Разделение критиков на друзей и врагов Гоголя скорее происходило внутри партий западников и славянофилов, нежели соответствовало установившимся "партийным" границам. Об этом писал Герцен в своем дневнике 29 июля 1842 года: "Славянофилы и антиславянисты разделялись на партии. Славянофилы N 1 говорят, что это ("Мертвые души". -- В. Е.) -- апотеоз Руси, "Илиада" наша, и хвалят, след; другие бесятся, говорят, что тут анафема Руси, и за то ругают. Обратно тоже раздвоились антиславянисты".
В антигоголевском лагере оказался оскорбленный, объявленный сумасшедшим Чаадаев, писавший о "Ревизоре": "Никогда еще нация не подвергалась такому бичеванию, никогда еще страну не обдавали такою грязью..." Скептически был настроен и его недавний издатель Надеждин, вернувшийся из ссылки, куда он отправился за публикацию "Философического письма": "Больно читать эту книгу ("Мертвые души". -- В. Е.), больно за Россию и русских".
Н. Греч со своей стороны находил в "Мертвых душах" "какой-то особый мир негодяев, который никогда не существовал и не мог существовать". Ему вторил Сенковский на страницах "Библиотеки для чтения", бросивший Гоголю: "Вы систематически унижаете русских людей".
Славянофил Ф. Чижов писал автору "Мертвых душ" в 1847 году: "...я восхищался талантом, но как русский был оскорблен до глубины сердца". К. Леонтьев, оказавший большое влияние на Розанова, признавался в "почти личном нерасположении" к Гоголю "за Подавляющее, безнадежно прозаическое впечатление", которое произвела на него гоголевская поэма.
Вспомним и другой эпизод литературной полемики. Консервативный критик В. Авсеенко уже в 70-е годы упрекал Гоголя в бедности внутреннего содержания: "...Гоголь заставил наших писателей слишком небрежно относиться к внутреннему содержанию произведения и слишком полагаться на одну только художественность". Это утверждение вызвало резкую реакцию Достоевского ("Дневник писателя" за 1876 год). Однако стоит вспомнить и то, что сам Достоевский за пятнадцать лет до этого эпизода в статье "Книжность и грамотность" обнаружил такой взгляд на Гоголя, который, как мы сейчас увидим, в какой-то мере предшествовал розановским размышлениям: "Явилась потом смеющаяся маска Гоголя, с страшным могуществом смеха, -- с могуществом, не выражавшимся так сильно еще никогда, ни в ком, нигде, ни в чьей литературе с тех пор, как создалась земля. И вот после этого смеха Гоголь умирает перед нами, уморив себя сам, в бессилии создать и в точности определить себе идеал, над которым бы он мог не смеяться"