Charlo
Маркиза дю Шевед
Написала еще в прошлом году этот очерк для одного журнала, а журнал-то возьми да и помри в процессе подготовки номера. Сегодня открыла - вроде не отвратителен, а дай, думаю на родном форуме покажу, может форумчанам интересно будет...
Возвращение Петербурга
«Скажи мне, где ты живешь – и я скажу тебе, кто ты».
В моем паспорте написано, что я живу в Санкт-Петербурге. Но кто я? Петербурженка? Вообще-то, кажется, не совсем, хотя бы потому, что урожденная - ленинградка. «Настоящая петербурженка» – звучало как обозначение некоего идеала, любое приближение к которому было достижением. Но прививка Санкт-Петербурга сделана была сразу и до смерти – стоило впервые пройти улицей зодчего Росси, постоять перед Эрмитажем, покрутиться в клетках Семенцов, проскочить Васильевский насквозь до Гавани. Вот только возвращаться из центра приходилось в типовой дом застройки хрущевско-брежневских времен и что-то ослабевало, словно разбавлялось в душе. Стихал диалог с городом, который, хотим мы этого или нет, но мы ведем, всякий раз, проходя по «простору меж небом и Невой».
Впрочем, скажу честно – я очень любила «свой район». Хоть и родилась я в гулко-сводчатой Снегиревке, и прожила до трех лет на строгой Кирочной, к которой с таким трудом прививалось имя Салтыкова-Щедрина, но в детский сад и в школу пошла уже на Ново-Измайловском. И тогда мне казались единственной и неповторимой пара розовокирпичных семиэтажек с большими магазинами по всему первому этажу, глядящих друг на друга через проспект, с большими неоновыми буквами по краю крыши, разноцветными и веселыми в любую погоду. И восхищали важные портреты в круглых медальонах на желто-серой стене школы.
Но это ощущение неповторимости продолжалось недолго. Помню свою растерянность, когда я обнаружила вторую такую школу уже на соседней улице. Мучительное ощущение, словно перед «загадочной картинкой» из журнала – «найди семь отличий». И хочется их найти, и боязно – вдруг окажется, что эта школа правильная, а моя – нет? И уж совсем плохо мне было, когда поехав за чем-то в дальний район, я увидела такую же пару домов с просторными стеклянными витринами под козырьком. В голове завертелось потерявшее опору пространство – они стояли как-то не так, наверное были по-другому сориентированы по сторонам света, а может быть просто сбивали с толку другие названия универсамов. Встав лицом к одному из них, я невольно отыскала «свое» окно… там висели другие занавески, и на подоконнике не было любимых папиных кактусов. Стало страшно.
Тогда, перед типовым домом, еще недавно моим, но оказавшимся и чужим одновременно, то есть ничьим, внутри меня что-то рухнуло - это рассыпалась уверенность в единственности и неповторимости моей жизни. Она могла быть тиражирована, так же как и мой дом. Наверное, для воспитания одного из тысяч винтиков машины социалистического общества это было сильным подспорьем. И в этом, конечно, никогда не было ничего от Санкт-Петербурга. Воспитывать винтики в Санкт-Петербурге было невозможно, а это был совершенно другой город. Панельные ряды – соты, при взгляде на которые, приходит на ум только одна мысль – ох, сколько же их тут… Тут выпестовать индивидуальность можно только с закрытыми глазами, или вступая в постоянный конфликт с любым начальством, по принципу «баба-яга против!». Тут не может закрасться и мысли о диалоге с городом, тут каждодневное прохождение по улице – борьба с отупляющей монотонностью. Из панельки проще встать в строй, но тут не найти своего личного смысла – для чего в этом строю стоять. Это был просто город, такой же, как сотни других по всей стране. Он простирался на долгие километры, прирастал хрущевским панельным и брежневским кирпичным энтузиазмом, покрывался фанерными лозунгами и уходил все дальше от города Петра.
На улицах такого города жалко и растеряно выглядела бы настоящая, коренная петербурженка. А ведь она вполне могла бы пройти по ним в 60-х годах – тогда старушка эта была бы еще дитя 19 века, самого-самого его конца, ну может начала 20-го. И квартиру свою она помнила бы еще не коммуналкой, и гулять ее няня водила бы в Таврический сад с Кирочной, а не с улицы Салтыкова-Щедрина, а он ее впервые увидел в Мариинке в бельэтаже, и поцеловал под аркой на Шпалерной, лишь только ушли оттуда тоненькая девушка и ее кавалер, оставив там навсегда свои тени…
Что такая петербурженка сохраняла в душе, шествуя серым предвечерним сумраком на концерт или в театр, на выставку или к подруге на чай с тортом из Метрополя? Что проросло в ней, неповторимо, узнаваемо? В ней живой своей душой пророс гранитный, и чугунный, и штукатурный – Санкт-Петербург.
Он пропитывал всех своих жителей – выходили ли их окна на роскошные фасады, или в шизофренические колодцы. Он говорил со своими жителями – прямизной улиц и спокойным достоинством домов, молчащих о зыбкой болотной бездне под ними. Он укрывал своих жителей низким небом - лепным серым потолком вечных туч, делающим из площадей залы, где танцуют котильоны и душат шарфами.
Хоть и лежали в архивах еще с 18 века типовые проекты для жилищ разных сословий, со строго определенным количеством окон и этажей, однако дома, в которых жили подружки нашей петербурженки и их кавалеры, их родители и крестные, дядюшки и тетушки, те дома один с другим перепутать никто бы не смог, и не мудрено - с современными сотами у них не было ничего общего. Это были не дома – личности. Строили их для себя – и жить, и доходы получать - инженеры и купцы, врачи и архитекторы, и еще не достроив, уже знали – этот будут звать домом Мурузи, а этот - домом Лидваля, собственными их именами будут звать. И от того каждый дом еще в проекте, не дожидаясь вывесок и витрин, приобретал свое собственное лицо. И пусть вставать ему надо было в строй точный и строгий. Петр I поставил россиян в своем новом, для России небывалом, городе перед самими собой – нагрузив европейской личной ответственностью. И жилища, которые стали строить его подданные, отразили в своей неординарности готовность следовать завету государя.
А ежели вдруг имя строителя или хозяина к дому не приставало, то в короткое время петербуржцы одушевляли жилище своими судьбами - пусть чаще горькими, чем счастливыми. Иногда эти судьбы ложились на мемориальные доски, памятники, а иногда помещались в живой памяти и переливались из разговора в разговор, оседая на страницах книг или газет. А потом раскольниковы и германы вполне осязаемо топтали торцовую мостовую. Не понадобилось и ста лет городу, чтобы наполниться призраками – хорошо жилось им в стройных рядах гордых своей индивидуальностью и вместе с тем законопослушностью зданий. Слабые попытки Петра III, а потом Павла унифицировать людей, а заодно и среду, их воспитывавшую, ничего не поменяли. Надо было надолго лишить город родного имени, прежде чем дома его стали терять свои лица.
Но вот имя вернулось. И теперь уже осеняет не только чудом уцелевший центр. Пусть та, настоящая петербурженка его не дождалась, но ее дочь так же осторожно, с опаской и все же с любовью пробирается по улицам, в очередной раз поставленными на дыбы.
С ужасом и надеждой я смотрю, как центр, перехваченный на полдороге к смерти в руинах, покрывается свежей штукатуркой. Как потеснившись, принимает новые здания и обрастает по пустырям жилыми комплексами. С ужасом – потому что, безапелляционная прямизна новых карнизов и белая конвейерная пластмасса рам режут глаз, влюбленный в живую рукотворность старых зданий. Потому что тонированные стекла в старом городе выглядят, как сверкающие челюсти во рту убеленного сединами старца.
Каждые следующие строительные леса наполняют тревогой -–что там будет? Но слава богу, амбиции вернулись к петербургским застройщикам, и что бы там не появилось, чаще все же появляется личность. Проходит несколько лет, и Петербург покрывает патиной импортную краску, и принимает новичков, как принял когда-то множество их предшественников, прибавивших свою индивидуальность к общему лицу города. Лишь бы не наваливались они безликой толпой, давя однородной массой и вводя в бессмысленный транс подавленного сознания.
Меня греет надеждой идея сегодняшних строителей давать новым кварталам имена. Может быть, это окажется не только маркетинговым ходом, но придаст им индивидуальные судьбы, не позволит слиться в один невнятный гул стандартного жилья.
Я не знаю еще, сбудутся ли мои надежды. Я смотрю на ровнейшие, проведенных по лазерному уровню, ряды окон «Солнечного берега» – пока что ничего не говорит мне это имя, хотя его шоколадная волна уже задерживает на себе взгляд. Но то в одном, то в другом окне загорается свет – пришли с работы его жильцы. Им наполнять своими судьбами эти стены и дворы, улицы и площади нового Санкт-Петербурга. Я очень хочу, чтобы у нас это получилось. Может, царь Петр откуда-нибудь смотрит на нас, раздувая ноздри – не хочется его разочаровывать.
Возвращение Петербурга
«Скажи мне, где ты живешь – и я скажу тебе, кто ты».
В моем паспорте написано, что я живу в Санкт-Петербурге. Но кто я? Петербурженка? Вообще-то, кажется, не совсем, хотя бы потому, что урожденная - ленинградка. «Настоящая петербурженка» – звучало как обозначение некоего идеала, любое приближение к которому было достижением. Но прививка Санкт-Петербурга сделана была сразу и до смерти – стоило впервые пройти улицей зодчего Росси, постоять перед Эрмитажем, покрутиться в клетках Семенцов, проскочить Васильевский насквозь до Гавани. Вот только возвращаться из центра приходилось в типовой дом застройки хрущевско-брежневских времен и что-то ослабевало, словно разбавлялось в душе. Стихал диалог с городом, который, хотим мы этого или нет, но мы ведем, всякий раз, проходя по «простору меж небом и Невой».
Впрочем, скажу честно – я очень любила «свой район». Хоть и родилась я в гулко-сводчатой Снегиревке, и прожила до трех лет на строгой Кирочной, к которой с таким трудом прививалось имя Салтыкова-Щедрина, но в детский сад и в школу пошла уже на Ново-Измайловском. И тогда мне казались единственной и неповторимой пара розовокирпичных семиэтажек с большими магазинами по всему первому этажу, глядящих друг на друга через проспект, с большими неоновыми буквами по краю крыши, разноцветными и веселыми в любую погоду. И восхищали важные портреты в круглых медальонах на желто-серой стене школы.
Но это ощущение неповторимости продолжалось недолго. Помню свою растерянность, когда я обнаружила вторую такую школу уже на соседней улице. Мучительное ощущение, словно перед «загадочной картинкой» из журнала – «найди семь отличий». И хочется их найти, и боязно – вдруг окажется, что эта школа правильная, а моя – нет? И уж совсем плохо мне было, когда поехав за чем-то в дальний район, я увидела такую же пару домов с просторными стеклянными витринами под козырьком. В голове завертелось потерявшее опору пространство – они стояли как-то не так, наверное были по-другому сориентированы по сторонам света, а может быть просто сбивали с толку другие названия универсамов. Встав лицом к одному из них, я невольно отыскала «свое» окно… там висели другие занавески, и на подоконнике не было любимых папиных кактусов. Стало страшно.
Тогда, перед типовым домом, еще недавно моим, но оказавшимся и чужим одновременно, то есть ничьим, внутри меня что-то рухнуло - это рассыпалась уверенность в единственности и неповторимости моей жизни. Она могла быть тиражирована, так же как и мой дом. Наверное, для воспитания одного из тысяч винтиков машины социалистического общества это было сильным подспорьем. И в этом, конечно, никогда не было ничего от Санкт-Петербурга. Воспитывать винтики в Санкт-Петербурге было невозможно, а это был совершенно другой город. Панельные ряды – соты, при взгляде на которые, приходит на ум только одна мысль – ох, сколько же их тут… Тут выпестовать индивидуальность можно только с закрытыми глазами, или вступая в постоянный конфликт с любым начальством, по принципу «баба-яга против!». Тут не может закрасться и мысли о диалоге с городом, тут каждодневное прохождение по улице – борьба с отупляющей монотонностью. Из панельки проще встать в строй, но тут не найти своего личного смысла – для чего в этом строю стоять. Это был просто город, такой же, как сотни других по всей стране. Он простирался на долгие километры, прирастал хрущевским панельным и брежневским кирпичным энтузиазмом, покрывался фанерными лозунгами и уходил все дальше от города Петра.
На улицах такого города жалко и растеряно выглядела бы настоящая, коренная петербурженка. А ведь она вполне могла бы пройти по ним в 60-х годах – тогда старушка эта была бы еще дитя 19 века, самого-самого его конца, ну может начала 20-го. И квартиру свою она помнила бы еще не коммуналкой, и гулять ее няня водила бы в Таврический сад с Кирочной, а не с улицы Салтыкова-Щедрина, а он ее впервые увидел в Мариинке в бельэтаже, и поцеловал под аркой на Шпалерной, лишь только ушли оттуда тоненькая девушка и ее кавалер, оставив там навсегда свои тени…
Что такая петербурженка сохраняла в душе, шествуя серым предвечерним сумраком на концерт или в театр, на выставку или к подруге на чай с тортом из Метрополя? Что проросло в ней, неповторимо, узнаваемо? В ней живой своей душой пророс гранитный, и чугунный, и штукатурный – Санкт-Петербург.
Он пропитывал всех своих жителей – выходили ли их окна на роскошные фасады, или в шизофренические колодцы. Он говорил со своими жителями – прямизной улиц и спокойным достоинством домов, молчащих о зыбкой болотной бездне под ними. Он укрывал своих жителей низким небом - лепным серым потолком вечных туч, делающим из площадей залы, где танцуют котильоны и душат шарфами.
Хоть и лежали в архивах еще с 18 века типовые проекты для жилищ разных сословий, со строго определенным количеством окон и этажей, однако дома, в которых жили подружки нашей петербурженки и их кавалеры, их родители и крестные, дядюшки и тетушки, те дома один с другим перепутать никто бы не смог, и не мудрено - с современными сотами у них не было ничего общего. Это были не дома – личности. Строили их для себя – и жить, и доходы получать - инженеры и купцы, врачи и архитекторы, и еще не достроив, уже знали – этот будут звать домом Мурузи, а этот - домом Лидваля, собственными их именами будут звать. И от того каждый дом еще в проекте, не дожидаясь вывесок и витрин, приобретал свое собственное лицо. И пусть вставать ему надо было в строй точный и строгий. Петр I поставил россиян в своем новом, для России небывалом, городе перед самими собой – нагрузив европейской личной ответственностью. И жилища, которые стали строить его подданные, отразили в своей неординарности готовность следовать завету государя.
А ежели вдруг имя строителя или хозяина к дому не приставало, то в короткое время петербуржцы одушевляли жилище своими судьбами - пусть чаще горькими, чем счастливыми. Иногда эти судьбы ложились на мемориальные доски, памятники, а иногда помещались в живой памяти и переливались из разговора в разговор, оседая на страницах книг или газет. А потом раскольниковы и германы вполне осязаемо топтали торцовую мостовую. Не понадобилось и ста лет городу, чтобы наполниться призраками – хорошо жилось им в стройных рядах гордых своей индивидуальностью и вместе с тем законопослушностью зданий. Слабые попытки Петра III, а потом Павла унифицировать людей, а заодно и среду, их воспитывавшую, ничего не поменяли. Надо было надолго лишить город родного имени, прежде чем дома его стали терять свои лица.
Но вот имя вернулось. И теперь уже осеняет не только чудом уцелевший центр. Пусть та, настоящая петербурженка его не дождалась, но ее дочь так же осторожно, с опаской и все же с любовью пробирается по улицам, в очередной раз поставленными на дыбы.
С ужасом и надеждой я смотрю, как центр, перехваченный на полдороге к смерти в руинах, покрывается свежей штукатуркой. Как потеснившись, принимает новые здания и обрастает по пустырям жилыми комплексами. С ужасом – потому что, безапелляционная прямизна новых карнизов и белая конвейерная пластмасса рам режут глаз, влюбленный в живую рукотворность старых зданий. Потому что тонированные стекла в старом городе выглядят, как сверкающие челюсти во рту убеленного сединами старца.
Каждые следующие строительные леса наполняют тревогой -–что там будет? Но слава богу, амбиции вернулись к петербургским застройщикам, и что бы там не появилось, чаще все же появляется личность. Проходит несколько лет, и Петербург покрывает патиной импортную краску, и принимает новичков, как принял когда-то множество их предшественников, прибавивших свою индивидуальность к общему лицу города. Лишь бы не наваливались они безликой толпой, давя однородной массой и вводя в бессмысленный транс подавленного сознания.
Меня греет надеждой идея сегодняшних строителей давать новым кварталам имена. Может быть, это окажется не только маркетинговым ходом, но придаст им индивидуальные судьбы, не позволит слиться в один невнятный гул стандартного жилья.
Я не знаю еще, сбудутся ли мои надежды. Я смотрю на ровнейшие, проведенных по лазерному уровню, ряды окон «Солнечного берега» – пока что ничего не говорит мне это имя, хотя его шоколадная волна уже задерживает на себе взгляд. Но то в одном, то в другом окне загорается свет – пришли с работы его жильцы. Им наполнять своими судьбами эти стены и дворы, улицы и площади нового Санкт-Петербурга. Я очень хочу, чтобы у нас это получилось. Может, царь Петр откуда-нибудь смотрит на нас, раздувая ноздри – не хочется его разочаровывать.
