этноса, а другие земли – как результат распространения этого этноса [с V в.]"128. Следуя такому объяснению, то, что Литовская земля в узком смысле стала центром объединения ВКЛ, следует считать случайностью, так как "колыбель этноса" не обязательно должна на протяжении 800 лет сохранить лидирующее положение. В конце концов невероятно и такое продолжительное сохранение двух значений названия Литвы.
Все эти рассуждения об уже давно существующей Литве в широком смысле не являются ни убедительными, ни нужными для объяснения известных фактов. Нет ни одного источника, который свидетельствовал бы о том, что Литва в широком смысле существовала до 1183 г.129 Правда, Г. Ловмяньский таким источником хотел бы считать во введение "Повести временных лет" включенный список народов, которые платят дань Руси130. В нем на ряду с латгалами, земгалами и куршами упоминаются только литовцы, но нет даже жемайтов. Однако нельзя положиться на полноту этого списка: ведь в нем нет также ни селов, ни ятвягов, которые были соседями Руси и хотя бы иногда платили ей дань131. В то же время трудно сказать, платили ли жемайты вообще когда-нибудь дань Руси.
Единственным препятствием признать, что Литва в широком смысле возникла вместе с ВКЛ, было ее упоминание до времен Миндаугаса – уже в 1208 г. Литва граничила с Земгалой132. Однако если не будем считать аксиомой приписывания роли объединителя государства Миндаугасу, раннее упоминание Литвы в широком смысле как раз может стать одним из аргументов, что ВКЛ образовалось раньше. Об этом свидетельствует и анализ упоминания Литвы 1208 г. В этом году в Литву вторгся земгальский князь Вестарт, мстящий за более ранние литовские нападения на Земгалу133. Э. Гудавичюс обратил внимание на не свершившийся литовский поход на Земгалу зимой 1201–1202 г. Из того, что литовцы двигались вдоль Даугавы и вернулись, услышав о вторжении Полоцкого князя в Литву134, он сделал вывод, что враждебными были отношения между земгалами и восточными литовцами (соседями Полоцка). Этим выводом он хотел подтвердить предположение, что в 1208 г. Вестарт вторгся в Упитскую, а не в Шяуляйскую землю135. Однако ни Упите, ни какая-нибудь иная земля, бывшая по
Истоки Литовского государства
http://viduramziu.istorija.net/ru/state.htm
Главы из книги «Lietuvos valstybės ištakos» (Vilnius: «Vaga», 2000, 317 p.)
Начало русской экспансии
Необходимым условием образования Литовского государства было появление сильного противника, представляющего угрозу существованию Литвы. Предпосылки к этому появились в эпохе викингов. Скандинавские набеги, начавшиеся во II половине VIII в., вскоре коснулись земель балтов и восточных славян. Постоянные их нападения в первой половине IX в. втянули восточнославянские и некоторые финские земли в сферу влияния скандинавов1. В середине IX в. в землях новгородских словен и соседних финнов утвердился конунг Рюрик. Его владения, по данным Нестора, охватывали Изборск (недалеко от Пскова), Белоозеро, где он поселил свой род (sine hus) и «верную дружину» (thru waring)2, а также Полоцк, Ростов и Муром. В центрах этих зависимых земель Рюрик посадил своих наместников3. Следовательно, если эти легендарные данные верны, сфера влияния Рюрика охватывала и Полоцкую землю, граничащую с Литвой.
После смерти Рюрика, в результате объединения около 882 г. новгородским князем (или регентом) Олегом нескольких ранних государственных объединений между Новгородом и Киевом, образовалось мощное восточнославянское государство – Киевская Русь4. Угрозу со стороны Киевской Руси Литва ощутила не сразу, но уже в X в. имеются данные об экспансии русинов в этом направлении. Уже в 945 г. между послами Руси в Византии упомянут Ятьвягъ Гунаревъ – ятвяг на русской службе5.
Большего размаха эта экспансия достигла во II половине X в., во времена великого киевского князя Владимира I (978–1015). Еще перед тем, как стать великим князем, около 970 г., он победил полоцкого князя варяга Рогволода и силой взял себе в жены его дочь Рогнеду, однако не мог с ней сжиться. Поэтому в конце X в. ее сына Изяслава Владимир назначил полоцким князем, а вместе с ним выслал и Рогнеду. Примерно в то же время (по археологическим данным) был построен Минск над рекой Меной, а недалеко от него своему сыну и жене Владимир построил и Изяславльский замок6. Это были опорные пункты русинов в борьбе с Литвой. По мнению Ежи Охманьского, заложение Изяславльского замка было «первым ярким знаком русской политической экспансии» и «должно было быть связано с вооруженным походом против Литвы»7.
В этом отношении интересна гипотеза Казимераса Буги, что литовское слово valdymieras «властелин, хозяин дома» происходит от имени великого князя Владимира I и попало в литовский язык еще в его времена8. Это тоже указывало бы на то, что литовцы могли столкнуться с Владимиром. Может быть тогда и начала формироваться власть нового типа, похожая на ту, которую имел Владимир, поэтому и ее получившие или на ее притязающие вожди стали называться «владимирами» (вальдимерами).
Хотя прямые данные о походе Владимира на Литву отсутствуют, его деятельность в этом регионе была действительно активной. Кроме уже упомянутого брака с полоцкой княжной и заложения Изяславля, известен большой поход Владимира на ятвягов 983 г. Нестор пишет: «Шел Владимир на ятвягов, их победил и взял землю их. И вернулся в Киев, и со своими людьми приносил жертву богам. И сказали старцы и бояре: давайте бросим жребий на отрока и девицу – на кого падет, того и пожертвуем богам»9. Без этого похода, конечно, могли происходить и более мелкие походы русинов, которые остались не зафиксированными летописцем. Участие великого князя, взятие Ятвяжской земли и приношение в жертву людей говорит о том, что это был не очередной поход. Правда, надо оговориться, что приношение в жертву людей могло быть и искусственно связано летописцем с походом 983 г. Известие о жертвоприношении видимо принадлежало выделяемому в летописном тексте «Сказанию о распространении христианства на Руси»10, а известие о походе 983 г. могло быть взято из пасхальных таблиц11.
Внутренние изменения в Литве в XI–XII вв.
Со времен Владимира I в течении всего XI в. Литва ощущала постоянное давление Руси, которое в меньшей мере могло проявиться и в I половине X в. Но мы бы ошибались, предполагая, что взаимоотношения Литвы и Руси ограничивались лишь военными конфликтами. Взаимные связи, ставшие более интенсивными, должны были создать условия и для цивилизационного влияния Руси, тем более, что между обеими странами завязалась политическая связь – выплата дани. Литва в то время уже достаточно продвинулась в своем развитии, чтобы смогла удачно догонять в культурном отношении опередившую ее Русь. Именно это и создало предпосылки образованию Литовского государства.
До XII в. в литовский язык уже проникло не мало заимствований из древнерусского языка, которые отражают тесные культурные взаимоотношения12. Однако определенный этими связями прогресс материальной культуры во II половине X в. – XI в. лучше всего раскрывают археологические данные. А. Таутавичюс, обобщив эти данные, сделал вывод, что XI–XII вв. уже «можно называть периодом раннего феодализма»13. И действительно перемены коснулись всех сторон жизни. Эти перемены, следуя А. Таутавичюсу, можно разделить на 4 группы.
1. Изменения в сельском хозяйстве: а) усовершенствованные серпы (с X в.); б) вращаемые жернова (с XI в.); в) амбары в замках (с XI–XII вв.); г) двузубовая соха (с XII в.); д) главными хлебами становится озимая рожь (с XI в.).
2. Рост уровня ремесел: а) технологическое усовершенствование кузнечного дела (с X–XI вв.); б) гончарный круг и превращение гончарства в ремесло (с конца X в. – XI в.); в) усовершенствованные орудия обработки дерева: широколезвийный топор, сверло, токарный станок (с X–XI вв.).
3. Интенсификация торговли: а) складные весы, гирьки и денежные серебренные слитки (с конца X в. – XI в.); б) увеличение количества импортных изделий (хотя их было значительно меньше, чем в Латвии и Эстонии).
4. Социальные изменения: а) появление замков (конец X в. – XI в.); б) могилы воинов с роскошной одеждой и коней (с X в.)14.
Говоря о третьей группе надо сделать оговорку, что интенсификация торговли более характерна для Западной Литвы, особенно территории куршей. Но и в Восточной Литве (которая нас в данном случае больше всего интересует) появилось не мало импорта из Руси15, в IX в. – начале XI в. (особенно во II половине X в.) распространялись арабские монеты16. Но важнейшая четвертая группа – перемены в области социальных отношений. Возникновение замков здесь датировано по материалам городищ Восточной Литвы (в Курше замки появились раньше). Именно на это явление и следует обратить внимание.
На территории культуры восточно-литовских курганов ныне известно 185 поздних городищ (45 из них – в современной Беларуси). На территории Литвы в 13 городищ обнаруживаются кое-какие следы культурных слоев XI–XII вв., а несомненные слои этого времени выявлены лишь на двух городищах (Мажулонис и Паверкняй). На территории Беларуси (которой принадлежит большая часть первоначальной Литовской земли) слои XI–XII вв. обнаружены почти во всех исследованных поздних городищах (всего в 15-и). Конечно, не в каждом городище того времени стоял деревянный замок – существовали и укрепленные поселения, и убежища. Деревянные замки, согласно Г. Забеле, стояли на 80 городищ Восточной Литвы17. В XI–XII вв. они чаще всего устраивались по соседству с Русью, как противовес замкам русинов18 и как резиденции князей19.
О том, что замки в балтских землях тогда еще были новым явлением, говорят данные Галла Анонима о пруссах (саснах20). В описании походов 1108 и 1110 гг. на Пруссию, совершенных польским князем Болеславом III Кривоустым (1102–1138), он подчеркнул, что Пруссия защищена лишь болотами и озерами, но не замками: «...как только через озера и болота он перешел и дошел до населенной земли, ни в одном месте не остановился, не занял для себя ни замков (castella), ни городов (civitates), так как их там нет» (1110 г.)21. С другой стороны, в землях куршей крепости существовали уже и раньше – еще в 853 г. здесь описываются «городские крепости» (urbes) Зэбург и Апуоле22. Это, кажется, были хорошо укрепленные поселения, ставшие ядрами ранних городов23, но не связанные с большей иерархизацией общества. В рассказе Вульфстана, записанном в 890–893 гг., говорится, что в землях пруссов (айстиев) «есть много замков (manig burh) и в каждом замке есть король (cyningc)»24. Как видим, в разных балтских землях замки появились в разное время и скорее всего имели свои локальные особенности.
В XI–XII вв. в Литве и в соседних областях уже появились городища типа княжеских резиденций с круглыми площадками диаметром в 20–50 м (Мажулонис, Каукай). В XIII–XIV вв. на таких же городищах устраивались и резиденции великого князя, в которых он останавливался во время постоянных поездок по своему государству (Укмерге, Палатавис)25. Следовательно может быть, что такие городища с самого своего возникновения стали пунктами сбора дани. Содержание и уход за самими замками тоже был связан с целым комплексом повинностей26.
Надо заметить, что в середине XIII в. сбор дани в ятвяжских землях был уже в достаточной мере развит – в дань входили не только куны, но и серебро (такую дань в 1255 г. они предложили галицко-волынскому великому князю Даниилу)27. Кроме того, ятвягам уже не было новостью исполнение разных трудовых повинностей, среди них – стройка в своей земле замков (это они тоже обещали Даниилу). Вряд ли такая развитая система повинностей появилась не давно. Зависимость ятвягов от Литовского государства была слабой, так что вряд ли она могла определить быстрое появление этой системы повинностей. Скорее всего она уже с XI в. развивалась в нам мало известных ятвяжских княжествах (таких, как «королевство» Нетимера).
Вожди, устроившиеся на городищах, с точки зрения места жительства отделились от общины. Раньше мы видели, что они, даже получившие не малое влияние, проживали еще в тех же поселениях, как и их подданные (не важно, были ли это городища или неукрепленные поселения). Замки – военные объекты. Переселение на них вождей было прямо связано с их обязанностью заботиться о обороне края, которая в то время стала более актуальной и сложной. Значит переселение представителей власти в замки было важным шагом к профессиональной власти. Хотя это и не является точным критерием появления государственной структуры, пока именно его легче всего нащупать в археологических материалах, которые в этом отношении трудно поддаются интерпретации.
О связи между появлением замков и специализацией власти косвенно свидетельствует и углубление социальной дифференциации, наблюдаемое именно в этот период. Согласно Р. Куликаускене, в XI–XII вв. в Литве уже выделился «правящий класс» (марксистский термин) и начали выявляться начала государственности28. Разумеется, о «правящем классе» в этот период говорить нельзя, но то, что во время образования государства правящие стали более выделяться из своих подданных, – факт, определенный специализацией власти. Следовательно, опираясь на эти данные и учитывая вскоре начавшийся рост значения Литвы, можно полагать, что Литовское княжество сформировалось или начало формироваться примерно в XI в.
Литва в период полоцкой гегемонии (XI–XII вв.)
Центром постоянной экспансии должно было быть Полоцкое княжество, так как именно ей принадлежали главные центры этой экспансии – Минск и Изяславль. В XI в. Полоцкое княжество очень усилилось и проявляло значительную самостоятельность по отношению к Киеву. Она первая на Руси образовала свою отдельную княжескую династию29. XI в. – столетие процветания этого княжества. Уже в 1021 г. сын Изяслава Брячислав (1001–1044) ввязался в военный конфликт с великим князем Ярославом, который добился мира только после того, когда сделал территориальные уступки полоцкому князю30. Возможно, Брячислав начал экспансию и в Нальшянскую землю, так как в XI в. в ней основанный Браславский замок связывается с его именем31. Правда, не известно, успела ли к тому времени Браславская земля включиться в то время наверное еще только складывающуюся Нальшю32. Так как никакие письменные источники об экспансии в этом направлении не сохранились, неизвестно, как этот край в то время назывался.
Подобно Полоцку, сепаратные тенденции выражала и ближе всего к Литве находившаяся польская земля – Мазовия. Ее князь Мецлав (Мечислав) в 1038–1047 гг. боролся за самостоятельность с польским князем Казимиром Возобновителем (1034–1058)33. Мецлав искал помощи, обращаясь к своим соседям ятвягам и, видимо, литовцам, для которых это было хорошей возможностью избавиться от покровительства Руси. Может быть это и побудило великого киевского князя Ярослава (1019–1054) прийти на помощь Казимиру Возобновителю. Первые удары Ярослава были направлены именно против ятвягов и литовцев, и только потом нападению подверглась Мазовия. Лаконичные известия «Повести временных лет» один за другим перечисляют походы Ярослава: в 1038 г. – на Ятвягию, в 1040 г. – на Литву, в 1041 г. – в Мазовию34. Возможно, в 1044 г. Литва подверглась нападению еще раз35. В конце концов в 1047 г. Ярослав совершил решающий поход в Мазовию, и тогда Мечислав погиб36. Видимо, в этих походах участвовал и полоцкий князь Брячислав, который после мира 1021 г. вместе с Ярославом воевал «все дни своей жизни». Вообще есть основания говорить о том, что в борьбу с ятвягами и литовцами великие князья втягивались только обороняя интересы полоцких князей. Согласно Л. Алексееву, это случалось только в таких случаях, когда Полоцкое княжество либо непосредственно принадлежала им, либо поддерживала с ними дружеские отношения37.
Так что большинство походов, которых совершали сами полоцкие князья, нам остаются неизвестными. Но Полоцк сумел собственными силами вытребовать из Литвы дани, наложенные на нее может быть еще Владимиром. Во II половине XI в. Полоцком правил самый известный и мощный его князь Всеслав (1044–1101), который враждовал с Киевом и, конечно, не мог надеется на его помощь. Но сил для удержания в своей власти Литвы и многих других Прибалтийских краев ему хватало.
В начале XII в. Нестор в предисловии к «Повести временных лет» перечислил народы (племена), которые платили дань Руси, среди которых находятся и литовцы. Список данников Руси он повторил два раза: 1) в географическом обозрении мира, как отдельную группу племен Восточной Европы («В Яфетовой части сидят»); 2) как список народов, платящих дань Руси («Иные языки, которые дань дают Руси»)38. В обоих вариантах списка народы перечисляются в том же порядке (кроме веси) и легко разделяются на три группы:
I –Чудь (эстонцы), 2) Весь, 3) Меря, 4) Мурома, 5) Черемись (марийцы; упоминаются лишь во II варианте), 6) Мордва;
II – 7) Чудь Заволочьская (упоминается лишь в I варианте), 8) Пермь (коми), 9) Печера, 10) Ямь, 11) Югра (манси; упоминаются лишь в I варианте);
III – 12) Литва, 13) Зимигола; 14) Корсь, 15) Летигола (во втором варианте – Норова, Нерома), 16) Либь.
В первой группе перечисленные финские народы были очень тесно связаны с Русью и чаще всего непосредственно граничили со славянскими землями Руси. Земли Веси, Мери и Муромы можно безусловно считать частью древнерусского государства. Еще в IX в. варяги под предводительством Рюрика обосновались в замках этих племен: в Белоозере (Веси), Ростове (Мери) и Мороме (Муромы). С течением времени в мерских землях образовавшееся Владимиро-Суздальское княжество стало важным политическим центром Руси и ядром нового русского народа39.
Все народы второй группы были зависимы от Новгородской земли, но их зависимость от Новгорода была слабой. Эти племена располагаются в малонаселенных областях с Южной Финляндии (Ямь) вплоть до реки Оби (Югра-манси). Их имена перечислены географически последовательно, кроме Ями, которая должна была бы быть в начале списка.
Важнейшей для нас является третья группа. Как можно судить по другим источникам, это – список данников Полоцка (нет известий только о зависимости куршей, кроме того, северные латгалы в начале XIII в. находились под влиянием Новгорода). Варианты списка различаются названием одного племени – вместе латгалов во втором варианте записано «Нерома». Этот этноним дал повод для самых разных интерпретаций. Он связывался с упоминаемыми Геродотом неврами, с рекой Нерис, с Жемайтией40 и Нарвой41. Так как другим источникам такой этноним не известен, а и само имя Неромы во втором варианте списка записано вместе Латгалы, его следует считать ошибкой Нестора или его первых переписчиков (возможно, вместе того, чтобы вписать латгалов, летописец искаженно повторил имя Муромы). Следует отметить, что зависимость латгалов от Полоцка была особенно тесной – как известно, в начале XIII в. в Латгале уже существовали Ерсикское и Кокнесское княжества, управляемые русинами. Значит, латгалы не могли быть опущены в списке данников Полоцка.
Вообще степень зависимости от Руси (Полоцка) племен третьей группы была очень не одинаковой. Достаточно сравнить управляемых русинами латгалов с куршами, которые, может быть, только эпизодически попали в зависимость от Руси. Следовательно о положении Литвы только по этому списку трудно судить. Конечно, то, что она непосредственно граничила с владениями Полоцка, позволяет предположить, что степень зависимости могла быть не малой.
Список составлен, видимо, в самом начале XII в. В него включены югры, с которыми русины познакомились лишь в 1096 г.42, но в списке также присутствуют Мордва, которая в 1103 г. разбила Муромского князя Ярослава Святославича43, и земгалы, победившие в 1106 г. полоцких князей44 и освободившиеся от зависимости от них. Может быть еще раньше зависимости от Руси избавились ятвяги, которые в этом списке вообще отсутствуют. Правда, только временно, так как в 1112–1113 гг. сын великого князя, волынский князь Ярослав Святополкович, их снова подчинил45. Здесь, конечно, следует учитывать и фрагментарность списка: из 22 известных народов, зависимых от Руси46, в нем отмечено лишь 16. Кроме того, в списке пропущены селы, может быть – и нальшяны (если последние не охватывались именем литовцев47). Ятвяги могли остаться не упомянутыми и в связи с тем, что они принадлежали сфере влияния волынских князей, а третья группа списка охватывает лишь полоцкие владения.
В 1101 г., после смерти полоцкого князя Всеслава, Полоцкое княжество было поделено между его сыновьями. Полоцким князем стал Давид (1101–1128), Друцким – Борис Рогволод, Минским – Глеб48. Вскоре между ними начались усобицы, и мощь Полоцка начала слабеть. Три десятилетия спустя (в 1132 г.) окончательно распалась и вся Киевская Русь. Это открыло Литве новые возможности развития. Ослабевая Полоцку, значение Литвы росло. Правнукам Всеслава уже было суждено видеть, как Литва становится новой силой.
Едва ли не самым воинственным наследником Всеслава был минский князь Глеб, враждовавший и со своими братьями, и с киевскими князьями. Поэтому уже в 1104 г. против него был организован большой поход, в котором принимали участие великий князь Святополк, Владимир Мономах и полоцкий князь Давид. Однако победить минского князя тогда еще не удалось, и только в 1117 г. Владимир Мономах, тогда уже великий князь Руси (1113–1125), занял Минск. Глеб был взят в плен, увезен в Киев и там в 1119 г. скончался. Минск на некоторое время был присоединен к Турово-Пинскому княжеству, однако Глебовичи сохранили свои владения в Минском княжестве. Позже, вернувши себе Минск, они активно участвовали в междоусобной борьбе полоцких князей.
В 1128 г. великий князь Руси Мстислав Владимирович (1125–1132) сорганизовал поход большой коалиции князей на Полоцкое княжество. Кажется, в то время полоцкие князья были сравнительно едиными, так как нападению подверглись сразу все важнейшие центры Полоцкого княжества (Изяславль, Логойск, Борисов, Друцк). Полочане были вынуждены изгнать князя Давида и объявить полоцким князем Бориса Рогволода, угодного коалиции. Но он уже в следующем году умер, и полоцко-киевские взаимоотношения снова обострились49. В 1130 г., вторгнувшись в Полоцк, Мстислав сослал сыновей умершего Бориса Рогволода – Василия и Ивана50 – и взял Полоцк под свою непосредственную власть.
Не известно какой во время этой борьбы была роль Литвы, но уже в 1131 г. Мстислав совершил поход и на Литву. Сплоченная им коалиция князей опустошила край огнем51 и взяла много пленников52, однако в обратном пути литовцы разбили отряд киевлян, отставший от главных сил53.
Иногда в этих событиях усматривается освобождение Литвы от зависимости от Руси54, но факты этого не подтверждают. Литовцы оказали сопротивление не полоцким князьям, от которых непосредственно зависели, а их врагу Мстиславу. Само сопротивление было небольшим – на основные силы литовцы не нападали. К тому же позже литовцы участвовали во внутренней борьбе полоцких князей: по этому можно думать, что связи с Полоцком они не прервали. Этим опустошительным походом Мстислав, скоре всего, пытался нанести удар по экономической базе полоцких князей55, а не принудить литовцев платить дань.
Все эти беспокойства должны были увеличивать значение литовцев, ибо за помощь они могли требовать вознаграждения. В таких условиях литовцам было не выгодно бросить вызов полоцким князьям и прекратить выплату дани. Пока из дружеских отношений можно было извлечь большую пользу. Видимо с включением литовцев во внутреннюю жизнь Полоцкого княжества следует связывать и то, что о сыновьях Всеслава литовская историческая традиция уже доставляет кое-какие данные. В Литовских летописях говорится, что после смерти Глеба (1119 г.) «полочане начали свои дела решать в вечи (...), а государя себе больше не имели» (видимо, «настоящего государя»). Дата появления вечи еще конкретизируется в характеристике Бориса Рогволода. Он «своим подданным пожаловал свободы и право созывать вече, звонить колоколом и управляться как в Великом Новгороде и Пскове»56. Это реалистические известия57, так как Борис Рогволод действительно был первым полоцким князем, выбранным на вече (в 1128 г.).
Порядок, введенный Мстиславом в Полоцке долго не сохранился. В 1140 г. из ссылки в Византии вернулись Борисовичи, готовые вернуть себе власть. Их усилия увенчались успехом. Около 1146 г. Рогволод Василий стал полоцким князем. Однако около того же времени Глебовичи вернули себе Минск и стали серьезными противниками Борисовичей. В 1151 г. подстрекаемые ими полочане пленили Рогволода, а полоцким князем объявили Ростислава Глебовича. 7 лет Глебовичи управляли Полоцким княжеством, но в 1158 г. произошел новый заговор, в результате которого полочане вернули власть Рогволоду. Ростислав сбежал в Минск, а между Глебовичами и Борисовичами разразилась борьба58. В эту борьбу включились и литовцы.
В 1159 г. Рогволод совершил поход на владения Глебовичей. В первую очередь он напал на Изяславль, управляемый Всеволодом Глебовичем. В связи с этим в Волынской летописи обнаруживаем интересное известие о взаимоотношениях Глебовичей и литовцев:
«А Всеволод был дружествен Рогволоду и, надеясь на эту дружбу, вышел поклониться Рогволоду. А Рогволод отдал Изяславль Брячиславу, так как это была его вотчина, а Всеволоду дал Стрежев и оттуда пошел к Минску. И стоял у Минска 10 дней, и заключил мир с Ростиславом, и креста целовал. [Потом] вернулся домой. А Володарь не целовал креста, так как ходил, под предводительством литовцев, в лесах.» 59
Из этого видно, что литовцы сотрудничают с Глебовичами, но одна из важнейших крепостей, находящихся в пограничье с Литвой, отбирается у Глебовичей и поручается князю, союзному Борисовичам. Значит, литовцы имеют из чего выбирать – оба противостоящие блока находятся по соседству с ними. А это, конечно, позволяет им ставить более выгодные для себя условия.
В следующим году Ростислав попытался вернуть себе Изяславль и взял в плен князя Брячислава и Володшу (видимо, его брата). Рогволод отреагировал незамедлительно. В том же году он показался у Минска и после 6 недель обложения заставил Ростислава заключить мир и отпустить Брячислава и Володшу60. После этого похода Ростислав окончательно успокоился, и известия о нем кончаются61.
Между тем его брат Володарь не сложил руки. В 1162 г. произошла его решающая схватка с Рогволодом. Волынская летопись сообщает: «Пришел Рогволод против Володаря с полочанами к Городцу. Володарь не бился с ним днем, а ночью напал на него из города с литовцами и много зла было совершено в ту ночь. (...) А Рогволод убежал в Слуцк и, побывши тут три дня, отправился в Друцк, а в Полоцк не смел идти, так как много погубил полочан. А полочане посадили в Полоцке [Всеслава] Васильковича»62.
Итак Володарь победил Рогволода, но ничего этим не добился. К власти в Полоцке пришел новый род, до того не участвовавший в борьбе. Однако Васильковичи, занявшие место Борисовичей, продолжали борьбу с Глебовичами. В 1167 г. Володарь разбил Всеслава и занял Полоцк. Однако Всеслав, отступивший во Витебск, получил помощь смоленских князей Давида и Романа Ростиславичей. Володарь был вынужден отступить, терпя большие потери63. Больше в источниках он не упоминается. Борьба окончилась поражением и Глебовичей, и Борисовичей.
Литовцы, кажется, уже раньше бросили Глебовичей. В описании сражений 1167 г. их уже не видим. Видимо, после Городецкой битвы литовцы убедились, что Володарь уже не имеет никаких перспектив (не смотря на победу, полоцким князем избирается не он), и перешли на сторону настоящих победителей – Васильковичей. Это в какой то мере подтверждает и литовская версия Городецкой битвы. В Литовских летописях утверждается, что князь Мингайла разбил у Городца «полоцких мужей» и стал «великим князем полоцким»64. Конечно, Мингайла (если действительно такое было имя литовского князя) не стал полоцким князем, но новый полоцкий князь действительно должен был стать литовцам «своим», когда они перешли на его сторону. А о том, что они раньше или позже это сделали, свидетельствуют дальнейшие события.
Предпосылки образования Великого Княжества Литовского
В 1179 г. разразился конфликт между двумя киевскими князьями – Рюриком Ростиславичем и Святославом Всеволодовичем. Святослава поддержали многие полоцкие князья, кроме друцкого князя Глеба Рогволодовича. В 1180 г. брат Святослава Ярослав и племянник Игорь (герой «Слова о полку Игореве») двинулись к Друцку, обложили его и ждали приходящего из Новгорода Святослава. В то же время к Друцку прибыли и помогающие Святославу полоцкие князья. В Волынской летописи они перечислены: «Васильковичи – Брячислав из Витебска, брат его Всеслав с полочанами; а с ними были и ливы, и литовцы, Всеслав Микулич из Логойска, Андрей Володшич и его племянник Изяслав, и Василько Брячиславич»65.
Возникает вопрос, что представляли собой литовцы, приведенные полоцкими князьями? В них пытаются усмотреть «периферийных литовцев», живших по соседству с Полоцком – в Нальшянской земле66. Такое утверждение сомнительно, так как нет сведений, что жители Нальши в то время уже назывались литовцами, кроме того, в походе участвовали князья, управлявшие непосредственным пограничьем Литовского княжества. Логично предположить, что они и привели литовцев. Андерй Володшич и Василько Брячиславич являются сыновьями тех же изяславльских князей Володши и Брячислава, которых в 1159–1160 гг. защищал Рогволод. Не далеко располагались и владения логойского князя Всеслава. Следовательно, ближайшие Литве князья, а также и литовцы, в то время все еще подчинялись центральной власти в Полоцке. В этом отношении красноречиво сопоставление литовцев с ливами. Последние еще в начале XIII в. признавали власть полоцкого князя и платили ему дань67.
Во всех этих событиях литовцы выступают как сравнительно слабая сила. Они никогда не действуют самостоятельно, только помогают полоцким князьям. Но даже в союзе с ними значение литовцев не велико.
Совершенно другое положение наблюдается в 1183 г., когда литовцы, разбив полоцких князей, вторгаются даже во Псков, а позже самостоятельно совершают дальние походы в Ливонию, Новгород и другие области. Такое внезапное увеличение мощи Литвы указывает на значительные перемены внутри Литвы, но это обсудим позже. Теперь попробуем ответить на вопрос, как случилось, что эта на фоне усобиц полоцких князей еле заметная Литва смогла внезапно стать силой, представляющей угрозу для самих полочан?
XII в. – время раздробления Руси. Усобицы князей, особенно усилившиеся во II половине XII в., подорвали мощь и Полоцка, и всей Руси. В связи с этим, казалось бы, начало экспансии Литвы следует связывать в первую очередь с ослаблением Руси. Однако такое объяснение логично только с первого взгляда. На самом деле литовская экспансия началась не в самый критический для Руси момент. Едва ли не самым большим кризисом в истории Полоцкого княжества была война Борисовичей и Глебовичей 1158–1167 гг. Однако литовцы этим не воспользовались и не представили угрозы для Полоцка. Небыли использованы и беспокойства на Руси. В 1169 г. владимирский князь Андрей Боголюбский опустошил Киев, значение которого после этого окончательно пало. Беспокойства продолжались целое десятилетие. Как уже говорилось, в 1179–1180 гг. между Рюриком и Святославом шла борьба, в которую были втянуты и литовцы. Эта борьба закончилась установлением дуумвирата Святослава и Рюрика. Святослав примирился с Ростиславичами и их поддерживавшим великим князем владимирским Всеволодом III (1176–1212). Усобицы русских князей на некоторое время прекратились68. Но как раз в это время, когда и в Полоцке, и во всей Руси положение стабилизировалось, началась литовская экспансия. Следовательно, она не была прямо связана с ослаблением Руси. Ее причин надо искать не в ослаблении Руси, а в усилении самой Литвы.
Усобицы полоцких князей, конечно, повлияли на возвышение Литвы, но это влияние проявилось не непосредственно, а в первую очередь тем, что они вовлекли литовцев во внутреннюю жизнь Полоцка. Когда полоцкие князья вели междоусобную борьбу, литовцы уже не могли быть просто зависимы от Полоцка. Теперь было важно, которой именно группировке князей они подчинятся. А это, несомненно, зависело от того, что та или иная группировка могла литовцам предложить. Следовательно за свою помощь литовцы могли надеется на вознаграждение. Здесь и следует искать тайн возвышения Литвы.
Едва ли не лучшее и за одно самое дешевое, что полоцкие князья могли предложить Литве, была плата тем же. Рядом с Литвой было несколько небольших княжеств, таких как Нальшя, Девилтава и Нерис. Видимо, не случайно именно Литва объединила их в великое княжество. Уже в XII в. Литва, поддерживаемая полоцкими князьями, могла вовлечь их в сферу своего влияния, возможно наложить на них дань.
Литовцы доставляли военную помощь полоцким князьям, но и сами они не меньше нуждались в помощи полоцких князей. Вспомним события 1159 г. Когда Рогволод заставил Ростислава Глебовича заключить мир, «Володарь не целовал креста, так как ходил, под предводительством литовцев, в лесах»69. И только после этого литовцы пришли ему на помощь. Так, пользуясь усобицами полоцких князей, литовцы закладывали основы Великому Княжеству Литовскому. До 1180 г. Литва еще была слабым княжеством. В 1183 г. она уже нападает с в несколько раз большей силой. Видимо, те княжества, которые уже раньше попали в сферу влияния Литвы, окончательно объединились в одно государство.
Однако что могло дать импульс к этому объединению? Литва, конечно, всегда стремилась к этому. За помощь в походе 1180 г. она могла получить определенную военную поддержку для своих нужд. Но вряд ли этой поддержки было больше, чем во время междоусобной войны 1158–1167 гг. Значит вряд ли эта помощь (кстати, только предполагаемая) могла определить такие перемены. Но Литва в это время уже должна была быть неоспоримым лидером среди других княжеств, и если им возникла бы опасность со стороны какого-то другого врага, очень вероятно, что они объединялись бы именно вокруг Литвы. Итак надо выяснить, могла ли такая опасность тогда появиться.
Как уже отмечалось, Русь после 1180 г. в какой-то мере усилилась. Стабильным было и положение Полоцка. Поэтому возможно, что полоцкие князья возобновили экспансию в Нальшю в направлении Браслава, может быть стали по строже относиться и к Литве. Все это лишь предположения, но даже если экспансия и не происходила, усиление Руси должно было представлять угрозу. Конечно, этой угрозой мы не можем объяснить все, особенно включение в состав ВКЛ более отдаленных территорий (на пример, Жемайтии). Но определенную роль эти обстоятельства могли сыграть, особенно если совпали с другими.
В это время очагом экспансии могла быть не только Русь. В 1157 г. в Дании кончились четверть века продолжавшиеся внутренние войны. К власти пришел Вальдемар I Великий (1157–1182), начавший стремительную экспансию в южных и восточных побережьях Балтийского моря, которую продолжили его наследники70. О нападениях на балтские края осталось мало известий, но по более поздним источникам известно, что уже в 1161 г. датчане осадили и взяли Палангский замок в Курше71. Археологические данные показывают, что во время этих нападений мощь куршей была сломана и начался период упадка их материальной культуры72.
Это, может быть, и не было очень актуально для Литовского княжества, но соседящих с куршами жемайтов должно было вынудить позаботиться о своей безопасности. Тем более, что намерения датчан были не слишком скромные. О них можно судить по списку земель, платящих датчанам дань, который включен в «Книгу налогов Дании». В нем перечислены многие земли Пруссии, к которым причисляются и Литва (Littonia), Курш и Земгала73. Хотя список составлен в 1231 г., в нем отражаются более ранние притязания датчан74. Здесь упомянутая Литва наверное является лишь западной частью ВКЛ (Жемайтией), так как из Судовии, бывшей поближе к Литве в узком смысле, в список включена только одна волость (Syllonis in Zudua). Это, кстати, указывает на то, что притязания отражаются довольно реалистично. Только не известно, когда они сформировались. Имея в виду довольно раннее нападение на Курш, можно полагать, что по крайней мере Жемайтия в поле зрения датчан могла попасть еще в конце XII в. Следует обратить внимание и на то, что в 1180 г. императору Фридриху Барбароссе победив Саксонского герцога Генриха Льва, Дания стала гегемоном южного побережья Балтийского моря75. Это позволило датчанам еще больше усилить экспансию (на пример, в 1184 г. они подчинили Померанию и Мекленбург76). Может быть, что и для жемайтов самая большая угроза возникла сразу после 1180 г. А это совпало с увеличившейся угрозой Руси для аукштайтов.
Итак обстоятельства сложились благоприятно для Литвы. С одной стороны – сравнительно усилившаяся Русь, с другой – экспансия Дании представляет угрозу соседям Литвы и вынуждает их заботиться о защите. Между тем Литва уже утвердила свой авторитет и может эту защиту обеспечить. В таких обстоятельствах власти Литвы не нужно было приложить много усилий для убеждения своих соседей поддаться ее покровительству. Кое-где, возможно, пришлось употребить немного силы, в других случаях, видимо, было достаточно убеждения, и новое объединенное государство под руководством Литвы было создано. В XIII–XIV вв., когда русским княжествам стала представлять опасность монголо-татарская угроза, они тоже без большего сопротивления стали поддаваться под покровительство Литвы, словно продолжая процесс формирования ВКЛ.
События 1183 года
Объединенное Литовское государство, охватывающее Литовское княжество и несколько других княжеств, условно может быть названо Великим Княжеством Литовским, хотя такое название окончательно устоялось лишь во времена Витаутаса77. Титулование государя великим князем было традицией Киевской Руси. Там великим князем назывался верховный правитель, позже – и другие князья, которым подчинялось несколько более мелких князей78. Следовательно Литва, объединив несколько княжеств, стала государством, которое согласно русинской традиции могла называться великим княжеством. И действительно уже Миндаугас в русинских летописях называется великим князем79.
Великое Княжество Литовское по сути дела было новым объединенным государством. Ее образованием начинается настоящая история Литвы, которую уже можно исследовать, опираясь на письменные источники. Историки, не выделяющие этапа Литовского княжества, считают образование ВКЛ просто становлением Литовского государства. Можно согласиться, что образование ВКЛ было рождением нового государства, хотя основы этого государства заложившее Литовское княжество тоже скорее всего следует считать государством.
Как уже упоминалось, между 1180 и 1183 гг. военная мощь Литвы значительно выросла. Это один из наиболее ярких переломов в истории Литвы. С ним, по моему мнению, и следует связывать образование ВКЛ. Это, конечно, косвенный признак образования ВКЛ, но прямых данных об образовании ВКЛ в источниках нет. Это следует сказать и о попытках искать начало ВКЛ во времена Миндаугаса – источники не содержат прямых данных, обосновывающих такие построения.
В настоящее время исследователи согласны, что с середины XIII в. ВКЛ (Литовское государство) уже несомненно существует. Очевидно и то, что с конца XII в. Литва значительно усилилась. Этот факт уже давно отмечен в историографии, но интерпретируется по разному. Суть проблемы – отражают ли перемены конца XII в. образование ВКЛ, или только подготовили его.
То, что военные походы литовцев подготовили почву образованию Литовского государства, утверждали многие историки (начиная с Й. Лелевеля). Интенсификацию военных походов они рассматривали как катализатор процесса образования Литовского государства, а не как последствие уже состоявшихся процессов. Г. Пашкевич первый в этих военных походах увидел в первую очередь признак функционирования государства. Его позиция была основана на анализе конкретной исторической ситуации, а не на теоретическом предположении, что военная деятельность способствует выдвижению богатых и мощных князей. Г. Пашкевич еще не противоречил этому предположению, а К. Яблонскис вообще не согласился придавать большое значения военной добыче80.
Надо отметить, что для оседлых земледельческих народов догосударственная военная активность не является очень характерной. Оседлых земледельцев не так уж просто оторвать от хозяйства и увести в военный поход. Скорей уж не военные походы были нужны для утверждения власти князей, а княжеская власть – для организации военных походов. Во все времена большой военной активностью выделялись лишь кочевники и мигрирующие земледельческие народы (во времена переселений народов). Характерной особенностью военной активности типа переселений народов является учреждение самостоятельных колоний в чужих землях. Последним движением такого типа в Европе были походы викингов, которые уже приобретали свойства, характерные для походов, организуемых государствами, и постепенно переростали в них81. В ранней истории Литвы мы не видим ничего подобного на военные походы типа переселений народов: никакая группа литовцев никогда не пыталась где-нибудь учредить свою колонию, не зависимую от метрополии.
До 1180 г. Литва не показывала заметной военной активности и была лишь слабым княжеством. В 1183 г. положение резко меняется. Запись 1183 г. Новгородской первой летописи сообщает:
«В ту зиму бились псковичи с литовцами и много было сделано вреда псковичам»82.
Следовательно зимой 1183–1184 гг. литовцы в первый раз самостоятельно напали на земли Руси и даже перешли за границы Полоцкого княжества. Уже только из этого можно сделать вывод, что с 1180 г. сила Литвы значительно выросла. Данные «Слова о полку Игореве» мощь Литвы того времени выявляют еще отчетливей. Из этого источника мы узнаем, какой была судьба Полоцка во время похода 1183 г.
В «Слове» изображено положение Руси перед лицом половецкой угрозы после поражения Игоря в 1185 г. Описывается и Полоцкая земля, заботы которой были иными, чем остальной части Руси. Оказывается, что литовцы уже стали такими же опасными противниками для Полоцка, как половцы – для Южной Руси.
«Уже бо Сула не течет серебряными струями к городу Переяславлю, и Двина мутно течет тем грозным полочанам под клики поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, позвенел своими острыми мечами о шлемы литовские, затмил славу деда своего Всеслава, а сам под алыми щитами на кровавой траве пораженный литовскими мечами, взял ее на [смертное] ложе, с сказал: «Дружину твою, князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали». Не было тут ни [его] брата Брячислава, ни другого – Всеволода; один изронил он жемчужную душу из храброго тела через златое ожерелье. Приуныли голоса, поникло веселье, трубы трубят городенские.
Ярослав и все внуки Всеславовы! Уже опустите стяги свои, вложите свои мечи поврежденные, ибо уже лишились дедовой славы. Ибо вы своими крамолами начали наводить поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово, из-за раздоров ведь явилось насилие от земли Половецкой»83.
Итак Полоцкое княжество совершенно разгромлено литовским набегом. Еще в 1180 г. Васильковичи возглавляли литовские отряды, а теперь они теми же литовцами разбиты: Изяслав погиб, а Брячислав и Всеволод (Всеслав?) даже не вступили в борьбу. Видимо так поступил и новгородский князь Ярослав Владимирович, к которому обращается автор «Слова». Как пишется в Новгородской первой летописи – «были недовольны им новгородцы, ибо они делали много вреда Новгородской волости». Следует обратить внимание на то обстоятельство, что о Ярославе говорится в единственном числе, а о вредителях – во множественном (творяху – «они делали», значит вред делал не Ярослав). Кто эти вредители? Сообщение о литовском набеге 1183 г. от этого известия в летописи отделяет только одно предложение о строительстве церкви св. Ивана – это может быть вставкой, взятой из другого источника84. В источнике летописца известия о литовском набеге и об изгнании Ярослава наверное шли одна за другой, и поэтому было достаточно ясно, кто делали вред Новгородской волости. Хронологически оба события тоже очень близки: литовский поход состоялся зимой 1183–1184 гг., а Ярослав был изгнан в первой половине 1184 г., ибо уже в сентябре в Новгород прибыл новый князь – Мстислав Давидович. Следовательно надо согласиться с исследователями, которые изгнание Ярослава связывают с его неспособностью воспротивиться литовцам во время зимнего похода 1183–1184 гг.85 Вообще новгородцы больших упреков к Ярославу не имели и в 1187 г. вернули ему власть86.
Кажется, неспособность воспротивиться литовцам стало причиной устранения от власти также и Васильковичей. Незадолго после упомянутого похода Полоцком правили уже не Васильковичи, а князь Владимир неизвестного происхождения87.
Поход 1183 г. прервал все связи зависимости Литвы от Полоцка. Разбиты были не только Васильковичи, но и «все внуки Всеславовы», т. е. все полоцкие князья. Кстати, может быть, что в 1183 г. литовцы напали и на Гродно. О том, что трубили городенские трубы, упомянуто в «Слове». Конечно, можно усомниться, говорится ли здесь о Гродне у Немана (похожие топонимы на Руси были популярными), но этот намек «Слова» интересно совпадает с известием Волынской летописи о том, что в 1183 г. в Гродне сгорела церковь (якобы от удара молнии). В данном случае нет сомнений о тождестве с Гродном88. Так или иначе, для русинов переход литовцев в наступление был совершенно неожиданным – это показывает растерянность и беспомощность полоцких и новгородского князей перед лицом этого внезапно взвалившегося бедствия.
Данные литовской исторической традиции
Отголоски событий 1183 г. сохранились и в литовской исторической традиции. Хотя из-за малой достоверности легенд на их основании не будет возможно сделать существенные выводы, их стоит здесь обсудить, так как, опираясь на историческую традицию, можно хотя бы гипотетически воссоздать некоторые детали, не отразившиеся в более достоверных источниках.
В Хронике Быховца утверждается, что князья Кернюс и Гимбутас "собрали силы свои литовские и жемайтские и пошли на Русь к Браславу и к Полоцку, и на Руси много вреда сделали и землю их разорили, и множество людей увели в плен". Далее говорится, что, воспользовавшись отсутствием Кернюса и Гимбутаса, латгалы (=ливы) разорили Жемайтию. Вернувшись Гимбутас совершил ответный поход на Латгалу, а "после ухода его из Латгалы к тому берегу пришли из-за моря немцы и осели на том берегу, где жили латгалы, и стали господами, и назвались ливонцами"89. Последнее положение соответствует историческим фактам: зимой 1185–1186 г. литовцы действительно напали на Ливонию, а там в то время бывший епископ Мейнхард воспользовался этим набегом. Он убедил ливов разрешить построить два каменные замка и учредил Икшкильское епископство, от которого начинается немецкое господство в Ливонии90.
Следовательно рассказ Хроники Быховца по сути дела соответствует реальному ходу событий: зимой 1183–1184 г. литовцы напали на Полоцк, а 1185–1186 г. – на Ливонию. Однако в Литовских летописях средней редакции рассказывается только о походе на Латгалу, который приписывается не Гимбутасу, а Скирмантасу91. Видимо, автору Хроники Быховца был известен другой вариант предания, в котором поход на Латгалу связывался с походом на Полоцк и приписывался Кернюсу и Гимбутасу. Это скорее всего и подтолкнуло его латгальский поход перенести из времен Скирмантаса во времена Кернюса. Противоречия здесь нет, ибо для исторической традиции характерно смешивать имена, заменять их на имена, сделанные из топонимов. Имя Кернюса как раз и является именем топонимического происхождения, следовательно, настоящее имя героя преданий о Кернюсе было забыто. Нельзя без сомнений утверждать, что имя Скирмантаса и является тем настоящим, но может быть и так. Имя Скирмантаса принадлежит к наиболее часто упоминаемым именам в легендарной части Литовских летописей и связывается с Жемайтией, Новогрудком и Вильнюсом. Скирмантас здесь представляется как даже три особы: 1) сын жемайтского князя Мантвиласа Скирмантас, или Гирдивилас (Ердивил)92; 2) сын победителя Городецкой битвы Мингайлы Скирмантас, или Шварн93; 3) сын Швентарагиса Скирмантас (предводитель похода на Латгалу)94. Следовательно Скирмантас был очень популярным героем литовских исторических преданий, а это не противоречит связыванию его правления с периодом образования ВКЛ.
Родственные связи в легендарной части Литовских летописей правильно указываются редко95. Среди версий происхождения Скирмантаса наиболее убедительно выглядит его происхождение от Мингайлы (так как последний связывается с событиями 1162 г.). Не противоречит этой версии и версия о Швентарагисе как отце Скирмантаса, так как имя Швентарагиса скорее всего происходит от топонима (долины Швентарагиса)96.
Считая имя Кернюса топонимическим субститутом имени Скирмантаса, привлекает внимание еще одно обстоятельство. В Литовских летописях Кернюсу приписывается "создание" названия Литвы. Так Кернюс якобы назвал своих людей, поселившихся в Завилии (в землях к северу от Нериса / Вилии). "И с того времени начало называться государство Литовским и умножаться от жемайтов"97. Это могло бы быть отголоском образования ВКЛ, так как, после объединения под властью Литвы других княжеств, название Литвы было распространено на Завилие и Жемайтию – так возникла Литва в широком смысле. Для жителей этих территорий название Литвы действительно только тогда и появилось.
Приведенная интерпретация материалов Литовских летописей, конечно, не является несомненной. Однако только так гипотетично можно поближе взглянуть на Литву этой отдаленной эпохи.
Литовские военные походы в конце XII в.
Рубеж 1183 г. четко выявляется не только из-за неожиданно для русинских князей большого масштаба литовского похода. Это рубеж между двумя эпохами. До 1183 г. литовцы не совершали никаких самостоятельных нападений, а начиная с 1183 г. таких фактов уже не мало. В 1185 г., как указывалось, литовцы так опустошили Ливонию, что ливы были вынуждены сдаться на опеку епископа Мейнхарда. И на Руси литовские походы вызвали большой резонанс: это видно по "Слову о полку Игореве", где литовцы сопоставляются с половцами.
В последнее десятилетие XII в. известны даже три случаи, когда русинские князья намеревались пойти на Литву, но так и не осмелились это сделать. Сам факт, что летописи описывают не свершившиеся походы, является довольно показательным – значит, русинские князья не могли похвастаться победами над литовцами, хотя этого очень желали. В первую очередь это следует сказать о Рюрике Ростиславиче, соправителе великого князя Киевского Святослава. В 1190 г. он собрался в поход против литовцев, однако, по приближении к Литве, его решительность угасала. Рюрик остановился в Пинске, где, празднуя свадьбу местного князя Ярополка, дождался весны, когда "стало тепло, растаял снег и не было возможно дойти до их [литовской] земли"98. В 1193 г. Рюрик опять собирался напасть на Литву, но князь Святослав, чувствуя слабость Руси, запретил ему это делать, указывая, что сейчас время защищать только свою землю. Рюрик всё-таки пошел на Литву, но Святослав вернул его оборонять Русь от половцев99.
Не осмелились напасть на Литву также Полоцкие и Новгородские князья. В 1191 г. "пришел князь Ярослав в Луки, позванный Полоцкими князьями и полочанами (…). И встретились на границе, и заключили между собой договор, что зимой все пойдут либо на Литву, либо на Чудь [=эстонцев]; и вернулся князь Ярослав в Новгород одаренный". И всё-таки зимой Ярослав пошел на Эстонию, а не на Литву100. Планы пойти на Литву провоцировала деятельность самих литовцев. Из обнаруженного в Новгороде письма, написанного на бересте, мы узнаем, что скорее всего в том же 1191 г. "Литва встала на Корелу". В конфликте между Швецией и Новгородом, начавшемся в 1188 г., карелы были союзниками новгородцев. Нападая на них, литовцы поддерживали шведов101. Из этого видно, как далеко от своих границ Литва имела интересы.
Имеются кое-какие известия о деятельности Литвы на юге. Уже перед 1192 г. ятвяги (Pollexiani Getarum seu Prussorum genus) начали нападать на Польшу поддерживаемые Дрогичинским князем, который, видимо, таким образом хотел отвлечь ятвяжские нападения от своих владений. В связи с этим в 1192 г. правитель Польши Казимир ІІ Справедливый (1177–1194) совершил ответный поход на ятвягов102. Хотя описавший эти события Винцент Кадлубек литовцев не упоминает, их участие в нападениях на Польшу вероятно, так как польские источники еще и в ХІІІ в. не всегда различали литовцев и пруссов103. Кстати, жена Казимира Справедливого Елена была сестрой Рюрика, в 1190 и 1193 гг. пытавшегося совершить поход против литовцев104, так что действия свойственников могли быть согласованными.
В 1196 г. Ипатьевская летопись в первый раз упоминает ятвяжские нападения на Волынское княжество: "В ту же зиму [1196 г.] ходил Роман Мстиславич на ятвягов отмщать, ибо они воевали его волость"105. И в этом случае литовцы не упоминаются, но уже в 1209 г. волынский летописец описал большой поход литовцев и ятвягов на южную Русь и еще добавил: "Беда была в земле Владимирской от воевания литовского и ятвяжского"106. Значит по крайней мере в начале ХІІІ в. совместные походы литовцев и ятвягов является фактом. Скорее всего и более ранние ятвяжские походы совершались вместе с литовцами или были инспирированы литовцами.
Видимо уже с самого образования ВКЛ ятвяги попали в зависимость от ВКЛ и совместно с литовцами воевали против Волыни. Из акта 1243 г. видно, что, по крайней мере, в то время ятвяжские земли уже принадлежали Литве107. Эта зависимость в той или иной форме могла начаться уже в 80-ых годах ХІІ в. Автор "Слова о полку Игореве", обращаясь к Волынским князьям Роману и Мстиславу, хвалит их: "Есть ведь у вас брони железные под шлемами латинскими. От них дрогнула земля и многие вражеские страны: литва, ятвяги, деремела и половцы копья свои побросали, а головы свои преклонили под те мечи булатные."108 Следовательно, Волынь уже сразу после 1183 г. столкнулась и с литовцами, и с ятвягами. Роман, видимо, был единственным русинским князем, которому в какой-то мере везла борьба с Литвой.
Удачно продолжались литовские походы и на Ливонию. До 1198 г. в сферу влияния Литвы попала управляемое русинами Кокнесское княжество. В этом году совместно с русинами из Кокнесе литовцы разбили войско Икшкильского епископа Бертольда (погибло 300 христиан)109.
Хотя до самого начала ХІІІ в. источники упоминают очень немногие литовские походы, они должны были совершаться довольно интенсивно. О многом говорит уже один факт, что Изяслав, сын новгородского князя Ярослава, "был посажен в [Великих] Луках княжить и оборонять Новгород от Литвы и там [в 1198 г.] умер". Осенью того же года полочане и литовцы напали на Великие Луки. Когда зимой Ярослав пошел против Полоцка, "полочане встретили [его] поклоняясь" и заключили мир110. Видимо на Новгородскую землю они напали лишь принужденные литовцами.
Литовские военные походы ХІІІ в.
С начала ХІІІ в. литовские военные походы в источниках освещаются уже сравнительно подробно. Ссылаясь на это Э. Гудавичюс полагает, что в 1183 г. резкого перелома не было, литовская военная активность возрастала постепенно, а начало ХІІІ в. – новая веха, отмечающая дальнейший рост масштаба литовских набегов. Он пишет: "Факт остается фактом: русские летописцы [до 1200 г.] не считают убытки, не указывают число литовцев, не видят потребности в описании военных действий, не интересуются, как литовцы отражались"111. Но можно спросить, показывает ли этот факт то, что до 1200 г. литовские походы были недостойны внимания, или же, что источники этого времени не были исчерпывающими? Напрасно мы бы искали в Новгородской Первой летописи похода 1191 г. на Карелу, ничего здесь не найдем и о тех походах, для отражения которых в Великих Луках был посажен Изяслав. И всё-таки эти походы были, и незначительными их не назовешь. Однако уже под 1200 г. в Новгородской Первой летописи описывается сравнительно небольшое столкновение литовцев и новгородцев, в котором погибло 80 литовцев и 15 новгородцев. Летописец не только подробно описывает этот поход, но даже находит нужным перечислить почти всех погибших новгородцев112. Уже один этот пример показывает, что нельзя о реальном значении событий судить по тому, сколько внимания им уделяет та или иная летопись. Это прямолинейный подход к источникам. Не знания или интересы летописцев, а практические действия показывают реальный масштаб походов. Конечно, их отражающие факты немногочисленны, но красноречивые: специальная крепость для обороны от Литвы в Великих Луках, вмешательство Литвы в новгородско-шведский конфликт.
То же самое можно сказать и о подробности известий другого важного источника – хроники Генриха Латвийского. Только с 1199 г. начинаются подробные описания каждого года правления епископа Альберта. Его же предшественникам Мейнхарду (1185–1196) и Бертольду (1197–1198) посвященные "книги" по своему объему равны годовым статьям епископства Альберта.
Так что начало ХІІІ в. отмечает перелом не в реальной жизни, а в наших знаниях о ней. В истории Литвы начало ХІІІ в. не является вехой нового этапа развития. Однако увеличившиеся данные о литовских походах уже могут быть оценены статистически. Это и сделал Г. Пашкевич. Как уже упоминалось в обзоре историографии, согласно его данным, из 75 литовских походов 42 относятся к периоду 1200–1236 гг., а 33 – к временам Миндаугаса (1237–1263)113. Не наблюдаются никакие перемены в военной активности во времена Миндаугаса, а это не очень согласовывается с ролью основателя государства, приписываемой Миндаугасу. Было бы странным, если образование государства не имело бы никакого влияния на его военную мощь. То, что интенсивность военных походов не менялась, скорей уж показывает, что значительные изменения в литовском обществе в это время не произошли.
Очевидные изменения могут быть отмечены лишь с 1183 г. Литву этого времени, и вообще ХІІІ–ХІV веков, можно назвать военной монархией. Ежегодно совершаемые военные походы являлись ее повседневностью. Они имели двойную цель: взять добычу и вместе с тем расширить свое политическое влияние на соседние страны. Ситуацию, создавшуюся в это время, наглядно охарактеризовал ливонский хронист Генрих (в записи 1209 г.)114:
"Литовцы до такой степени господствовали тогда надо всеми жившими в тех землях [в Руси, Ливонии и Эстонии. – Т.Б.] племенами, как христианскими, так и языческими, что лишь немногие решались жить в своих деревушках, а больше всех боялись латыши. Они, покидая свои дома, постоянно скрывались в темных лесных трущобах, да и так не могли спастись от них, потому что [литовцы], постоянно устраивая засады по лесам, ловили их и одних убивали, других, взятых в плен, уводили в свою землю и имущество всё у них отнимали. И бежали русины по лесам и деревням пред лицом литовцев, даже немногих, как бегут зайцы пред охотником, и были ливы и латыши кормом и пищей литовцев, подобно овцам без пастыря в пасти волчьей."
Это, конечно, не означает, что в отдельные промежутки времени не было колебаний литовской военной активности. Военные походы – отражение внутренней жизни Литвы, показывающее даже кратковременные беспокойства внутри Литвы. Уже Ю. Лятковский дату прихода к власти Миндаугаса связал с периодом уменьшившейся военной активности литовцев. Эти колебания мы увидим еще более отчетливо, разложив литовские военные походы по десятилетиям. Список военных походов 1200–1263 гг. составил Г. Пашкевич115, однако в нем имеются неточности и он нуждается в корректировке.
Из списка, составленного Г. Пашкевичем некоторые походы следует вычеркнуть (на пример, поход жемайтов и куршей на Ливонию 1228 г.116, так как жемайты известны лишь по Роненбургским анналам, неточно переведенным М. Стрыйковским, в других источниках вместе их – земгалы117), некоторые походы, известные по разным источникам, надо соединить118, а некоторые дополнительно включить или расчленить (на пример, походы 1223 и 1226 г.119). При составлении окончательного списка были уточнены даты некоторых походов, а сам список продолжен до конца ХІІІ в.120 В список, следуя Г. Пашкевичу, не включены походы отделенных от Литвы жемайтов 1253–1261 гг. и самостоятельные походы ятвягов. Разложив все зарегистрированные походы по десятилетиям, получаем диаграмму изменения их активности.
Военные походы литовцев в XIII в.
На Ливонию На Южную Русь
На Польшу На Северную Русь
На Пруссию
Распределение известных литовских военных походов по десятилетиям
Как видно, наибольшей военная активность литовцев была в первые два десятилетия ХІІІ в. В течении других двух десятилетий, т. е. на кануне прихода к власти Миндаугаса, она значительно снизилась – видимо, шла довольно продолжительная борьба за власть, которая увенчалась победой Миндаугаса. В этой борьбе могли быть и перерывы. В 1226 г. литовское войско в 7000 воинов вторглась в Новгородскую землю. Во время столкновения погибло 2000 литовцев121. Согласно Лаврентьевской летописи, "рать была очень большой, такой с самого начала мира не было"122. Возможно, какой-нибудь сильный князь уже было пришел к власти, но вскоре погиб, умер или был отстранен от власти, и борьба возобновилась. Первое десятилетие правления Миндаугаса опять выделяется большой активностью, а во втором – она опять уменьшилась, так как в это десятилетие шла внутренняя война между Миндаугасом и Таутвиласом, приходилось устранять ее последствия. В последние годы правления Миндаугаса военная активность опять возросла, но ее снизили беспокойства, происходившие после его смерти. Во времена Трайдяниса и позже интенсивность военных походов – опять становится такой же, как и в начале ХІІІ в. Она опять снизилась лишь во втором десятилетии ХІV в. (известно 5 походов), когда, возможно, происходила борьба за власть между Гедиминасом и его соперниками, и опять возросла в третье десятилетие (до 17 походов), когда Гедиминас укрепился у власти. Дальнейшую интенсивность походов, видимо, уже в не малой степени определяли актуальности борьбы с крестоносцами (в четвертом десятилетии она снизилась до 4 походов, а в пятом – возросла до 11 походов)123. Однако это уже другой этап в развитии государства, и его военные походы следует анализировать с учетом борьбы с тевтонами и других специфических обстоятельств.
Военная активность литовцев ХІІ–ХІІІ вв. не плохо отражает внутреннее состояние Литвы. Надо отметить, что военная активность является в первую очередь показателем этого состояния, а не фактором, определяющим его. Г. Ловмяньский в военных походах хотел видеть лишь фактор, который за какое-то время мог предопределить образование государства124. Однако наступательная военная деятельность, если она и могла бы быть катализатором политической консолидации, не может быть таким чудесным фактором, который создал бы государство за 60–70 лет (иное дело потребности обороны, которые, иначе чем нападение, являются жизненно важными для общества). В конце концов, если эти военные походы стимулировали бы образование каких-нибудь политических структур, они должны были бы испытать и обратное их воздействие. Однако такое воздействие не заметно.
Итак внезапный вырост военной мощи Литвы и непрерывную интенсивность военных походов следует считать важнейшими признаками образования и функционирования ВКЛ. На ряду с ними можно предложить и другие аргументы в пользу того, что ВКЛ образовалось еще до прихода к власти Миндаугаса.
Расширение понятия "Литва"
Признаком функционирования ВКЛ может считаться и возникновение Литвы в широком смысле. Центром государства была Литва в узком смысле125 – бывшая территория Литовского княжества. Распространение названия Литвы на бóльшую территорию (примерно на современную Литву) должно было быть связано с появлением достаточно прочной политической организации, управляемой из Литвы в узком смысле126.
Правда, иногда делаются попытки появление Литвы в широком смысле перенести глубоко в прошлое, но объяснить, откуда появилась Литва в узком смысле, в таком случае бывает трудно. Согласно Г. Ловмяньскому, Литва в узком смысле была остатком литовского племени, который последним объединился в территориальное образование, когда от него отделились другие земли127. По такому объяснению выходит, что центром государства стала наиболее отсталая земля "литовского племени". По мнению же Э. Гудавичюса, "Литовская земля выявляется как колыбель племенного литовского этноса, а другие земли – как результат распространения этого этноса [с V в.]"128. Следуя такому объяснению, то, что Литовская земля в узком смысле стала центром объединения ВКЛ, следует считать случайностью, так как "колыбель этноса" не обязательно должна на протяжении 800 лет сохранить лидирующее положение. В конце концов невероятно и такое продолжительное сохранение двух значений названия Литвы.
Все эти рассуждения об уже давно существующей Литве в широком смысле не являются ни убедительными, ни нужными для объяснения известных фактов. Нет ни одного источника, который свидетельствовал бы о том, что Литва в широком смысле существовала до 1183 г.129 Правда, Г. Ловмяньский таким источником хотел бы считать во введение "Повести временных лет" включенный список народов, которые платят дань Руси130. В нем на ряду с латгалами, земгалами и куршами упоминаются только литовцы, но нет даже жемайтов. Однако нельзя положиться на полноту этого списка: ведь в нем нет также ни селов, ни ятвягов, которые были соседями Руси и хотя бы иногда платили ей дань131. В то же время трудно сказать, платили ли жемайты вообще когда-нибудь дань Руси.
Единственным препятствием признать, что Литва в широком смысле возникла вместе с ВКЛ, было ее упоминание до времен Миндаугаса – уже в 1208 г. Литва граничила с Земгалой132. Однако если не будем считать аксиомой приписывания роли объединителя государства Миндаугасу, раннее упоминание Литвы в широком смысле как раз может стать одним из аргументов, что ВКЛ образовалось раньше. Об этом свидетельствует и анализ упоминания Литвы 1208 г. В этом году в Литву вторгся земгальский князь Вестарт, мстящий за более ранние литовские нападения на Земгалу133. Э. Гудавичюс обратил внимание на не свершившийся литовский поход на Земгалу зимой 1201–1202 г. Из того, что литовцы двигались вдоль Даугавы и вернулись, услышав о вторжении Полоцкого князя в Литву134, он сделал вывод, что враждебными были отношения между земгалами и восточными литовцами (соседями Полоцка). Этим выводом он хотел подтвердить предположение, что в 1208 г. Вестарт вторгся в Упитскую, а не в Шяуляйскую землю135. Однако ни Упите, ни какая-нибудь иная земля, бывшая по
BELATED PRAISE FOR KING MINDAUGAS OF LITHUANIA
http://www.istorija.lt/html/body_mindaugo2005_belated.html
E.Gudavičius: Lietuva neturi monarchijos tradicijų
http://www.delfi.lt/news/daily/lithuania/a...?id=10060763.lt
MINDAUGAS IR LATGALIAI - Alvydas Butkus
http://www.ziemgala.lt/lt/zurnalas-ziemgal...as-ir-latgaliai
http://www.istorija.lt/html/body_mindaugo2005_belated.html
E.Gudavičius: Lietuva neturi monarchijos tradicijų
http://www.delfi.lt/news/daily/lithuania/a...?id=10060763.lt
MINDAUGAS IR LATGALIAI - Alvydas Butkus
http://www.ziemgala.lt/lt/zurnalas-ziemgal...as-ir-latgaliai
THE PRUSSIAN-LITHUANIAN FRONTIER OF 1242
http://www.lituanus.org/1975/75_4_01.htm
WILLIAM URBAN*
Monmonth College
75_4_01.gif Although the Teutonic Knights had not come into contact with the Lithuanians until 1242, except in Kurland, already their organization of frontier defense in Prussia showed they were aware that the Lithuanians would most likely come to the aid of those tribes which were already conquered by the crusaders.
The Lithuanians had long had a formidable reputation. They raided the Livonian tribes, the Russian princedoms, the Polish duchies, and presumably also the Prussians. Not only were they feared by their neighbors, but the princes feared one another, and fought among themselves for leadership. This sporadic warfare did not, however, prevent a considerable cultural and religious unity from existing among all the Lithuanian peoples and even close ties to the other peoples of the area. Many common practices were maintained through trade and intermarriage, by the capture of prisoners from the weaker tribes, and by common religious beliefs and traditions.1
In 1237 the Teutonic Knights had inherited a defensive line in Livonia against Lithuania when they absorbed the surviving members of the Sword-brother Order. That crusading order had been practically destroyed in Samogithia the preceding year while attempting to force those Lithuanians to accept Christianity and pay taxes.2 The warfare became intense in the 1240's when the famous Lithuanian chief, Mindaugas, sought to expel the Germans from Kurland.3
The defensive line in Livonia stretched along the Dvina river from Dunaburg to Riga, thence across Semgallia to Kurland. Along the river the knights maintained a series of castles that served as bases for scouting activities and as assembly points for the militia. Also they were used as bases for the raiding parties that crossed the border wilderness to attack Lithuania. Semgallia was held by an alliance with native chiefs who feared Lithuanian domination. The few castles there were too far back from the frontier to be of any use against the Lithuanians, but in 1242 the Teutonic Knights made plans to build a castle at Mitau on a site accessible by water. This castle would dominate central Semgallia and protect the line of communication to Kurland, where a great castle was being built at Goldingen.4
Unlike Semgallia, Kurland was held by force. While some natives feared the Germans less than they hated their traditional enemy, the Lithuanians, and therefore cooperated willingly in frontier defense, others gave only reluctant help.5
This defensive system was the model that the Teutonic Knights used in Prussia in establishing their frontier toward Lithuania: a line of frontier castles — along rivers wherever possible — and behind that the forts which provided refuge for the native inhabitants when invasion threatened, and on the major rivers the small cities of foreign merchants and artisans where the major convents of knights were stationed.
The frontier castles were not expected to intercept raiders, but only to warn the communities of the interior that the enemy was coming. The militia was to gather at the castle until sufficient numbers were present to fight, and then the heavily armed knights would lead them in pursuit. If the foe had columns of prisoners or droves of cattle and horses, they could not escape quickly and the defenders could count on overtaking them. A fierce battle often resulted.
Unfortunately we have no reports of the military actions on the eastern frontier. The only two examples of frontier defense from this era are from Culm. In 1242 Duke Svantopolk of Pomerania raided across the frozen Vistula and was defeated by the garrison from Culm. No details were given. The next year Duke Svantopolk added a large force of Sudowians to his army, Prussians who came from the frontier of Lithuania. Confident in his numbers, he rode up to the walls of Culm and reviled the citizens who watched him. When he moved away, the garrison followed them cautiously, waiting for an opportunity to attack. Svantopolk gave them such an opportunity when he crossed a swamp with a ford so narrow that only a few men at a time could use it. The experienced former Marshall of the order urged an attack on the rear guard. The new marshall, however, wanted to recover the booty and took the army around the swamp by a different route where he fought the entire force of the enemy and was defeated.6 These tactics are similar to those followed in Livonia and doubtless were the same as those followed on the frontier toward Lithuania.
The Teutonic Knights held the eastern defensive line for less than two years. Until 1237 they had conquered only the territory of Culm, which was in the bend of the Vistula river and surrounded on three sides by Christian lands — Masovia, Kujawia, and Pomerania — which provided many crusaders to assist in the conquest. The order had only four castles — Culm, Thorn, Rehden, and Marienwerder. In that year the Count of Meissen came on crusade and built two large ships, the Pilgrim and the Pacifier. These ships made possible a new strategy, a strategy more like that followed in Livonia. Now the crusaders could move easily and safely up the major rivers and waterways, avoiding the difficulties of land travel where ambush was always a danger. They established new castles and supplied them safely, and from the castles they raided the surrounding countryside until the natives surrendered and accepted baptism.
The advance went forward swiftly. First they built a castle at Elbing, whence they launched naval raids along the Frisische Haff. Then they captured a fort at Balga and strengthened it for an attack on Warmia. In 1240 Duke Otto of Braunschweig came there on crusade and assisted in the conquest of that region.7
It should be assumed that a treaty was signed with these native tribes in 1240 or 1241 because that was customary elsewhere. These treaties normally provided for conversion to Christianity, payment of a tax (usually a measure of grain from each farmstead) and military service. Personal freedom was doubtless guaranteed — that was required by both papal and imperial decrees and an important papal legate was present in the country to oversee the welfare of the new converts. Native customs other than those of religion were to be untouched. The ruling class was left intact. However, a German knight presided over the courts and led the militia.8
75_4_02.gif The Teutonic Knights were to instruct the people in religion and to provide security against pagan attack — and attack was even more likely than before now that the Teutonic Knights were moving against those tribes that had not yet surrendered. To provide protection on the eastern frontier they built castles at Kreuzberg, Barthenstein, Schippetabeil, and Rõssel. These four castles form a clear line from the Baltic coast to the Marsurian lake district where the Masovian duke was expected to assume responsibility for defense. Behind this line were the older forts and a few small castles belonging to newly established German vassals.9
Duke Conrad of Masovia and his son, Casimir of Kujawia, had a close alliance with the Teutonic Knights. Already they gotten much from the crusaders. Their lands were no longer plundered by Prussian attacks, and they held provinces of Dobrin and Plock. They expected to receive the territory of Jadwiga to the Northeast of Masovia.10 But at this moment they were not able to push into that region. In 1241 the Tatars had burst into Poland, had defeated a Polish army near San-domir, had gone on to burn Cracow and to annihilate the army of the duke of Silesia. Conrad and Casimir had to see to their southern defenses and, if possible, seize the distracted provinces for themselves. Conrad had always wanted to be a king of Poland. Now was his best chance since 1227, when his brother died and left the throne to a child. These complications in Poland meant that the Teutonic Knights had no help in Prussia in 1241 and 1242.
To secure the eastern frontier and to provide for water communication up the Pregel and Alle rivers, in 1241 the Teutonic Knights gave the leading mercantile city of the Baltic — Lübeck — the right to found a city in Sambia (at the site where Königsberg was built later). A city there would serve as a base for the conquest of the Sambians, a powerful tribe which had remained neutral in the wars.11
This gives us the complete picture of the defense system. The line was to stretch along the Pregel and Alle rivers to the rough ground that formed the southern frontier with Masovia. By 1242 it had not reached that far east yet, but it was not far distant. Balga, Kreuzberg, Bartenstein, Schippenbeil, and Rössel form a straight line northwest to southeast from the sea to the lake district.
In this system they key points were held by the Teutonic Knights. The bishops had not yet been awarded their sees because of resistance from Bishop Christian, who claimed to be the rightful lord of two thirds of the conquered lands, but the pope was aware of the proposed division that was adopted in 1243. Five bishops — Culm, Pogesania, Ermland, Sambia, and Kurland — were given scattered pieces of land.12 Each had a region that was already conquered and other regions which remained in pagan possession. That was probably to encourage them to preach the crusade in Germany and Poland. None had a fortified seat yet, but had to raise the money from taxes and pious donations to build it, just as the churchmen in Livonia were doing.13
If the Teutonic Knights had governed fairly and justly for a few years, probably they would have won considerable native acceptance. Instead, because they needed money and laborers, the local commanders sought to reduce the population to serfdom. From later complaints we know that they forbade the Prussian to buy or to sell except from those merchants appointed by the Teutonic Knights, they forbade them to move to new homes, they limited the right of inheritance so that many estates reverted to the lawful lord — the Teutonic Knights — and they interfered with the choice of a marriage partner.14
These oppressive practices were those that many knights were accustomed to exercise at home in Germany and might have been accepted in time. All were part of the imposition of Chistian mores or a general economic plan. The government was resettling the people into villages and therefore had to adopt strict rules to prevent their plans from failing. For this reason they required the people to buy and sell from the local merchant who established himself in the settlement, and prevented them from moving back to their old homes or marrying outside. Every person was important to a new village because the fields were worked communally. In time the Prussians would have profited from the increased productivity, would have become dependent upon the mill and the merchants, and perhaps even have become enthusiastic supporters of the new system. Especially the nobles would have liked the new regime because they would have profited more than the common man. It must be remembered that the German peasants who immigrated to Prussia thrived under these same conditions and paid even heavier taxes.15
The new system was not given an opportunity to prove itself in the less than two years that the Teutonic Knights held the region. The conquerors established a few markets and built at least one mill, but they probably built few bridges or roads and no dikes at all before the natives rose in 1242 and drove them away.
The defeat of the Teutonic Knights in April of 1242 by Prince Alexander Nevsky of Novgorod provoked rebellions in Livonia. The news of these developments had spread into Prussia when Duke Svantopolk of Pomerania went to war with the order over possession of the lands at the mouth of the Vistula river. He offered aid to the recently converted Prussians if they would recognize him as their duke. They accepted and rebelled.16
All the frontier castles except Elbing and Balga were lost or abandoned. Thus the first defensive line toward the east collapsed without ever being attacked by Lithuanians.
The later defensive lines of the fourteenth and fifteenth centuries hardly extended further east than the first one had reached. The Teutonic Knights occupied Sambia and built castles up the Memel river for a considerable distance. But rather than prove how great the ambitions of the Teutonic Knights were, it demonstrates how limited their plans were. They wanted to annex Samogithia, and thereby unite the Livonian and Prussian parts of their domains. That was a military necessity, they thought, because winter ice and storms made travel to Livonia by sea impossible half of each year, during which time Livonia was completely isolated and therefore vulnerable to attack.
The Teutonic Knights were not attempting to advance into the wild lake region south of the Memel river and east of the Alle river. Jadwiga, as that area was known, had been set aside for Duke Conrad of Masovia, and he Was joined by Prince Daniel of Wolhynien in an effort to capture this area in the 1240's.17 Occupation of that region would have brought the Teutonic Knights to the Russian plain and given complicated problems with the Lithuanians, Russian princes, and the Tatars. If they had planned to enter into that area, they would have secured title to the land first. Before they went into any region — in the Holy Land, in Hungary, in Prussia, in Kurland, or in Samogithia — their diplomats always prepared the way by securing papal, imperial, royal, or ducal grants to the territory. In 1242 they were obtaining grants to Semgallia and Kurland.18 In 1245 they received title to Kurland, Semgallia, and Lithuania from the Emperor Frederick II.19 While this seems like an extensive donation, the grouping of lands is such that it probably means Samogithia, not all of Lithuania. That was the region that Mindaugas gave to the Teutonic Order when he became a Christian king.20
Samogithia was a reasonable goal considering the limited number of knights available to the order. All of Lithuania would have been impossible to garrison and defend. There was barely sufficient money to maintain the present forces in the Holy Land, in Prussia, and in Livonia. The Teutonic Knights had an important base near Acre that they were fortifying against an expected attack (which came in 1244) .21 A few years earlier they had given up Estonia rather than quarrel with the Danish king.22 They had not properly supported those crusaders who tried to conquer Novgorod in 1241 and 1242.23 The Teutonic Knights seem to have had limited land reasonable goals in mind, goals they were not far from achieving.
In order to maintain themselves in even the lands they already had conquered, the Teutonic Knights had to develop a sound economic system they could tax. As we have seen, the attempts to do this in Prussia by establishing demesne farming had provoked the natives to revolt. They were hardly in a condition to press ahead rapidly with an attack on Lithuania.
The Teutonic Knights had barely succeeded in conquering the Prussians when they had so many advantages. They were far less likely to succeed against the Lithuanians, where they had no powerful Christian allies, where there were no cities to capture, and almost limitless forest and swamp provided refuges from which the pagans could fight against the most overwhelming forces.
If the Teutonic Order was not to see to the conversion of the Lithuanians, who was? That was the duty of the papacy. Several Russian princes were making contacts with the pope, and knowledgeable people in the papal curia were urging a formal mission to the east. This resulted in a papal legate being dispatched there in 1245. If the emperor was willing to give away Lithuania (or parts of it), the pope was not. There were still men who believed that conversion could come about peacefully, and time seemed to prove them right. In 1251 Mindaugas accepted Christianity and was recognized by the pope as King of Lithuania. The Livonian Master was present at the coronation, proof that the order had given up any ambitions it might have had on his kingdom.24
75_4_03.jpgThe reputation of the Teutonic Knights as insatiable, land-hungry aggressors was firmly fixed in the public mind by Polish historians after the Teutonic Knights annexed Danzig in 1309, and was reinforced by the imperialism of the Second and Third Reich. This makes it difficult to evaluate objectively the ambitions of an earlier generation of crusaders, even though the documents reveal a much different story than that told by later propagandists. The sources show a crusading organization that made war fiercely and defended its rights tenaciously, but also a leadership that had realistic goals and that sought to achieve these by working with the neighboring Christian princes.
Even the limited ambitions mentioned above were not sacred. In 1257 at the height of their military success, when the pagans in Samogithia were almost beaten, the Teutonic Knights granted them a truce of two years in the hope that they could be converted peacefully.25 That meant that the new converts would not be subjects of the Teutonic Knights, but become an independent state like Lithuania had become. Three years earlier the Teutonic Knights had divided Jadwiga (Sudowia) with their Polish and Russian allies, each taking one-third. The third of the order was presumably that region in the bend of the Memel river. The river made a natural defense line, and bordered then-hostile Samogithia on the south.26 This area was promised to King Ottokar of Bohemia in 1264, along with other territories to the south, if he would come on crusade.27 That would have left the Teutonic Knights with a strictly limited territorial possession, with no possibility for future expansion — but also without the necessity to provide an expensive frontier defense.
The only quarrel that the Teutonic Knights had with Christian rulers were with Duke Svantopolk of Pomera-nia — which was resolved without annexing any of the disputed territory along the mouth of the Vistula — and with Duke Casimir of Kujawia, who objected when the Teutonic Knights attacked the pagans in those parts of Galindia assigned to him, but which he had neglected to pacify.28 Only in 1309, when the order annexed Danzig under very unusual circumstances can the policy of peaceful 'cooperation be said to have ended.29
Therefore we may conclude that the defensive line of 1242, with the ambition to occupy also Sambia and Samogithia to provide a land route to Livonia, was the final frontier line envisioned in the mid-thirteenth century by the leadership of the Teutonic Knights, and not as an interim frontier that would in time extend deep into the interior of Europe.
* On Fulbright Research Grant at the Herder Institut, Marburg, West Germany.
1 The most important descriptions of Prussian life and thought are found in the Scriptures rerum Prussicarum (ed. Theodore
Hirsch, Max Toppen, and Ernst Strehlke. 6 volumes. Leipzig: Hirzel, 1861 - 1874). See particularly Petri de Dusburg, "Cronica terre Prussie," in volume 1, pp. 53 - 55; also the Christburg treaty of 1249 in volume 1, part 1 of Preussisches Urkundenbuch (ed. Rudolf Philippi. Knigsberg: Hartung, 1882), pp. 158-165; a good modern summary is Christian Krollmann, Das Religionswesen der alien Preussen (Königsberg: Bruno Meyer, 1927).
2 Livlandische Reimchronik (ed. Leo Meyer. Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1876), pp. 43-47; the best account is Friedrich Benninghoven, Der Order der Schwertbrüder (Köln - Graz: Bohlau, 1965).
3 Livlandische Reimchronik, pp. 57 - 62.
4 Liv-, Est-, und Curlandisches Urkundenbuch, vol. I (ed. (Friedrich Georg von Bunge. Rėvai: Kluge und Ströhm, 1833), pp. 223-226; William Urban, "The Organization of the Defense of the Livonian Frontier in the 13th Century," Speculum, 48 (July, 1973), 525-532.
5 Livlandische Reimchronik, p. 56.
6 Petri de Dusburg, pp. 69, 73; Nicolaus von Jeroschin, "Kronike von Pruzinlant," Scriptures rerum Prussicarum, I, 370 -371; for a detailed history of this era consult Johannes Voigt, Geschichte Preussen von den altesten Zeiten bis zum Unter-ange der Herrschaft des Deutschen Ordens (12 vis. Königsberg: Borntrager, 1827-1830) and Albert Ewald, Die Eroberung Preussen durch die Deutschen (4 volumes. Halle: Waidenhausen, 1872 -1886.
7 Petri de Dusburg, pp. 60 - 65.
8 Erich, Machke, Der Deutsche Orden und die Preussen, Bekeh-rung und Unterwerfung in der preussisch -. baltischen Mission des 13. Jahrhunderts (Berlin: Emil Eberling, 1928); for the work of the papal legate present in Prussia and Livonia at this time see Gustav Adolf Donner Kardinai Wilhelm von Sabina (Helsingsfors: Tilgmann, 1928).
9 Petri de Dusburg, p. 65; Voigt, Geschichte Preussens, II, 402-408.
10 The Polish Duke, Conrad of Masovia, was the most important figure in the first two decades of the crusade. At the beginning of the century he received Masovia and Kujawia when his brother inherited Krakow, Little Poland, and Samdomir. They worked harmoniously together, making numerous cam-paigns into Russia and Prussia. He took up the crusading efforts of past Polish kings by supporting Bishop Christian's mission to Prussia. Only in 1224, after all military expeditions had failed and the pagans were making deep raids into Masovia did he invite the Teutonic Knights to aid him. He gave the Teutonic Knights lands around Culm, but he also established a crusading order in Dobrin and gave the Hospitallers lands. The Templars and the Spanish Order of Calatrava were settled not far away. Of these several orders only the Teutonic Knights had the resources and the interest to make a success of their opportunities and Duke Conrad gave them his full support. In 1235, when the Dobriner Order was absorbed into the Teutonic Knights, he received those lands back, and he was able to establish a bishopric in Plock, but he had to ask the Teutonic Knights to garrison the castles in these regions. The 1237 treaty of defense was extended in 1240 to an alliance against Duke Svantopolk, who had killed his brother in battle in 1227. In the 1240's Duke Conrad expanded into Jadwiga, that border region south of Prussia, lying between Masovia, Lithuania, and Wolhynien. For a good political biography, see Bronislaw Wlodarski, "Polityczne Plany Konradą I księcia Mazowieckiego" Rocznik Towarzyskwo Naukowe w Toruniu, 76(1971), #1.
11 Preussisches Urkundenbuch, p. 105.
12 Ibid., pp. 108 -109.
13 Friedrich Gerg von Bunge, Livland, die Wiege der deutschen Weihbischofe (Leipzig: Bidder, 1875).
14 See the Christburg Treaty. Preussisches Urkundenbuch, pp. 159 -160.
15 Frances Ludwig Carstens, The Origins of Prussia (Oxford: Clarendon Press, 1954), pp. 65f.
16 Petri de Dusburg, pp. 66-69.
17 Johannes Totoraitis, Die Litauer under dem Konig Mindowe bis zum Jahre 1263 (Freiburg/Schweiz: St. Paulus, 1905), pp. 82 - 84.
18 Liv-, Est-, und Curlandisches Urkundenbuch, pp. 223 - 226, 237 - 238.
19 Ibid., pp. 241-244.
20 Ibid., pp. 333 - 334; to understand Mindaugas' reasoning, one must go past the 1253 document requiring the Teutonic Knights to aid him against his enemies to the Wolhynien chronicle which explains who these enemies were. This chronicle is used extensively by Totoraitis. See also Zenonas Ivinskis, "Mindaugas und seine Krone," and Manfred Hellmann, "Der Deutsche Orden und die Königskronung des Mindaugas," both in Zeitsehrift fur Ostforschung, 3(1954).
21 Walther Hubatsch, Montfort und die Bildung des Deutschor-densstaates im Heilingen Lande, #5 of the 1966 series Nachrichten der Akademie der Wissenschaften in Göttingen (Gottingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1966).
22 Liv-, Est-, und Curländisches Urkundenbuch, I, 205 - 308; Benninghoven, Der Orden der Schwertbrüder, pp. 362 - 369.
23 Livländische Reitnchronik, pp. 50 - 52; Benninghove, Der Or den der Schwertbrüder, pp. 369 - 382.
24 Peter Goetze, Albert Suerbeer, Erzbischof von Preussen (St Petersburg: Graff, 1854).
25 Livländische Reimchronik, pp. 105-106; the Samogithian territories the Teutonic Knights hoped to acquire are listed in two documents of 1253 and 1257. If these are fakes, then the argument is even stronger that these represent the greatest ambition for land acquisition held by the leadership of that time. Preussisches Urkundenbuch, I, 2, pp. 33-35; the grant Selonia falls in the same category, but concerns only a great border wilderness. Liv-, Est-, und Curländisches Urkundenbuch, I, 371 - 372. It is doubtless a fake of a later date.
26 Preussisches Urkundenbuch, I, 1, pp. 221 - 222.
27 Ibid., I, 2, pp. 166-167, 192.
28 Ibid., I, 1, pp. 239-240; I, 2, pp. 146-149.
29 Even after the loss of the Holy Land in 1290, the Teutonic Knights hoped to return there. The Grandmaster lived in Venice for almost two decades so he could follow events in the Near East more closely. Only when these hopes dimmed, and the order was shocked by the shameful dissolution of the Templars, did the leaders commit themselves solely to expanding their Prussian domains. When they unexpectedly had the opportunity to occupy the lands around Danzig and make themselves militarily and economically secure, they could not resist. At the time it seemed justified, but in retrospect it was a terrible misjudgment of the situation.
http://www.lituanus.org/1975/75_4_01.htm
WILLIAM URBAN*
Monmonth College
75_4_01.gif Although the Teutonic Knights had not come into contact with the Lithuanians until 1242, except in Kurland, already their organization of frontier defense in Prussia showed they were aware that the Lithuanians would most likely come to the aid of those tribes which were already conquered by the crusaders.
The Lithuanians had long had a formidable reputation. They raided the Livonian tribes, the Russian princedoms, the Polish duchies, and presumably also the Prussians. Not only were they feared by their neighbors, but the princes feared one another, and fought among themselves for leadership. This sporadic warfare did not, however, prevent a considerable cultural and religious unity from existing among all the Lithuanian peoples and even close ties to the other peoples of the area. Many common practices were maintained through trade and intermarriage, by the capture of prisoners from the weaker tribes, and by common religious beliefs and traditions.1
In 1237 the Teutonic Knights had inherited a defensive line in Livonia against Lithuania when they absorbed the surviving members of the Sword-brother Order. That crusading order had been practically destroyed in Samogithia the preceding year while attempting to force those Lithuanians to accept Christianity and pay taxes.2 The warfare became intense in the 1240's when the famous Lithuanian chief, Mindaugas, sought to expel the Germans from Kurland.3
The defensive line in Livonia stretched along the Dvina river from Dunaburg to Riga, thence across Semgallia to Kurland. Along the river the knights maintained a series of castles that served as bases for scouting activities and as assembly points for the militia. Also they were used as bases for the raiding parties that crossed the border wilderness to attack Lithuania. Semgallia was held by an alliance with native chiefs who feared Lithuanian domination. The few castles there were too far back from the frontier to be of any use against the Lithuanians, but in 1242 the Teutonic Knights made plans to build a castle at Mitau on a site accessible by water. This castle would dominate central Semgallia and protect the line of communication to Kurland, where a great castle was being built at Goldingen.4
Unlike Semgallia, Kurland was held by force. While some natives feared the Germans less than they hated their traditional enemy, the Lithuanians, and therefore cooperated willingly in frontier defense, others gave only reluctant help.5
This defensive system was the model that the Teutonic Knights used in Prussia in establishing their frontier toward Lithuania: a line of frontier castles — along rivers wherever possible — and behind that the forts which provided refuge for the native inhabitants when invasion threatened, and on the major rivers the small cities of foreign merchants and artisans where the major convents of knights were stationed.
The frontier castles were not expected to intercept raiders, but only to warn the communities of the interior that the enemy was coming. The militia was to gather at the castle until sufficient numbers were present to fight, and then the heavily armed knights would lead them in pursuit. If the foe had columns of prisoners or droves of cattle and horses, they could not escape quickly and the defenders could count on overtaking them. A fierce battle often resulted.
Unfortunately we have no reports of the military actions on the eastern frontier. The only two examples of frontier defense from this era are from Culm. In 1242 Duke Svantopolk of Pomerania raided across the frozen Vistula and was defeated by the garrison from Culm. No details were given. The next year Duke Svantopolk added a large force of Sudowians to his army, Prussians who came from the frontier of Lithuania. Confident in his numbers, he rode up to the walls of Culm and reviled the citizens who watched him. When he moved away, the garrison followed them cautiously, waiting for an opportunity to attack. Svantopolk gave them such an opportunity when he crossed a swamp with a ford so narrow that only a few men at a time could use it. The experienced former Marshall of the order urged an attack on the rear guard. The new marshall, however, wanted to recover the booty and took the army around the swamp by a different route where he fought the entire force of the enemy and was defeated.6 These tactics are similar to those followed in Livonia and doubtless were the same as those followed on the frontier toward Lithuania.
The Teutonic Knights held the eastern defensive line for less than two years. Until 1237 they had conquered only the territory of Culm, which was in the bend of the Vistula river and surrounded on three sides by Christian lands — Masovia, Kujawia, and Pomerania — which provided many crusaders to assist in the conquest. The order had only four castles — Culm, Thorn, Rehden, and Marienwerder. In that year the Count of Meissen came on crusade and built two large ships, the Pilgrim and the Pacifier. These ships made possible a new strategy, a strategy more like that followed in Livonia. Now the crusaders could move easily and safely up the major rivers and waterways, avoiding the difficulties of land travel where ambush was always a danger. They established new castles and supplied them safely, and from the castles they raided the surrounding countryside until the natives surrendered and accepted baptism.
The advance went forward swiftly. First they built a castle at Elbing, whence they launched naval raids along the Frisische Haff. Then they captured a fort at Balga and strengthened it for an attack on Warmia. In 1240 Duke Otto of Braunschweig came there on crusade and assisted in the conquest of that region.7
It should be assumed that a treaty was signed with these native tribes in 1240 or 1241 because that was customary elsewhere. These treaties normally provided for conversion to Christianity, payment of a tax (usually a measure of grain from each farmstead) and military service. Personal freedom was doubtless guaranteed — that was required by both papal and imperial decrees and an important papal legate was present in the country to oversee the welfare of the new converts. Native customs other than those of religion were to be untouched. The ruling class was left intact. However, a German knight presided over the courts and led the militia.8
75_4_02.gif The Teutonic Knights were to instruct the people in religion and to provide security against pagan attack — and attack was even more likely than before now that the Teutonic Knights were moving against those tribes that had not yet surrendered. To provide protection on the eastern frontier they built castles at Kreuzberg, Barthenstein, Schippetabeil, and Rõssel. These four castles form a clear line from the Baltic coast to the Marsurian lake district where the Masovian duke was expected to assume responsibility for defense. Behind this line were the older forts and a few small castles belonging to newly established German vassals.9
Duke Conrad of Masovia and his son, Casimir of Kujawia, had a close alliance with the Teutonic Knights. Already they gotten much from the crusaders. Their lands were no longer plundered by Prussian attacks, and they held provinces of Dobrin and Plock. They expected to receive the territory of Jadwiga to the Northeast of Masovia.10 But at this moment they were not able to push into that region. In 1241 the Tatars had burst into Poland, had defeated a Polish army near San-domir, had gone on to burn Cracow and to annihilate the army of the duke of Silesia. Conrad and Casimir had to see to their southern defenses and, if possible, seize the distracted provinces for themselves. Conrad had always wanted to be a king of Poland. Now was his best chance since 1227, when his brother died and left the throne to a child. These complications in Poland meant that the Teutonic Knights had no help in Prussia in 1241 and 1242.
To secure the eastern frontier and to provide for water communication up the Pregel and Alle rivers, in 1241 the Teutonic Knights gave the leading mercantile city of the Baltic — Lübeck — the right to found a city in Sambia (at the site where Königsberg was built later). A city there would serve as a base for the conquest of the Sambians, a powerful tribe which had remained neutral in the wars.11
This gives us the complete picture of the defense system. The line was to stretch along the Pregel and Alle rivers to the rough ground that formed the southern frontier with Masovia. By 1242 it had not reached that far east yet, but it was not far distant. Balga, Kreuzberg, Bartenstein, Schippenbeil, and Rössel form a straight line northwest to southeast from the sea to the lake district.
In this system they key points were held by the Teutonic Knights. The bishops had not yet been awarded their sees because of resistance from Bishop Christian, who claimed to be the rightful lord of two thirds of the conquered lands, but the pope was aware of the proposed division that was adopted in 1243. Five bishops — Culm, Pogesania, Ermland, Sambia, and Kurland — were given scattered pieces of land.12 Each had a region that was already conquered and other regions which remained in pagan possession. That was probably to encourage them to preach the crusade in Germany and Poland. None had a fortified seat yet, but had to raise the money from taxes and pious donations to build it, just as the churchmen in Livonia were doing.13
If the Teutonic Knights had governed fairly and justly for a few years, probably they would have won considerable native acceptance. Instead, because they needed money and laborers, the local commanders sought to reduce the population to serfdom. From later complaints we know that they forbade the Prussian to buy or to sell except from those merchants appointed by the Teutonic Knights, they forbade them to move to new homes, they limited the right of inheritance so that many estates reverted to the lawful lord — the Teutonic Knights — and they interfered with the choice of a marriage partner.14
These oppressive practices were those that many knights were accustomed to exercise at home in Germany and might have been accepted in time. All were part of the imposition of Chistian mores or a general economic plan. The government was resettling the people into villages and therefore had to adopt strict rules to prevent their plans from failing. For this reason they required the people to buy and sell from the local merchant who established himself in the settlement, and prevented them from moving back to their old homes or marrying outside. Every person was important to a new village because the fields were worked communally. In time the Prussians would have profited from the increased productivity, would have become dependent upon the mill and the merchants, and perhaps even have become enthusiastic supporters of the new system. Especially the nobles would have liked the new regime because they would have profited more than the common man. It must be remembered that the German peasants who immigrated to Prussia thrived under these same conditions and paid even heavier taxes.15
The new system was not given an opportunity to prove itself in the less than two years that the Teutonic Knights held the region. The conquerors established a few markets and built at least one mill, but they probably built few bridges or roads and no dikes at all before the natives rose in 1242 and drove them away.
The defeat of the Teutonic Knights in April of 1242 by Prince Alexander Nevsky of Novgorod provoked rebellions in Livonia. The news of these developments had spread into Prussia when Duke Svantopolk of Pomerania went to war with the order over possession of the lands at the mouth of the Vistula river. He offered aid to the recently converted Prussians if they would recognize him as their duke. They accepted and rebelled.16
All the frontier castles except Elbing and Balga were lost or abandoned. Thus the first defensive line toward the east collapsed without ever being attacked by Lithuanians.
The later defensive lines of the fourteenth and fifteenth centuries hardly extended further east than the first one had reached. The Teutonic Knights occupied Sambia and built castles up the Memel river for a considerable distance. But rather than prove how great the ambitions of the Teutonic Knights were, it demonstrates how limited their plans were. They wanted to annex Samogithia, and thereby unite the Livonian and Prussian parts of their domains. That was a military necessity, they thought, because winter ice and storms made travel to Livonia by sea impossible half of each year, during which time Livonia was completely isolated and therefore vulnerable to attack.
The Teutonic Knights were not attempting to advance into the wild lake region south of the Memel river and east of the Alle river. Jadwiga, as that area was known, had been set aside for Duke Conrad of Masovia, and he Was joined by Prince Daniel of Wolhynien in an effort to capture this area in the 1240's.17 Occupation of that region would have brought the Teutonic Knights to the Russian plain and given complicated problems with the Lithuanians, Russian princes, and the Tatars. If they had planned to enter into that area, they would have secured title to the land first. Before they went into any region — in the Holy Land, in Hungary, in Prussia, in Kurland, or in Samogithia — their diplomats always prepared the way by securing papal, imperial, royal, or ducal grants to the territory. In 1242 they were obtaining grants to Semgallia and Kurland.18 In 1245 they received title to Kurland, Semgallia, and Lithuania from the Emperor Frederick II.19 While this seems like an extensive donation, the grouping of lands is such that it probably means Samogithia, not all of Lithuania. That was the region that Mindaugas gave to the Teutonic Order when he became a Christian king.20
Samogithia was a reasonable goal considering the limited number of knights available to the order. All of Lithuania would have been impossible to garrison and defend. There was barely sufficient money to maintain the present forces in the Holy Land, in Prussia, and in Livonia. The Teutonic Knights had an important base near Acre that they were fortifying against an expected attack (which came in 1244) .21 A few years earlier they had given up Estonia rather than quarrel with the Danish king.22 They had not properly supported those crusaders who tried to conquer Novgorod in 1241 and 1242.23 The Teutonic Knights seem to have had limited land reasonable goals in mind, goals they were not far from achieving.
In order to maintain themselves in even the lands they already had conquered, the Teutonic Knights had to develop a sound economic system they could tax. As we have seen, the attempts to do this in Prussia by establishing demesne farming had provoked the natives to revolt. They were hardly in a condition to press ahead rapidly with an attack on Lithuania.
The Teutonic Knights had barely succeeded in conquering the Prussians when they had so many advantages. They were far less likely to succeed against the Lithuanians, where they had no powerful Christian allies, where there were no cities to capture, and almost limitless forest and swamp provided refuges from which the pagans could fight against the most overwhelming forces.
If the Teutonic Order was not to see to the conversion of the Lithuanians, who was? That was the duty of the papacy. Several Russian princes were making contacts with the pope, and knowledgeable people in the papal curia were urging a formal mission to the east. This resulted in a papal legate being dispatched there in 1245. If the emperor was willing to give away Lithuania (or parts of it), the pope was not. There were still men who believed that conversion could come about peacefully, and time seemed to prove them right. In 1251 Mindaugas accepted Christianity and was recognized by the pope as King of Lithuania. The Livonian Master was present at the coronation, proof that the order had given up any ambitions it might have had on his kingdom.24
75_4_03.jpgThe reputation of the Teutonic Knights as insatiable, land-hungry aggressors was firmly fixed in the public mind by Polish historians after the Teutonic Knights annexed Danzig in 1309, and was reinforced by the imperialism of the Second and Third Reich. This makes it difficult to evaluate objectively the ambitions of an earlier generation of crusaders, even though the documents reveal a much different story than that told by later propagandists. The sources show a crusading organization that made war fiercely and defended its rights tenaciously, but also a leadership that had realistic goals and that sought to achieve these by working with the neighboring Christian princes.
Even the limited ambitions mentioned above were not sacred. In 1257 at the height of their military success, when the pagans in Samogithia were almost beaten, the Teutonic Knights granted them a truce of two years in the hope that they could be converted peacefully.25 That meant that the new converts would not be subjects of the Teutonic Knights, but become an independent state like Lithuania had become. Three years earlier the Teutonic Knights had divided Jadwiga (Sudowia) with their Polish and Russian allies, each taking one-third. The third of the order was presumably that region in the bend of the Memel river. The river made a natural defense line, and bordered then-hostile Samogithia on the south.26 This area was promised to King Ottokar of Bohemia in 1264, along with other territories to the south, if he would come on crusade.27 That would have left the Teutonic Knights with a strictly limited territorial possession, with no possibility for future expansion — but also without the necessity to provide an expensive frontier defense.
The only quarrel that the Teutonic Knights had with Christian rulers were with Duke Svantopolk of Pomera-nia — which was resolved without annexing any of the disputed territory along the mouth of the Vistula — and with Duke Casimir of Kujawia, who objected when the Teutonic Knights attacked the pagans in those parts of Galindia assigned to him, but which he had neglected to pacify.28 Only in 1309, when the order annexed Danzig under very unusual circumstances can the policy of peaceful 'cooperation be said to have ended.29
Therefore we may conclude that the defensive line of 1242, with the ambition to occupy also Sambia and Samogithia to provide a land route to Livonia, was the final frontier line envisioned in the mid-thirteenth century by the leadership of the Teutonic Knights, and not as an interim frontier that would in time extend deep into the interior of Europe.
* On Fulbright Research Grant at the Herder Institut, Marburg, West Germany.
1 The most important descriptions of Prussian life and thought are found in the Scriptures rerum Prussicarum (ed. Theodore
Hirsch, Max Toppen, and Ernst Strehlke. 6 volumes. Leipzig: Hirzel, 1861 - 1874). See particularly Petri de Dusburg, "Cronica terre Prussie," in volume 1, pp. 53 - 55; also the Christburg treaty of 1249 in volume 1, part 1 of Preussisches Urkundenbuch (ed. Rudolf Philippi. Knigsberg: Hartung, 1882), pp. 158-165; a good modern summary is Christian Krollmann, Das Religionswesen der alien Preussen (Königsberg: Bruno Meyer, 1927).
2 Livlandische Reimchronik (ed. Leo Meyer. Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1876), pp. 43-47; the best account is Friedrich Benninghoven, Der Order der Schwertbrüder (Köln - Graz: Bohlau, 1965).
3 Livlandische Reimchronik, pp. 57 - 62.
4 Liv-, Est-, und Curlandisches Urkundenbuch, vol. I (ed. (Friedrich Georg von Bunge. Rėvai: Kluge und Ströhm, 1833), pp. 223-226; William Urban, "The Organization of the Defense of the Livonian Frontier in the 13th Century," Speculum, 48 (July, 1973), 525-532.
5 Livlandische Reimchronik, p. 56.
6 Petri de Dusburg, pp. 69, 73; Nicolaus von Jeroschin, "Kronike von Pruzinlant," Scriptures rerum Prussicarum, I, 370 -371; for a detailed history of this era consult Johannes Voigt, Geschichte Preussen von den altesten Zeiten bis zum Unter-ange der Herrschaft des Deutschen Ordens (12 vis. Königsberg: Borntrager, 1827-1830) and Albert Ewald, Die Eroberung Preussen durch die Deutschen (4 volumes. Halle: Waidenhausen, 1872 -1886.
7 Petri de Dusburg, pp. 60 - 65.
8 Erich, Machke, Der Deutsche Orden und die Preussen, Bekeh-rung und Unterwerfung in der preussisch -. baltischen Mission des 13. Jahrhunderts (Berlin: Emil Eberling, 1928); for the work of the papal legate present in Prussia and Livonia at this time see Gustav Adolf Donner Kardinai Wilhelm von Sabina (Helsingsfors: Tilgmann, 1928).
9 Petri de Dusburg, p. 65; Voigt, Geschichte Preussens, II, 402-408.
10 The Polish Duke, Conrad of Masovia, was the most important figure in the first two decades of the crusade. At the beginning of the century he received Masovia and Kujawia when his brother inherited Krakow, Little Poland, and Samdomir. They worked harmoniously together, making numerous cam-paigns into Russia and Prussia. He took up the crusading efforts of past Polish kings by supporting Bishop Christian's mission to Prussia. Only in 1224, after all military expeditions had failed and the pagans were making deep raids into Masovia did he invite the Teutonic Knights to aid him. He gave the Teutonic Knights lands around Culm, but he also established a crusading order in Dobrin and gave the Hospitallers lands. The Templars and the Spanish Order of Calatrava were settled not far away. Of these several orders only the Teutonic Knights had the resources and the interest to make a success of their opportunities and Duke Conrad gave them his full support. In 1235, when the Dobriner Order was absorbed into the Teutonic Knights, he received those lands back, and he was able to establish a bishopric in Plock, but he had to ask the Teutonic Knights to garrison the castles in these regions. The 1237 treaty of defense was extended in 1240 to an alliance against Duke Svantopolk, who had killed his brother in battle in 1227. In the 1240's Duke Conrad expanded into Jadwiga, that border region south of Prussia, lying between Masovia, Lithuania, and Wolhynien. For a good political biography, see Bronislaw Wlodarski, "Polityczne Plany Konradą I księcia Mazowieckiego" Rocznik Towarzyskwo Naukowe w Toruniu, 76(1971), #1.
11 Preussisches Urkundenbuch, p. 105.
12 Ibid., pp. 108 -109.
13 Friedrich Gerg von Bunge, Livland, die Wiege der deutschen Weihbischofe (Leipzig: Bidder, 1875).
14 See the Christburg Treaty. Preussisches Urkundenbuch, pp. 159 -160.
15 Frances Ludwig Carstens, The Origins of Prussia (Oxford: Clarendon Press, 1954), pp. 65f.
16 Petri de Dusburg, pp. 66-69.
17 Johannes Totoraitis, Die Litauer under dem Konig Mindowe bis zum Jahre 1263 (Freiburg/Schweiz: St. Paulus, 1905), pp. 82 - 84.
18 Liv-, Est-, und Curlandisches Urkundenbuch, pp. 223 - 226, 237 - 238.
19 Ibid., pp. 241-244.
20 Ibid., pp. 333 - 334; to understand Mindaugas' reasoning, one must go past the 1253 document requiring the Teutonic Knights to aid him against his enemies to the Wolhynien chronicle which explains who these enemies were. This chronicle is used extensively by Totoraitis. See also Zenonas Ivinskis, "Mindaugas und seine Krone," and Manfred Hellmann, "Der Deutsche Orden und die Königskronung des Mindaugas," both in Zeitsehrift fur Ostforschung, 3(1954).
21 Walther Hubatsch, Montfort und die Bildung des Deutschor-densstaates im Heilingen Lande, #5 of the 1966 series Nachrichten der Akademie der Wissenschaften in Göttingen (Gottingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1966).
22 Liv-, Est-, und Curländisches Urkundenbuch, I, 205 - 308; Benninghoven, Der Orden der Schwertbrüder, pp. 362 - 369.
23 Livländische Reitnchronik, pp. 50 - 52; Benninghove, Der Or den der Schwertbrüder, pp. 369 - 382.
24 Peter Goetze, Albert Suerbeer, Erzbischof von Preussen (St Petersburg: Graff, 1854).
25 Livländische Reimchronik, pp. 105-106; the Samogithian territories the Teutonic Knights hoped to acquire are listed in two documents of 1253 and 1257. If these are fakes, then the argument is even stronger that these represent the greatest ambition for land acquisition held by the leadership of that time. Preussisches Urkundenbuch, I, 2, pp. 33-35; the grant Selonia falls in the same category, but concerns only a great border wilderness. Liv-, Est-, und Curländisches Urkundenbuch, I, 371 - 372. It is doubtless a fake of a later date.
26 Preussisches Urkundenbuch, I, 1, pp. 221 - 222.
27 Ibid., I, 2, pp. 166-167, 192.
28 Ibid., I, 1, pp. 239-240; I, 2, pp. 146-149.
29 Even after the loss of the Holy Land in 1290, the Teutonic Knights hoped to return there. The Grandmaster lived in Venice for almost two decades so he could follow events in the Near East more closely. Only when these hopes dimmed, and the order was shocked by the shameful dissolution of the Templars, did the leaders commit themselves solely to expanding their Prussian domains. When they unexpectedly had the opportunity to occupy the lands around Danzig and make themselves militarily and economically secure, they could not resist. At the time it seemed justified, but in retrospect it was a terrible misjudgment of the situation.
Деления балтов на племена
http://mkp.emokykla.lt/gimtoji/images.php?IId=149
http://mkp.emokykla.lt/gimtoji/images.php?IId=149
Земли этнической Литвы -
Литва
Deltuva (baltų žemė) - http://lt.wikipedia.org/wiki/Deltuva_%28ba...5%BEem%C4%97%29
Lietuva (baltų žemė) - http://lt.wikipedia.org/wiki/Lietuva_%28ba...5%BEem%C4%97%29
Nalšia - http://lt.wikipedia.org/wiki/Nal%C5%A1ia
Neris (baltų žemė) - http://lt.wikipedia.org/wiki/Neris_%28balt...5%BEem%C4%97%29
Alšėnai
Жмудь
Gaižuva - http://lt.wikipedia.org/wiki/Gai%C5%BEuva
Karšuva - http://lt.wikipedia.org/wiki/Kar%C5%A1uva
Knituva - http://lt.wikipedia.org/wiki/Knituva
Kulenė - http://lt.wikipedia.org/wiki/Kulen%C4%97
Milžava - http://lt.wikipedia.org/wiki/Mil%C5%BEava
Šiaulių žemė - http://lt.wikipedia.org/wiki/%C5%A0iauli%C..._%C5%BEem%C4%97
Medininkų žemė - http://lt.wikipedia.org/wiki/Medinink%C5%B3_%C5%BEem%C4%97
Upytės žemė - http://lt.wikipedia.org/wiki/Upyt%C4%97s_%C5%BEem%C4%97
Литва
Deltuva (baltų žemė) - http://lt.wikipedia.org/wiki/Deltuva_%28ba...5%BEem%C4%97%29
Lietuva (baltų žemė) - http://lt.wikipedia.org/wiki/Lietuva_%28ba...5%BEem%C4%97%29
Nalšia - http://lt.wikipedia.org/wiki/Nal%C5%A1ia
Neris (baltų žemė) - http://lt.wikipedia.org/wiki/Neris_%28balt...5%BEem%C4%97%29
Alšėnai
Жмудь
Gaižuva - http://lt.wikipedia.org/wiki/Gai%C5%BEuva
Karšuva - http://lt.wikipedia.org/wiki/Kar%C5%A1uva
Knituva - http://lt.wikipedia.org/wiki/Knituva
Kulenė - http://lt.wikipedia.org/wiki/Kulen%C4%97
Milžava - http://lt.wikipedia.org/wiki/Mil%C5%BEava
Šiaulių žemė - http://lt.wikipedia.org/wiki/%C5%A0iauli%C..._%C5%BEem%C4%97
Medininkų žemė - http://lt.wikipedia.org/wiki/Medinink%C5%B3_%C5%BEem%C4%97
Upytės žemė - http://lt.wikipedia.org/wiki/Upyt%C4%97s_%C5%BEem%C4%97
Вопрос у меня по одному соседу балтов - южноэстонскому языку.
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...nguage_area.jpg
Диалекты Leivu и Lutsi в Латвии и Kraasna в Псковской области вроде вымерли не так давно. Вопрос: это были остатки сплошного ареала в прошлом? Когда такое было, если было? Латгалы пришли на южноэстонские земли или наоборот?
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...nguage_area.jpg
Диалекты Leivu и Lutsi в Латвии и Kraasna в Псковской области вроде вымерли не так давно. Вопрос: это были остатки сплошного ареала в прошлом? Когда такое было, если было? Латгалы пришли на южноэстонские земли или наоборот?
О Полоцкой земле и соседях
http://www.drevnyaya.ru/vyp/stat/s2_28_3.pdf
http://www.drevnyaya.ru/vyp/stat/s2_28_3.pdf
Латгалы пришли на землю прибалтийских финнов.
Сформировались к VI веке на территории современной юго-восточной Видземе (к югу от реки Гауя). В течение VI—VII веков заняли территорию современной Латгалии. Во 2-й пол. I тыс. появляются поселения на платформах на озёрных отмелях (Арайшу, Ушуру и другие), селища и городища. В IX—XI вв. в долине Даугавы возникают латгальские города, на левобережье — со смешанным латгальско-селским (Селпилс), на правобережье — частично c cелским населением (Асоте, Кокнесе, Ерсика и другие).
В ХII веку некоторые земли леттов попали в зависимость от русских княжеств. В 1208 году были завоеваны немецкими крестоносцами, подверглись сильному немецкому влиянию, приняли сначала католицизм, а с середины XVI века — лютеранство.
После XIII века латгалы составили ядро формирующейся латышской народности, слившись с селами, земгалами, ливами и куршами.
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9B%D0%B0%...%B0%D0%BB%D1%8B
Вот карты распространения балтов в разное время
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...urope_3-4cc.png
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...urope_5-6cc.png
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...v-7-8-obrez.png
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...ibes_c_1200.svg
Не исключаю, что среди ареала расселения балтов и славян могли находиться какие-то островки поселений прибалтийских финнов, которые в этом регионе были более древним населением.
Сформировались к VI веке на территории современной юго-восточной Видземе (к югу от реки Гауя). В течение VI—VII веков заняли территорию современной Латгалии. Во 2-й пол. I тыс. появляются поселения на платформах на озёрных отмелях (Арайшу, Ушуру и другие), селища и городища. В IX—XI вв. в долине Даугавы возникают латгальские города, на левобережье — со смешанным латгальско-селским (Селпилс), на правобережье — частично c cелским населением (Асоте, Кокнесе, Ерсика и другие).
В ХII веку некоторые земли леттов попали в зависимость от русских княжеств. В 1208 году были завоеваны немецкими крестоносцами, подверглись сильному немецкому влиянию, приняли сначала католицизм, а с середины XVI века — лютеранство.
После XIII века латгалы составили ядро формирующейся латышской народности, слившись с селами, земгалами, ливами и куршами.
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9B%D0%B0%...%B0%D0%BB%D1%8B
Вот карты распространения балтов в разное время
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...urope_3-4cc.png
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...urope_5-6cc.png
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...v-7-8-obrez.png
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/comm...ibes_c_1200.svg
Не исключаю, что среди ареала расселения балтов и славян могли находиться какие-то островки поселений прибалтийских финнов, которые в этом регионе были более древним населением.