- Повелите избавиться от предателей! - повторил Иоанн II через прорезь в шлеме.
Ах, каким он, надо полагать, чувствовал себя великим, каким должен был
чувствовать себя всемогущим. Королевство Французское на веки вечные
запомнит его непреклонную волю. А он как раз упускал прекрасный случай
подумать хоть минуту.
- Что ж, приступайте к исповеди, - сказал тогда граф д'Аркур,
повернувшись к грязненькому капуцину.
Но король крикнул:
- Предателям не дано право исповедоваться!..
Толстяк рухнул, как сраженный дубиной бык. И заерзал коленками по
земле, очевидно, попав на острый гравий. Пройдя за его спиной, смотритель
неожиданно быстрым жестом завязал ему глаза, отняв у несчастного
возможность видеть хотя бы узловатый срез деревянной плахи, последнее в
этом мире, что еще было перед его взором.
По правде говоря, завязать глаза следовало бы лучше всем прочим, дабы
избавить их от того зрелища, что последовало за сим.
Королевский смотритель... - странно все-таки, что я никак не могу
вспомнить его имени, а ведь я его самого множество раз видел при короле и,
как сейчас, представляю себе его физиономию: высокий, здоровый малый, с
густой черной бородой... - так вот, он взял обеими руками голову
осужденного, как берут неодушевленный предмет, в уложил ее поудобнее на
плаху, да еще успел откинуть в сторону длинные волосы графа, обнажив шею.
А граф д'Аркур все ерзал коленями по гравию...
- А ну, руби! - скомандовал королевский смотритель.
Тут он увидел, да и все увидели тоже, как палач весь дрожит с головы до
ног. Он все время словно взвешивал тяжелый топор, перекладывая его из
правой руки в левую, то отступал от плахи, то придвигался к ней вплотную,
выискивая наиболее удобную позицию для размаха. Его пробирал страх. Ох,
насколько увереннее он орудовал кинжалом, набросившись на намеченную
жертву в темном углу. Но действовать такому злодею топором, да еще на
глазах короля, и всех этих сеньоров, и всех этих солдат! Просидев в
темнице несколько долгих месяцев, он, видно, не особенно рассчитывал на
крепость своих мускулов, пусть даже в надежде придать будущему палачу
побольше сил ему скормили котелок жирного супа и поднесли кубок вина. И
потом, на него не надели глухой капюшон с прорезями для глаз, как это
делается обычно, только потому, что нигде не нашли такого капюшона. Отныне
всем будет известно, что он был палачом. Преступник, да еще палач. Любой
будет с ужасом сторониться его. Впрочем, кто знает, что творилось в голове
этого самого Бетрува, который покупал себе свободу ценою того же самого
деяния, что привело его в темницу. Он видел чужую голову, которую должен
был отсечь, на том самом место, где через неделю-другую лежала бы его
собственная, если бы король не пожаловал в Руан. Возможно, у этого
закоренелого злодея было больше милосердия, больше благорасположения к
ближнему, теснее была с ним душевная связь, чем у короля Франции.
- Руби! - скомандовал королевский смотритель.
Бетрув поднял топор, но не" прямо над головой, как положено настоящему
палачу, а как-то вкривь, так рубит дровосек дерево, и потом, не
размахнувшись, опустил топор, доверившись его тяжести. Удар получился
неудачный.
А ведь есть на свете палачи, которые рубят голову с первого раза, мигом
вам ее оттяпают. Но только не этот, нет, не этот! Однако надо полагать,
графа д'Аркура все-таки оглушил этот удар, так как он перестал ерзать на
коленях, но он остался жить: удар смягчила прослойка жира, обложившая его
шею.
Приходилось начинать все сначала. Получилось еще более неудачно. На сей
раз металлическое лезвие отсекло лишь кусок шеи. Из широкой раны фонтаном
брызнула кровь, и присутствовавшие увидели плотный слой желтого сала,
развороченного на загривке.
Теперь Бетрув возился с топором, застрявшим в деревянной плахе, и ему
никак не удавалось его вытащить. По лицу его ручьями стекал пот.
Смотритель повернулся к королю с виноватым видом, как бы желая сказать,
что он, мол, здесь ни при чем.
Бетрув совсем растерялся, не слышал советов, которые давали ему
стражники, он снова ударил, казалось, что лезвие топора вошло в кусок
масла. Еще раз, еще! С плахи струилась кровь, брызгала из-под топора,
усеивала алыми пятнами разодранный королевской рукой плащ. Зрители
отворачивались, многих мутило. На лице дофина застыло выражение ужаса и
гнева: он с силой сжал кулаки, и от этого усилия правая его рука
полиловела. Луи д'Аркур, мертвенно бледный, из последних сил держался в
первых рядах зрителей и глядел, как, словно быка на бойне, добивали его
брата. Маршал Одрегем отошел в сторону, чтобы случайно не попасть ногой в
ручеек крови, подбиравшийся к нему сквозь гравий.
Наконец, с шестого удара массивная голова графа д'Аркура отлетела от
туловища и все в той же черной повязке скатилась с плахи...
fr.wikipedia.org
en.wikipedia.org