На другой день, измученные дорогой, они стали приближаться к русской границе. Шел мелкий дождик. Пассажиры по-прежнему выходили на каждой станции, но в вагон уже больше не входил никто. На лавке, где сидело семейство Бачей, освободились места, но едва Василий Петрович постелил плащ и приготовил вместо подушки дорожный мешок, для того чтобы уложить изнемогающего Павлика, как вдруг откуда ни возьмись появился австрийский солдат, который отпихнул Павлика, во весь рост рухнул на лавку, вытянул ноги в больших подкованных сапогах, положил голову на дорожный мешок и в тот же миг заснул, храпя на весь вагон.
– Как вы смеете… милостивый государь! – закричал высоким голосом Василий Петрович, побледнев от негодования. – Вы – невежа!
Но солдат лежал как чугунный, ничего не слыша и ничего не понимая, и вдруг стало ясно, что он тяжело пьян. Это окончательно взорвало Василия Петровича.
– Вы наглец! Слышите? Сию же минуту освободите не принадлежащее вам место!
Солдат открыл водянисто-голубые глаза, подмигнул, издал громкий, неприличный звук и снова захрапел.
Тогда Павлик стал изо всех сил колотить кулаками по голенищам грубых солдатских сапог с двойным швом, крича:
– Окаянный! Окаянный!
Солдат медленно приподнялся, некоторое время с изумлением смотрел на Павлика, видимо не зная, как поступить – засмеяться или рассердиться, – но в конце концов рассердился, закипел, взял Павлика за лицо растопыренной пятерней с черными ногтями и, брызгая слюной и топорща рыжие усы, стал грозно кричать по-немецки:
– Поди прочь, русская свинья, молокосос! Ты здесь не хозяин, здесь, славу богу, не Россия, и я тебе оторву уши за оскорбление австрийского мундира!
На шум неторопливо пришел кондуктор.
– Уберите отсюда этого пьяного нахала! – кипятился отец.
Но кондуктор стал на сторону солдата и, выпятив грудь, строго заявил отцу, что здесь нет плацкарт и каждый пассажир может занимать себе любое свободное место; а если русский господин будет оскорблять австрийский мундир, то он вышвырнет его вон из поезда со всеми его детьми и бебехами. Он так и сказал: «Мит алле киндер унд бебехен хинаус!»
Услышав об оскорблении мундира, Василий Петрович не на шутку струхнул.
– Ты, знаешь, рукам воли не давай! – пробормотал он Павлику и стал вытаскивать из-под солдата плащ и дорожный мешок.
Солдат же, гремя своим тесаком, повернулся на другой бок и снова с присвистом захрапел на весь вагон.
Впрочем, на следующей станции он вскочил как встрепанный и, ворча про себя разные австрийские проклятия по адресу русских свиней, покинул вагон.
.
