... и кто-то вдруг брякнул – сижу, дескать, за решеткой, в темнице сырой. Видимо просто по ассоциации – на окнах были установленные толстые решетки, еще с советского времени. Совершенно машинально я замечаю: - Пушкин. Не то что образованность показать, не то место, а просто, взял и брякнул.
И далее, начинается цирк.
На меня в изумлении таращатся четыре (может и более, точнее уже не вспомню, но то что нас там минимум четверо сидело, не считая меня, это точно) пары глаз. Дескать, друже, ты что брякнул-то? Не перегрелся ли часом по апрельскому-то солнышку? Вроде выпил-то всего грамм 50, не та доза, чтобы мозги туманить. Что это с тобой нынче, отчего ты такие глупости городишь? Какой, дескать, это Пушкин?
Пардон, говорю, господа образованные, я конечно дерево еще то, но со школьной парты помню, что оные строки написал гонимый великий русский поэт, боровшийся с проклятым самодержавием, певец свободы и прочий Арион, ефиопский внук и друг смутьянов-офицеров. В ответ народ дружно ржёт. Дубина, ты говорят, стоеросовая, несмотря на то, что истории обучен, диссертацию пишешь и ковбоем работал в Северных Американских Объединенных Штатах. Каждый негр преклонных годов и разный прочий швед знает, что строчки про то, как зэка на птицу таращится – это Лермонтов, поручик нашего времени и прочий герой контр-террористической операции на Северном Кавказе...
... Выяснение ни к чему не приводит – все орут, что оппонент неправ и делаются пошлые намеки на умственную тугоухость и сенильное помрачение серого вещества. Ржем как кони, конечно, но при этом каждый стоит на своём. Я заявляю, что «Сижу за решеткой в темнице сырой» - это Пушкин, в ответ на меня смотрят как на слабоумного ребенка и утешают – да, Лермонтов это, малыш, Лермонтов, ну вот получилось так, ты главное, не переживай сильно.
Я, как известно, своим хладнокровием могу какому-нибудь вомбату или коале крепкую фору дать, но тут завелся, дым из ноздрей пошел, не человек, а конёк-горбунок какой-то. Мажем, говорю? То есть, на деньги? Да не вопрос, отвечают. В итоге поспорили – на 100 американских долларов. Сумма, кстати, по тем временам. И поскольку я спорил с тремя сразу, то в случае проигрыша лишался 300, а они каждый по 100. Прекрасно, руки разбили, выпили еще по одной, и пошли проверять.
Повторяю, это ИНИОН. Не какой-то там «Высший институт прикладного заборостроения и ассенизационной инженерии». Профильный институт по общественным наукам, где люди работают с книгами, каждый божий день вынуждены обрабатывать массивы информации. Где людей необразованных ну вот как-то ничтожно мало. Да, и люди, с которыми я спорил, работали не где-нибудь, а в отделе комплектования научных фондов. Не котельная, прошу заметить. Серьезный отдел.
Проверять мы пошли следующим образом. Вышли в коридор (на нижнем этаже; те, кто там работал, понимают, о чем я) и просто пошли вперед, останавливая каждого встречного-поперечного и спрашивая: «Кому принадлежат строки «Сижу за решеткой в темнице сырой»?». И попутно заходя в кабинеты – и спрашивая тех, кто там сидел.
Так вот. Опросили приблизительно человек 40. ВСЕ КАК ОДИН СКАЗАЛИ – ЛЕРМОНТОВ! Только один засомневался немного, говорит, Лермонтов, конечно, но вообще-то, я не очень уверен. Вполне может быть, что и Пушкин, но я все же думаю, Лермонтов.
Все 40 человек. Причем среди них были и кандидаты наук, и люди, степенями необремененные, и библиотекари, и программисты, много кто....
