Гумилёв и лженаука
- Автор темы Sergniks
- Дата начала
Александр Козинцев
О расах и происхождении индоевропейцев
Дискуссию, начатую Львом Клейном и Еленой Балановской в первой части беседы "Этногенез и синтез наук", продолжает Александр Козинцев, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Музея антропологии и этнографии РАН (Кунсткамера).
Начну с геногеографии и человеческих рас. Я вспоминаю наш давний разговор со Львом Самойловичем, состоявшийся лет 45 назад, когда нынешние громогласные отрицатели рас еще и на свет не родились. Последним криком моды была тогда книга «Понятие расы» (“The Concept of Race”, 1964). Ее авторы – Эшли Монтэгю, Фрэнк Ливингстон, Жан Иерно и другие – объединились и решили раз и навсегда покончить с расами.
В отличие от современных деконструктивистов – политически ангажированных гуманитариев, которые не только ничего не смыслят в физической антропологии и не интересуются ею, но и считают ее занятием глубоко вредным – это были антропологи и генетики мирового уровня, много сделавшие для изучения биологического разнообразия человечества. Нынешним же ниспровергателям рас не хватает не только биологических знаний, но и решимости.
Уж если отменять расоведение (в их убогом лексиконе это понятие неотрывно от понятия «расизм»), то нужно набраться смелости и потребовать упразднить заодно популяционную генетику, ведь и ею нацисты и расисты злоупотребляли. Но первым делом, конечно, нужно отменить физику микромира – после Хиросимы ли сомневаться в том, что страшнее всего злоупотребления именно в этой области? Пойдем по такому пути – многих наук не досчитаемся.
Так вот, авторы «Понятия расы» сочли, что от рас никакой пользы нет. Кстати, некоторые зоологи тогда же ополчились на родственное понятие «подвид». Действительно, последовательно генеалогическая классификация возможна лишь начиная с уровня вида. На внутривидовом же уровне изменчивость часто похожа не на дерево, а на сеть. Что за дерево, у которого ветви могут срастаться? «Зоолога, – писал Эрнст Майр, – не интересует монофилия на подвидовом уровне». Орнитолог П.В. Терентьев – создатель метода корреляционных плеяд – называл подвиды «случайно выхваченными комбинациями признаков». Но в зоологии эта тенденция не прижилась – зоологи продолжают говорить о подвидах и даже их классифицировать.
То же и в физической антропологии, и в генетике: то здесь, то там мы встречаемся с древовидными иерархическими схемами – дендрограммами, кладограммами, филограммами. Это полезный метод анализа, если не забывать о его ограничениях. А если есть древо, то вопрос о том, нужно или не нужно называть разные иерархические группировки какими-то терминами – вопрос чистой условности и удобства. Назовем ли мы их подвидами, надрасовыми стволами, расами, кластерами, группами популяций или же никак не назовем, большой роли не играет.
Но вернусь к нашему разговору с Клейном. Начитавшись Эшли Монтэгю и его коллег, я заявил, что расы не нужны, а нужно изучать признаки по отдельности, чтобы понять их биологическую суть. Кстати, многие так думают и до сих пор – выясняют роль климата, питания, микроэлементов и прочего в биологической изменчивости людей. Словом, делают то, что в начале ХХ в. пытался сделать Франц Боас, когда захотел доказать, что рас нет, поскольку форма головы у иммигрантов в США якобы меняется под непосредственным влиянием среды.
Ничего у него из этого не вышло, но боасовский энвайронментализм в физической антропологии всё еще очень популярен. Он то и дело стремится вытеснить расовую систематику. Отношения между ними сугубо антагонистические. Чем сильнее тот или иной признак подвержен влиянию среды (прямому или селективному), тем менее он полезен для установления родственных связей групп.
И вот, когда я попытался в присутствии Клейна доказать бесполезность понятия расы, он напомнил, что первыми этой детской болезнью переболели лингвисты. В частности Гуго Шухардт еще в конце XIX в. утверждал, что схема родственных связей диалектов, в отличие от языков, имеет вид не древа, а сети. Поэтому, дескать, и нужно изучать не диалекты, как «случайно выхваченные комбинации признаков», а отдельные признаки – изоглоссы.
Словом, полная аналогия с видами и подвидами/расами. «Так-то оно так, – заметил Клейн, – и все-таки все мы говорим на языках и диалектах». Спор имеет гораздо более широкий смысл. Вспомним философию – ведь и Беркли, как ни трудно его опровергнуть, не убедил нас в том, что вишня – это всего лишь комбинация круглого, красного, терпкого и т.д.
Тут интересная параллель с геногеографией. А.С. Серебровского. Приверженцев географического метода в антропологии – Е.М. Чепурковского и В.В. Бунака – также интересовала изменчивость отдельных признаков, но ее изучение не подменяло анализа родства между популяциями. Елена Владимировна обратила внимание на изоморфизм между популяционной генетикой и лексикостатистикой.
И тут, и там мы имеем дело не только с отдельными признаками, но и с их комбинациями. Многомерный статистический анализ снимает это противопоставление, ведь можно картографировать не только признаки, но и их сочетания, причем выделенные объективно, а не выхваченные наугад, как это было у расоведов прошлого. Теперь мы все реже называем эти сочетания «расами». Но сам принцип изучения внутривидовой биологической изменчивости, как бы его ни называть – расоведением, геногеографией, просто анализом комплексов разграничительных признаков – по-прежнему актуален.
Не могу не затронуть вопрос, меня сейчас особенно волнующий – происхождение индоевропейцев. Сообщество индоевропеистов оживленно обсуждает только что появившуюся в виде препринта работу Дэвида Райка и его коллег, обнаруживших путем изучения геномов людей неолита и бронзового века, что решающее воздействие на генетический ландшафт Европы оказала миграция людей ямной культуры на север и запад в середине III тыс. до н.э. В результате, по словам генетиков, возникла популяция, связанная с культурой шнуровой керамики, а от нее ведут происхождение позднейшие индоевропейцы Европы. К тем же примерно выводам одновременно пришел другой коллектив ведущих генетиков во главе с Эске Виллерслевом.
По данным генетиков, носители культуры шнуровой керамики почти не были родственны европейцам более ранних эпох, в частности, людям культуры воронковидных кубков, которых многие считали протоиндоевропейцами, мигрировавшими затем из Северной и Центральной Европы на восток, в степи. То, что миграция, как утверждают генетики, имела противоположную направленность – из степей на запад – подтверждает старую «курганную» теорию индоевропейской прародины, сформулированную Отто Шрадером, а вслед за ним Марией Гимбутас. Сейчас ее главные сторонники – Джеймс Мэллори и Дэвид Энтони, а у нас – Валентин Дергачев.
Не скрою, я еще не успел смириться с таким поворотом событий. Мы, палеоантропологи, не находим следов настолько масштабной ямной миграции. Да ведь и археологи, включая даже сторонников Гимбутас, о столь резкой и полной смене европейского населения не говорили. Не находим мы, впрочем, подтверждения и другим теориям индоевропейской прародины – ни европейской, ни ближневосточной.
Смена языка теоретически могла быть вызвана миграцией небольших элит. Массовый приток ближневосточного населения в зарубежную Европу несомненно имел место – из Анатолии на Балканы, оттуда на Дунай и далее на север вплоть до Скандинавии. Об этом свидетельствуют и генетика, и палеоантропология. Но это была миграция ранних земледельцев, на много столетий предшествовавшая распространению индоевропейских языков. Потом одна из групп потомков этих людей – носителей баденской культуры – вернулась с Дуная в Анатолию (в Трою). Согласно Л.С. Клейну, это и были хетто-лувийцы. Палеоантропологический материал вполне подтверждает такое заключение. Баденцы действительно имели на редкость «южный» облик.
А степь, как мы считали, издавна была особым миром, резко отличавшимся и от ближневосточного, и от европейского. Миграции оттуда – так нам казалось – были направлены в основном не на запад, а на восток, вдоль степей, в сторону Центральной Азии, которой древние индоевропейцы, носители афанасьевской культуры (потомки людей ямной культуры или их степных предков) достигли не позже рубежа IV-III тыс. до н.э. Это сейчас подтвердила и группа Виллерслева.
Обнаруживались и импульсы на восток из более западных районов. В частности, Алексей Ковалёв по археологическим материалам эпох неолита и бронзы проследил миграцию индоевропейцев (прототохаров?) из Франции в Восточный Казахстан и на Алтай, где они создали чемурчекскую культуру. Я недавно обнаружил близкие параллели между одной из групп культуры воронковидных кубков Германии (той самой, которую генетики, напомню, исключили из числа индоевропейских), носителями ямной и катакомбной культур южнорусских и украинских степей и – далеко в глубинах Азии – людьми чаахольской культуры (это родственники чемурчекцев в Туве). Учитывая даты (всё более поздние по мере продвижения на восток), трудно не сопоставить эти параллели с какой-то из миграций индоевропейцев.
Выводы генетиков, конечно, исключительно важны. Но, мне кажется, археологам и палеоантропологам рано вывешивать белый флаг. Во-первых, реальная картина могла быть гораздо сложнее, чем нам кажется. А во-вторых, не будет ли и тут как в недавней полемике по поводу ариев и ДНК-генеалогии? Нашли у тебя некую гаплогруппу Y-хромосомы – добро пожаловать в арийское сообщество. Не нашли – не обессудь. Да, Райк, Виллерслев и их коллеги выделяют не отдельные гаплогруппы, а целиком большие фрагменты генома. Кроме того, они не позволяют себе злоупотреблять лингвистическими терминами. С наскоку их не опровергнешь. И все-таки осторожность требуется и здесь. Давайте повременим с окончательными выводами!
Кстати, бывало и так, что палеоантропологи подсказывали генетикам путь исследования – и оказывались правы. Так получилось, например, с носителями окуневской культуры Южной Сибири. Когда мы 20 лет назад обнаружили, что краниологически (по сочетанию традиционных измерений и предложенных нами новых информативных особенностей строения черепных швов и отверстий), окуневцы – «двоюродные братья» американских индейцев, нам мало кто поверил. Во-первых, в окуневцах всегда видели европеоидно-монголоидных метисов вроде казахов, а во-вторых, предки индейцев ушли из Сибири в Новый Свет минимум за 10 тыс. до того, как на Енисее возникла окуневская культура.
А сейчас Эске Виллерслев и его коллеги полностью подтвердили наш вывод. Подтвердили они и близкое родство между носителями ямной и афанасьевской культур, и миграцию предков синташтинцев и андроновцев из Европы в Зауралье и далее в Сибирь – но в этом и так уже давно мало кто из археологов и антропологов сомневался.
Я очень рад появлению сайта «Генофонд.ру». Уверен, что он удачно дополнит сайт «Антропогенез.ру», созданный усилиями Александра Соколова, Станислава Дробышевского, Александра Маркова и целого ряда экспертов.
http://polit.ru/article/2015/03/15/kozhintsev/
О расах и происхождении индоевропейцев
Дискуссию, начатую Львом Клейном и Еленой Балановской в первой части беседы "Этногенез и синтез наук", продолжает Александр Козинцев, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Музея антропологии и этнографии РАН (Кунсткамера).
Начну с геногеографии и человеческих рас. Я вспоминаю наш давний разговор со Львом Самойловичем, состоявшийся лет 45 назад, когда нынешние громогласные отрицатели рас еще и на свет не родились. Последним криком моды была тогда книга «Понятие расы» (“The Concept of Race”, 1964). Ее авторы – Эшли Монтэгю, Фрэнк Ливингстон, Жан Иерно и другие – объединились и решили раз и навсегда покончить с расами.
В отличие от современных деконструктивистов – политически ангажированных гуманитариев, которые не только ничего не смыслят в физической антропологии и не интересуются ею, но и считают ее занятием глубоко вредным – это были антропологи и генетики мирового уровня, много сделавшие для изучения биологического разнообразия человечества. Нынешним же ниспровергателям рас не хватает не только биологических знаний, но и решимости.
Уж если отменять расоведение (в их убогом лексиконе это понятие неотрывно от понятия «расизм»), то нужно набраться смелости и потребовать упразднить заодно популяционную генетику, ведь и ею нацисты и расисты злоупотребляли. Но первым делом, конечно, нужно отменить физику микромира – после Хиросимы ли сомневаться в том, что страшнее всего злоупотребления именно в этой области? Пойдем по такому пути – многих наук не досчитаемся.
Так вот, авторы «Понятия расы» сочли, что от рас никакой пользы нет. Кстати, некоторые зоологи тогда же ополчились на родственное понятие «подвид». Действительно, последовательно генеалогическая классификация возможна лишь начиная с уровня вида. На внутривидовом же уровне изменчивость часто похожа не на дерево, а на сеть. Что за дерево, у которого ветви могут срастаться? «Зоолога, – писал Эрнст Майр, – не интересует монофилия на подвидовом уровне». Орнитолог П.В. Терентьев – создатель метода корреляционных плеяд – называл подвиды «случайно выхваченными комбинациями признаков». Но в зоологии эта тенденция не прижилась – зоологи продолжают говорить о подвидах и даже их классифицировать.
То же и в физической антропологии, и в генетике: то здесь, то там мы встречаемся с древовидными иерархическими схемами – дендрограммами, кладограммами, филограммами. Это полезный метод анализа, если не забывать о его ограничениях. А если есть древо, то вопрос о том, нужно или не нужно называть разные иерархические группировки какими-то терминами – вопрос чистой условности и удобства. Назовем ли мы их подвидами, надрасовыми стволами, расами, кластерами, группами популяций или же никак не назовем, большой роли не играет.
Но вернусь к нашему разговору с Клейном. Начитавшись Эшли Монтэгю и его коллег, я заявил, что расы не нужны, а нужно изучать признаки по отдельности, чтобы понять их биологическую суть. Кстати, многие так думают и до сих пор – выясняют роль климата, питания, микроэлементов и прочего в биологической изменчивости людей. Словом, делают то, что в начале ХХ в. пытался сделать Франц Боас, когда захотел доказать, что рас нет, поскольку форма головы у иммигрантов в США якобы меняется под непосредственным влиянием среды.
Ничего у него из этого не вышло, но боасовский энвайронментализм в физической антропологии всё еще очень популярен. Он то и дело стремится вытеснить расовую систематику. Отношения между ними сугубо антагонистические. Чем сильнее тот или иной признак подвержен влиянию среды (прямому или селективному), тем менее он полезен для установления родственных связей групп.
И вот, когда я попытался в присутствии Клейна доказать бесполезность понятия расы, он напомнил, что первыми этой детской болезнью переболели лингвисты. В частности Гуго Шухардт еще в конце XIX в. утверждал, что схема родственных связей диалектов, в отличие от языков, имеет вид не древа, а сети. Поэтому, дескать, и нужно изучать не диалекты, как «случайно выхваченные комбинации признаков», а отдельные признаки – изоглоссы.
Словом, полная аналогия с видами и подвидами/расами. «Так-то оно так, – заметил Клейн, – и все-таки все мы говорим на языках и диалектах». Спор имеет гораздо более широкий смысл. Вспомним философию – ведь и Беркли, как ни трудно его опровергнуть, не убедил нас в том, что вишня – это всего лишь комбинация круглого, красного, терпкого и т.д.
Тут интересная параллель с геногеографией. А.С. Серебровского. Приверженцев географического метода в антропологии – Е.М. Чепурковского и В.В. Бунака – также интересовала изменчивость отдельных признаков, но ее изучение не подменяло анализа родства между популяциями. Елена Владимировна обратила внимание на изоморфизм между популяционной генетикой и лексикостатистикой.
И тут, и там мы имеем дело не только с отдельными признаками, но и с их комбинациями. Многомерный статистический анализ снимает это противопоставление, ведь можно картографировать не только признаки, но и их сочетания, причем выделенные объективно, а не выхваченные наугад, как это было у расоведов прошлого. Теперь мы все реже называем эти сочетания «расами». Но сам принцип изучения внутривидовой биологической изменчивости, как бы его ни называть – расоведением, геногеографией, просто анализом комплексов разграничительных признаков – по-прежнему актуален.
Не могу не затронуть вопрос, меня сейчас особенно волнующий – происхождение индоевропейцев. Сообщество индоевропеистов оживленно обсуждает только что появившуюся в виде препринта работу Дэвида Райка и его коллег, обнаруживших путем изучения геномов людей неолита и бронзового века, что решающее воздействие на генетический ландшафт Европы оказала миграция людей ямной культуры на север и запад в середине III тыс. до н.э. В результате, по словам генетиков, возникла популяция, связанная с культурой шнуровой керамики, а от нее ведут происхождение позднейшие индоевропейцы Европы. К тем же примерно выводам одновременно пришел другой коллектив ведущих генетиков во главе с Эске Виллерслевом.
По данным генетиков, носители культуры шнуровой керамики почти не были родственны европейцам более ранних эпох, в частности, людям культуры воронковидных кубков, которых многие считали протоиндоевропейцами, мигрировавшими затем из Северной и Центральной Европы на восток, в степи. То, что миграция, как утверждают генетики, имела противоположную направленность – из степей на запад – подтверждает старую «курганную» теорию индоевропейской прародины, сформулированную Отто Шрадером, а вслед за ним Марией Гимбутас. Сейчас ее главные сторонники – Джеймс Мэллори и Дэвид Энтони, а у нас – Валентин Дергачев.
Не скрою, я еще не успел смириться с таким поворотом событий. Мы, палеоантропологи, не находим следов настолько масштабной ямной миграции. Да ведь и археологи, включая даже сторонников Гимбутас, о столь резкой и полной смене европейского населения не говорили. Не находим мы, впрочем, подтверждения и другим теориям индоевропейской прародины – ни европейской, ни ближневосточной.
Смена языка теоретически могла быть вызвана миграцией небольших элит. Массовый приток ближневосточного населения в зарубежную Европу несомненно имел место – из Анатолии на Балканы, оттуда на Дунай и далее на север вплоть до Скандинавии. Об этом свидетельствуют и генетика, и палеоантропология. Но это была миграция ранних земледельцев, на много столетий предшествовавшая распространению индоевропейских языков. Потом одна из групп потомков этих людей – носителей баденской культуры – вернулась с Дуная в Анатолию (в Трою). Согласно Л.С. Клейну, это и были хетто-лувийцы. Палеоантропологический материал вполне подтверждает такое заключение. Баденцы действительно имели на редкость «южный» облик.
А степь, как мы считали, издавна была особым миром, резко отличавшимся и от ближневосточного, и от европейского. Миграции оттуда – так нам казалось – были направлены в основном не на запад, а на восток, вдоль степей, в сторону Центральной Азии, которой древние индоевропейцы, носители афанасьевской культуры (потомки людей ямной культуры или их степных предков) достигли не позже рубежа IV-III тыс. до н.э. Это сейчас подтвердила и группа Виллерслева.
Обнаруживались и импульсы на восток из более западных районов. В частности, Алексей Ковалёв по археологическим материалам эпох неолита и бронзы проследил миграцию индоевропейцев (прототохаров?) из Франции в Восточный Казахстан и на Алтай, где они создали чемурчекскую культуру. Я недавно обнаружил близкие параллели между одной из групп культуры воронковидных кубков Германии (той самой, которую генетики, напомню, исключили из числа индоевропейских), носителями ямной и катакомбной культур южнорусских и украинских степей и – далеко в глубинах Азии – людьми чаахольской культуры (это родственники чемурчекцев в Туве). Учитывая даты (всё более поздние по мере продвижения на восток), трудно не сопоставить эти параллели с какой-то из миграций индоевропейцев.
Выводы генетиков, конечно, исключительно важны. Но, мне кажется, археологам и палеоантропологам рано вывешивать белый флаг. Во-первых, реальная картина могла быть гораздо сложнее, чем нам кажется. А во-вторых, не будет ли и тут как в недавней полемике по поводу ариев и ДНК-генеалогии? Нашли у тебя некую гаплогруппу Y-хромосомы – добро пожаловать в арийское сообщество. Не нашли – не обессудь. Да, Райк, Виллерслев и их коллеги выделяют не отдельные гаплогруппы, а целиком большие фрагменты генома. Кроме того, они не позволяют себе злоупотреблять лингвистическими терминами. С наскоку их не опровергнешь. И все-таки осторожность требуется и здесь. Давайте повременим с окончательными выводами!
Кстати, бывало и так, что палеоантропологи подсказывали генетикам путь исследования – и оказывались правы. Так получилось, например, с носителями окуневской культуры Южной Сибири. Когда мы 20 лет назад обнаружили, что краниологически (по сочетанию традиционных измерений и предложенных нами новых информативных особенностей строения черепных швов и отверстий), окуневцы – «двоюродные братья» американских индейцев, нам мало кто поверил. Во-первых, в окуневцах всегда видели европеоидно-монголоидных метисов вроде казахов, а во-вторых, предки индейцев ушли из Сибири в Новый Свет минимум за 10 тыс. до того, как на Енисее возникла окуневская культура.
А сейчас Эске Виллерслев и его коллеги полностью подтвердили наш вывод. Подтвердили они и близкое родство между носителями ямной и афанасьевской культур, и миграцию предков синташтинцев и андроновцев из Европы в Зауралье и далее в Сибирь – но в этом и так уже давно мало кто из археологов и антропологов сомневался.
Я очень рад появлению сайта «Генофонд.ру». Уверен, что он удачно дополнит сайт «Антропогенез.ру», созданный усилиями Александра Соколова, Станислава Дробышевского, Александра Маркова и целого ряда экспертов.
http://polit.ru/article/2015/03/15/kozhintsev/
Речь идёт о расоведении и роли естественных наук в изучении происхождения народов. Это - то, чем занимался и Гумилёв.
Как раз напротив: я выложил эти материалы, поскольку они представляют собой научное рассмотрение проблем, в отличие от гумилёвского.
Стоит ли заниматься этногенезом
Дискуссию, начатую Львом Клейном и Еленой Балановской в первой и второй частях беседы "Этногенез и синтез наук", и статье Александра Козинцева, продолжает Виктор Шнирельман, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН.
Сегодня вновь говорится, и вполне справедливо, о больших возможностях, которые открывает междисциплинарный подход. И раздаются призывы к совместным исследованиям специалистов смежных дисциплин. Всё это, разумеется, нельзя не приветствовать. Но хотелось бы напомнить, что еще в советское время был накоплен большой опыт междисциплинарных исследований, и не стоило бы его игнорировать. Ведь этот опыт позволяет оценить всю сложность такого рода исследований и, возможно, избежать ошибок, которые по неопытности допускали предшественники.
Ведь надо иметь в виду, что от участников междисциплинарного исследования прежде всего требуются хотя бы элементарные знания о методах и инструментарии смежной науки. Но иметь такие знания очень непросто в силу сложности современной науки – иной раз не хватает жизни даже для того, чтобы овладеть всеми тонкостями своей собственной науки.
Что уж тут говорить о смежной! Поэтому, как мне представляется, время энциклопедистов-одиночек прошло. Кажется тривиальным напоминать, насколько критически археологи относятся к лингвистам, которые пытаются использовать археологические данные, и с каким сомнением лингвисты воспринимают попытки археологов опираться на лингвистику.
Поэтому междисциплинарные исследования представляются мне элитным знанием, доступным очень немногим – причем я имею в виду не только проведение этих очень сложных исследований, но даже восприятие их результатов. Кто сегодня в условиях массового общества способен адекватно это воспринимать и оценивать? В 1980-х гг. мне посчастливилось работать вместе с нашими ведущими лингвистами-компаративистами, и мы занимались именно междисциплинарными исследованиями.
Некоторые результаты (о них ниже) были весьма удачными. Но выясняется, что об этих наших работах не знают (или не хотят знать) даже наши ведущие специалисты по этногенезу, хотя результаты публиковались в ведущих журналах. За пределами нашей небольшой группы не было ни обсуждения этих работ, ни каких-либо критических замечаний. И до сих пор никаких ссылок на эти работы я не встречаю.
Это стало одной из причин, почему я резко сменил область исследований. И с тех пор мне стало интересно, что же нужно широкой публике, чего она ждет от ученых. Так я и вышел на проблемы национализма.
Но сначала немного об археолого-лингвистическом синтезе. Пытаясь найти какие-то общие точки опоры, мы очень скоро поняли, что речь должна идти о серьезных исторических трансформациях, которые вели к кардинальным культурным изменениям и лингвистическим инновациям. При этом надо было еще согласовать методики, чтобы иметь дело с одними и теми же синхронными процессами в одних и тех же регионах. На счастье я тогда занимался возникновением производящего хозяйства, и оказалось возможным фиксировать эти процессы как археологически, так и лингвистически (опираясь на реконструированную лексику, а это само по себе требует большого искусства).
В результате стало возможным как разработать методику ("Советская этнография", 1988, № 4), так и предложить ряд интересных реконструкций. Мне кажется, наиболее удачная касалась Индии («Вестник Древней Истории», 1992, № 1). Но и наша с Милитаревым реконструкция, связанная с Ближним Востоком, тоже представляется небезынтересной.
Сложность таких реконструкций связана с тем, что они требуют очень высокого профессионализма и обширных знаний в самых разных областях. Ведь, помимо археологических и лингвистических, нам пришлось учитывать биологические и палеогеографические данные, да еще и «путешествовать» с одного континента на другой. И выискивать редкие публикации, которые было очень непросто раздобыть. Но было и немало методических трудностей.
Сошлюсь на простой пример. Археологам очень важно знать, о каком именно каменном сырье идет речь, ибо его точно установление может дать важную информацию об источниках сырья и «торговых путях», т. е. о взаимоотношениях между древними обществами. Но на уровне праязыков иной раз реконструируется только термин «камень», и это, конечно, может разочаровать археолога.
Теперь о самих процессах. Мне представляется, что невозможно судить о древних процессах, не имея глубоких знаний о том, что собой представляют традиционные общества и традиционные культуры. Здесь мы уже вступаем в область этнографии, или сегодня – этнологии (но я предпочитаю термин «культурная антропология»). Такие знания иной раз способны поставить в тупик представителя смежных наук, занимающихся тем, что у нас называется «этногенез» (в 1923 г. Ефименко называл это «этногенией»).
Приведу простой пример. В 1991 г. мне довелось проводить исследования среди индейцев-тлингитов на Аляске. По моим данным, уже во второй половине XX в. процент межэтнических браков у них достигал 60%. Но это нисколько не размывало их самосознание – они продолжали считать себя тлингитами. Мне могут возразить, что это, мол, результат современных процессов. Но я побывал в семье, где женщина пожилых лет происходила из атапасков и, кстати, узнав, что я из России, продемонстрировала мне свое генеалогическое древо, составленное американским антропологом, где обнаруживалась и парочка русских (и это на уровне середины XIX в.). Сын этой женщины был женат на белой американке, а их дети были тлингитами.
Является ли все это результатом именно современности? Массовые материалы показывают, что в традиционных обществах были очень распространены обычаи адопции (т.е. усыновление или удочерение, причем речь шла не только о детях, но и о взрослых). И родство там имело социальный, а не генеалогический, характер. Иными словами, чтобы стать членом клана, надо было пройти обряд инициации. Сегодня таким образом в члены племени нередко принимают белых американцев. Но в прошлом речь могла идти о представителях соседних племен (хайда и др.).
Как это соотносится с языком и культурой? В таких обществах нередко встречается ситуация билингвизма. А при переселении в иную общину люди могут переходить и на другую культуру. В 1992 году на Камчатке я встретил молодую корячку, которая ненадолго вернулась к родителям в свое родное село, и я видел, как она радовалась, надевая свои девичьи платья. Но она вышла замуж в отдаленную общину, где должна была уже носить совершенно иную одежду и следовать иным нормам.
Стремление завести себе свойственников в отдаленных и, нередко, инокультурных общинах – едва ли не повсеместная практика в традиционных обществах, которая объясняется социальными и экономическими факторами. Специалистам это хорошо известно, и я об этом писал, в частности, во втором томе «Истории первобытного общества» (М., 1986).
У тех же коряков я наблюдал обряд захоронения, для которого шили особые платья и изготавливали особые украшения, которые покойники при жизни никогда не носили. Но ведь, раскапывая древние захоронения, археологи могут встретиться именно с таким обрядом – каковы же будут их выводы? Все такие парадоксы обнаруживает этноархеология (этнографическая археология, а вовсе не этническая, как у нас иной раз ее подают).
Она способна повергнуть археолога в шок, ибо ломает все стереотипы, и ее данные не соответствуют «здравому смыслу». Возможно, поэтому она и не получила у нас широкого применения, хотя, на мой взгляд, она способна дать очень много для совершенствования методик и для более глубокого и дифференцированного подхода к интерпретации полученного археологами материала. Когда-то я об этом писал ("Советская этнография", 1984, № 2), но мало кто обратил на это внимание.
Главный мой вывод – в традиционных обществах не было ничего подобного тому, что сегодня понимается под «этносом». И многие современные этносы были сконструированы политиками и чиновниками при опоре на ученых-романтиков сравнительно недавно. Л.С. Клейн правильно обращает внимание на психологическую сторону этнического – этнографам и культурным антропологам это давно известно. Но в таком случае мы должны иметь в виду всю сложность психологического фактора и говорить о множественной, ситуационной, плавающей или символической этничности.
Никакого сплоченного этноса из этого не получается. И, например, то, что профессиональные лингвисты называют диалектами аборигенов Австралии, сами аборигены называют отдельными языками. А, например, та общность, которая у нас называется коряками, распадается на чавчувенов и нымылланов. Первые были оленными и вели подвижный образ жизни, а вторые занимались прибрежным рыболовством и морским промыслом и жили в значительной мере оседло. Следовательно, археолог в этом случае обнаружит существенные различия в образе жизни и культуре. И ему вряд ли придет в голову объединять это в некое единство.
Далее, возьмем Северную Африку и Сахель, где керамическим производством и металлургией занимались небольшие оседлые иноязычные группы, снабжавшие своей продукцией большую массу окружающего кочевого населения. Археолог в этом случае обнаружит достаточно гомогенный керамический ареал и, если ему повезет, установит место производства этой керамики. Но он вряд ли придет к выводу о том, что речь идет о культурно разнородных группах! А ведь для эпохи неолита археологические культуры выделяются, прежде всего, именно по керамике.
В связи с этим встает и более общий вопрос о том, по каким критериям выделяются археологические культуры. И обнаруживается, что в зависимости от эпохи и от региона, по очень разным, – где-то по керамике, где-то по руководящим типам, где-то по целым комплексам материальной культуры, где-то приходится руководствоваться только погребальным инвентарем, а где-то материалами с поселений. Но в таком случае, насколько сопоставимы такие культуры? А ведь сегодня наблюдается ярко выраженная тенденция отождествлять их с «этносами», что, на мой взгляд (да, и насколько я понимаю, на взгляд Л.С. Клейна), весьма сомнительно.
По всем этим причинам широкие построения типа «теории этногенеза» Льва Гумилева не имеют серьезных методических оснований и только порождают новые мифы о «предках». Мало того, если идентичность связана с психологией, то не приходится говорить об этносе как о каком-либо «социальном организме».
Да, люди владеющие общим языком, могут легко общаться друг с другом. Но означает ли это, что у них будут общие культурные предпочтения (а если и будут некоторые, то в какой именно области) или политические пристрастия? И, кстати, о каком «самовоспроизводстве» этноса в традиционных обществах может идти речь, если обычаи экзогамии требовали искать супругов в других общинах или племенах, нередко с иной культурой? Во всяком случае сами люди причисляли своих свойственников к «чужакам» и именно поэтому подозревали своих жен в колдовстве.
А иной раз между такими общностями велись постоянные войны (как у энга Новой Гвинеи). Кстати, и с точки зрения демографии (сегодня имеется множество интересных исследований по демографии в традиционных обществах. Я детально обсуждал эти данные еще в 1986 г.), трудно говорить об «обособленной и самодостаточной» жизни отдельных общин или неких устойчивых общностях в традиционных условиях.
Тем более, имея в виду высокую динамику традиционных обществ, трудно представить себе некий «социальный организм», живущий обособленно, где более половины браков заключается в его пределах. А как же с обычаями экзогамии? Поэтому о сопряженности популяции с этносом для традиционных условий можно говорить с большой натяжкой. Ведь изоляты, если и встречались, то крайне редко в исключительных случаях. Да и ту общность, которую генетики сочтут популяцией, вряд ли можно назвать «этносом», если исходить из "эмного" (emic) подхода, т.е. того, как это осознается самими людьми, а не внешними наблюдателями.
И что означает «этническая солидарность»? Да, она может возникать в определенных ситуациях и в определенные исторические периоды. Но охватывает ли она всех членов этноса? И насколько долго это длится? И о какой солидарности может идти речь у тех же энга, когда они постоянно воевали друг с другом?
Ведь этнос – это не государство с его институтами, которые действительно являются работающими организмами. А понятие «социального организма» возвращает нас в XIX век с его органицистской теорией, которая, как хорошо известно, создала основу для расцвета «научного расизма». К сожалению, основанные на этом рецидивы «научного расизма» расцветают и в России.
Можно было бы порассуждать и о культуре, которая сегодня вовсе не выглядит закрытой гомогенной со строго определенным набором признаков и четкими границами, как это представлялось в эпоху модерна. Уже более четверти века назад культурным антропологам стало ясно, что культура – это открытое дискурсивное динамичное явление. Поэтому-то она доступна всевозможным интерпретациям и в зависимости от подхода может выстраиваться и осознаваться очень по-разному. Но у нас этот взгляд прививается с трудом, в особенности, в кругах, увлеченных исследованиями этногенеза.
Л.С. Клейн правильно отмечает, что сегодня у профессионалов наблюдается тенденция говорить скорее о лингвогенезе и культурогенезе, чем об этногенезе. Думаю, такой подход более корректен. Выше я показал, что сегодня само понятие об этногенезе далеко не бесспорно, так как мы толком не знаем, когда именно появились современные этносы и как их надо понимать.
И мне представляется, что, приписывая этнические названия людям, которые давно ушли в мир иной и не могут нам ответить, мы фактически нарушаем их права. Это мне напоминает недавнюю советскую практику, когда этнографы убеждали людей в том, что они лучше знают, кем те являются этнически, чем сами эти люди. Так думать мне позволяет огромный накопленный к сегодняшнему дню массив этнографических данных, говорящих о том, как внешние наблюдатели конструировали крупные этнические общности из отдельных традиционных групп, которые сами никогда так друг друга не определяли.
Во всяком случае, у культурных антропологов сегодня просматривается тенденция говорить не об этносах, а об этнической идентичности, и даже об идентичности вообще. Это, разумеется, более правильно. Но вряд ли это устроит тех, кто хочет по-прежнему заниматься этногенезом.
Думаю, не меньше сложностей встречается и у генетиков, если обращаться не столько к результатам их исследований, сколько к методикам и к тому, как и где именно собирался материал и как он обрабатывался и интерпретировался. В эту кухню непрофессионалу трудно проникнуть. Но, чтобы иметь надежные данные, мы должны хорошо понимать, чем именно мы занимаемся и как именно мы этим занимаемся.
Кстати, сегодня это является особым предметом исследований в рамках таких направлений как «антропология профессии» и «антропология академической жизни». И уже имеются весьма впечатляющие результаты таких исследований, позволяющие судить о социальной роли науки и о том, что она вовсе не является полем, полностью закрытым от влияний извне. Поэтому сегодня настало время подумать о научной рефлексии. В любом случае меня радует, что генетики готовы отказаться от термина «этногенетика», вводившего в заблуждение и порождавшего определенные иллюзии, далекие от реальности.
И это позволяет мне перейти к другой не менее важной теме о том, для чего мы занимаемся научными исследованиями, кто именно заинтересован в нашем знании и как именно оно используется. К сожалению, специалисты («научные мандарины»), как правило, не обращают на это внимания. Между тем, сегодня рядом с академической наукой возникла альтернативная наука (самого разного толка), причем, иной раз в ее развитии участвуют и некоторые из тех, кто считается учеными.
Речь идет о массе энтузиастов, для которых главным являются не научные методики и не верифицированное знание, а стремление любыми способами наделить свой народ славными предками. Для этого имеется различные мотивации, и я неоднократно обсуждал это в ряде своих книг.
Речь идет о том, что на наших глазах возникает альтернативная наука, сама по себе достойная изучения как отражение общественных настроений, связанных с определенным социально-политическим контекстом научных исследований и деятельностью местной интеллигенции. Все это, как это ни странно, тоже не привлекает большого внимания наших специалистов.
На Западе это направление исследований давно развивается в рамках изучения националистических мифов или социальной (исторической) памяти. Причем эти исследования повлияли и на саму науку, заставив поставить вопрос об этике научных исследований. Но и об этом у нас говорить не принято. А между тем, сегодня имеется немало данных о том, как между соседними народами происходит борьба за престижных предков и как в некоторых случаях она создает «научную основу» для идеологии конфронтации вплоть до взаимной ненависти и межэтнических войн.
Поэтому, на мой взгляд, специалистам по этногенезу было бы полезно интересоваться, кто именно, в каких контекстах и с какими целями использует их данные, как и почему эти данные интерпретируются тем или иным образом – т.е. вовсе не так, как этого ожидают ученые. Это побудило бы специалистов проявлять больше осторожности при интерпретации и публикации своих данных. Напомню, что вот уже полвека западные биологи при публикации общих трудов по биологии человека обязательно включают туда главу о расизме, чтобы показать, что наука не имеет к нему никакого отношения, и объяснить, почему именно.
Думаю, в нынешней очень сложной международной обстановке, способствующей возвращению расизма (причем в очень разных формах), специалисты по этногенезу, публикующие свои обобщающие работы, тоже должны обращать внимание на этот фактор, дистанцируясь от расизма и национализма. Причем это должны быть не общие формальные рассуждения, а хорошо обоснованные позиции, причем озвученные доступным для простого читателя языком.
http://polit.ru/article/2015/04/04/shnirelman/
Дискуссию, начатую Львом Клейном и Еленой Балановской в первой и второй частях беседы "Этногенез и синтез наук", и статье Александра Козинцева, продолжает Виктор Шнирельман, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН.
Сегодня вновь говорится, и вполне справедливо, о больших возможностях, которые открывает междисциплинарный подход. И раздаются призывы к совместным исследованиям специалистов смежных дисциплин. Всё это, разумеется, нельзя не приветствовать. Но хотелось бы напомнить, что еще в советское время был накоплен большой опыт междисциплинарных исследований, и не стоило бы его игнорировать. Ведь этот опыт позволяет оценить всю сложность такого рода исследований и, возможно, избежать ошибок, которые по неопытности допускали предшественники.
Ведь надо иметь в виду, что от участников междисциплинарного исследования прежде всего требуются хотя бы элементарные знания о методах и инструментарии смежной науки. Но иметь такие знания очень непросто в силу сложности современной науки – иной раз не хватает жизни даже для того, чтобы овладеть всеми тонкостями своей собственной науки.
Что уж тут говорить о смежной! Поэтому, как мне представляется, время энциклопедистов-одиночек прошло. Кажется тривиальным напоминать, насколько критически археологи относятся к лингвистам, которые пытаются использовать археологические данные, и с каким сомнением лингвисты воспринимают попытки археологов опираться на лингвистику.
Поэтому междисциплинарные исследования представляются мне элитным знанием, доступным очень немногим – причем я имею в виду не только проведение этих очень сложных исследований, но даже восприятие их результатов. Кто сегодня в условиях массового общества способен адекватно это воспринимать и оценивать? В 1980-х гг. мне посчастливилось работать вместе с нашими ведущими лингвистами-компаративистами, и мы занимались именно междисциплинарными исследованиями.
Некоторые результаты (о них ниже) были весьма удачными. Но выясняется, что об этих наших работах не знают (или не хотят знать) даже наши ведущие специалисты по этногенезу, хотя результаты публиковались в ведущих журналах. За пределами нашей небольшой группы не было ни обсуждения этих работ, ни каких-либо критических замечаний. И до сих пор никаких ссылок на эти работы я не встречаю.
Это стало одной из причин, почему я резко сменил область исследований. И с тех пор мне стало интересно, что же нужно широкой публике, чего она ждет от ученых. Так я и вышел на проблемы национализма.
Но сначала немного об археолого-лингвистическом синтезе. Пытаясь найти какие-то общие точки опоры, мы очень скоро поняли, что речь должна идти о серьезных исторических трансформациях, которые вели к кардинальным культурным изменениям и лингвистическим инновациям. При этом надо было еще согласовать методики, чтобы иметь дело с одними и теми же синхронными процессами в одних и тех же регионах. На счастье я тогда занимался возникновением производящего хозяйства, и оказалось возможным фиксировать эти процессы как археологически, так и лингвистически (опираясь на реконструированную лексику, а это само по себе требует большого искусства).
В результате стало возможным как разработать методику ("Советская этнография", 1988, № 4), так и предложить ряд интересных реконструкций. Мне кажется, наиболее удачная касалась Индии («Вестник Древней Истории», 1992, № 1). Но и наша с Милитаревым реконструкция, связанная с Ближним Востоком, тоже представляется небезынтересной.
Сложность таких реконструкций связана с тем, что они требуют очень высокого профессионализма и обширных знаний в самых разных областях. Ведь, помимо археологических и лингвистических, нам пришлось учитывать биологические и палеогеографические данные, да еще и «путешествовать» с одного континента на другой. И выискивать редкие публикации, которые было очень непросто раздобыть. Но было и немало методических трудностей.
Сошлюсь на простой пример. Археологам очень важно знать, о каком именно каменном сырье идет речь, ибо его точно установление может дать важную информацию об источниках сырья и «торговых путях», т. е. о взаимоотношениях между древними обществами. Но на уровне праязыков иной раз реконструируется только термин «камень», и это, конечно, может разочаровать археолога.
Теперь о самих процессах. Мне представляется, что невозможно судить о древних процессах, не имея глубоких знаний о том, что собой представляют традиционные общества и традиционные культуры. Здесь мы уже вступаем в область этнографии, или сегодня – этнологии (но я предпочитаю термин «культурная антропология»). Такие знания иной раз способны поставить в тупик представителя смежных наук, занимающихся тем, что у нас называется «этногенез» (в 1923 г. Ефименко называл это «этногенией»).
Приведу простой пример. В 1991 г. мне довелось проводить исследования среди индейцев-тлингитов на Аляске. По моим данным, уже во второй половине XX в. процент межэтнических браков у них достигал 60%. Но это нисколько не размывало их самосознание – они продолжали считать себя тлингитами. Мне могут возразить, что это, мол, результат современных процессов. Но я побывал в семье, где женщина пожилых лет происходила из атапасков и, кстати, узнав, что я из России, продемонстрировала мне свое генеалогическое древо, составленное американским антропологом, где обнаруживалась и парочка русских (и это на уровне середины XIX в.). Сын этой женщины был женат на белой американке, а их дети были тлингитами.
Является ли все это результатом именно современности? Массовые материалы показывают, что в традиционных обществах были очень распространены обычаи адопции (т.е. усыновление или удочерение, причем речь шла не только о детях, но и о взрослых). И родство там имело социальный, а не генеалогический, характер. Иными словами, чтобы стать членом клана, надо было пройти обряд инициации. Сегодня таким образом в члены племени нередко принимают белых американцев. Но в прошлом речь могла идти о представителях соседних племен (хайда и др.).
Как это соотносится с языком и культурой? В таких обществах нередко встречается ситуация билингвизма. А при переселении в иную общину люди могут переходить и на другую культуру. В 1992 году на Камчатке я встретил молодую корячку, которая ненадолго вернулась к родителям в свое родное село, и я видел, как она радовалась, надевая свои девичьи платья. Но она вышла замуж в отдаленную общину, где должна была уже носить совершенно иную одежду и следовать иным нормам.
Стремление завести себе свойственников в отдаленных и, нередко, инокультурных общинах – едва ли не повсеместная практика в традиционных обществах, которая объясняется социальными и экономическими факторами. Специалистам это хорошо известно, и я об этом писал, в частности, во втором томе «Истории первобытного общества» (М., 1986).
У тех же коряков я наблюдал обряд захоронения, для которого шили особые платья и изготавливали особые украшения, которые покойники при жизни никогда не носили. Но ведь, раскапывая древние захоронения, археологи могут встретиться именно с таким обрядом – каковы же будут их выводы? Все такие парадоксы обнаруживает этноархеология (этнографическая археология, а вовсе не этническая, как у нас иной раз ее подают).
Она способна повергнуть археолога в шок, ибо ломает все стереотипы, и ее данные не соответствуют «здравому смыслу». Возможно, поэтому она и не получила у нас широкого применения, хотя, на мой взгляд, она способна дать очень много для совершенствования методик и для более глубокого и дифференцированного подхода к интерпретации полученного археологами материала. Когда-то я об этом писал ("Советская этнография", 1984, № 2), но мало кто обратил на это внимание.
Главный мой вывод – в традиционных обществах не было ничего подобного тому, что сегодня понимается под «этносом». И многие современные этносы были сконструированы политиками и чиновниками при опоре на ученых-романтиков сравнительно недавно. Л.С. Клейн правильно обращает внимание на психологическую сторону этнического – этнографам и культурным антропологам это давно известно. Но в таком случае мы должны иметь в виду всю сложность психологического фактора и говорить о множественной, ситуационной, плавающей или символической этничности.
Никакого сплоченного этноса из этого не получается. И, например, то, что профессиональные лингвисты называют диалектами аборигенов Австралии, сами аборигены называют отдельными языками. А, например, та общность, которая у нас называется коряками, распадается на чавчувенов и нымылланов. Первые были оленными и вели подвижный образ жизни, а вторые занимались прибрежным рыболовством и морским промыслом и жили в значительной мере оседло. Следовательно, археолог в этом случае обнаружит существенные различия в образе жизни и культуре. И ему вряд ли придет в голову объединять это в некое единство.
Далее, возьмем Северную Африку и Сахель, где керамическим производством и металлургией занимались небольшие оседлые иноязычные группы, снабжавшие своей продукцией большую массу окружающего кочевого населения. Археолог в этом случае обнаружит достаточно гомогенный керамический ареал и, если ему повезет, установит место производства этой керамики. Но он вряд ли придет к выводу о том, что речь идет о культурно разнородных группах! А ведь для эпохи неолита археологические культуры выделяются, прежде всего, именно по керамике.
В связи с этим встает и более общий вопрос о том, по каким критериям выделяются археологические культуры. И обнаруживается, что в зависимости от эпохи и от региона, по очень разным, – где-то по керамике, где-то по руководящим типам, где-то по целым комплексам материальной культуры, где-то приходится руководствоваться только погребальным инвентарем, а где-то материалами с поселений. Но в таком случае, насколько сопоставимы такие культуры? А ведь сегодня наблюдается ярко выраженная тенденция отождествлять их с «этносами», что, на мой взгляд (да, и насколько я понимаю, на взгляд Л.С. Клейна), весьма сомнительно.
По всем этим причинам широкие построения типа «теории этногенеза» Льва Гумилева не имеют серьезных методических оснований и только порождают новые мифы о «предках». Мало того, если идентичность связана с психологией, то не приходится говорить об этносе как о каком-либо «социальном организме».
Да, люди владеющие общим языком, могут легко общаться друг с другом. Но означает ли это, что у них будут общие культурные предпочтения (а если и будут некоторые, то в какой именно области) или политические пристрастия? И, кстати, о каком «самовоспроизводстве» этноса в традиционных обществах может идти речь, если обычаи экзогамии требовали искать супругов в других общинах или племенах, нередко с иной культурой? Во всяком случае сами люди причисляли своих свойственников к «чужакам» и именно поэтому подозревали своих жен в колдовстве.
А иной раз между такими общностями велись постоянные войны (как у энга Новой Гвинеи). Кстати, и с точки зрения демографии (сегодня имеется множество интересных исследований по демографии в традиционных обществах. Я детально обсуждал эти данные еще в 1986 г.), трудно говорить об «обособленной и самодостаточной» жизни отдельных общин или неких устойчивых общностях в традиционных условиях.
Тем более, имея в виду высокую динамику традиционных обществ, трудно представить себе некий «социальный организм», живущий обособленно, где более половины браков заключается в его пределах. А как же с обычаями экзогамии? Поэтому о сопряженности популяции с этносом для традиционных условий можно говорить с большой натяжкой. Ведь изоляты, если и встречались, то крайне редко в исключительных случаях. Да и ту общность, которую генетики сочтут популяцией, вряд ли можно назвать «этносом», если исходить из "эмного" (emic) подхода, т.е. того, как это осознается самими людьми, а не внешними наблюдателями.
И что означает «этническая солидарность»? Да, она может возникать в определенных ситуациях и в определенные исторические периоды. Но охватывает ли она всех членов этноса? И насколько долго это длится? И о какой солидарности может идти речь у тех же энга, когда они постоянно воевали друг с другом?
Ведь этнос – это не государство с его институтами, которые действительно являются работающими организмами. А понятие «социального организма» возвращает нас в XIX век с его органицистской теорией, которая, как хорошо известно, создала основу для расцвета «научного расизма». К сожалению, основанные на этом рецидивы «научного расизма» расцветают и в России.
Можно было бы порассуждать и о культуре, которая сегодня вовсе не выглядит закрытой гомогенной со строго определенным набором признаков и четкими границами, как это представлялось в эпоху модерна. Уже более четверти века назад культурным антропологам стало ясно, что культура – это открытое дискурсивное динамичное явление. Поэтому-то она доступна всевозможным интерпретациям и в зависимости от подхода может выстраиваться и осознаваться очень по-разному. Но у нас этот взгляд прививается с трудом, в особенности, в кругах, увлеченных исследованиями этногенеза.
Л.С. Клейн правильно отмечает, что сегодня у профессионалов наблюдается тенденция говорить скорее о лингвогенезе и культурогенезе, чем об этногенезе. Думаю, такой подход более корректен. Выше я показал, что сегодня само понятие об этногенезе далеко не бесспорно, так как мы толком не знаем, когда именно появились современные этносы и как их надо понимать.
И мне представляется, что, приписывая этнические названия людям, которые давно ушли в мир иной и не могут нам ответить, мы фактически нарушаем их права. Это мне напоминает недавнюю советскую практику, когда этнографы убеждали людей в том, что они лучше знают, кем те являются этнически, чем сами эти люди. Так думать мне позволяет огромный накопленный к сегодняшнему дню массив этнографических данных, говорящих о том, как внешние наблюдатели конструировали крупные этнические общности из отдельных традиционных групп, которые сами никогда так друг друга не определяли.
Во всяком случае, у культурных антропологов сегодня просматривается тенденция говорить не об этносах, а об этнической идентичности, и даже об идентичности вообще. Это, разумеется, более правильно. Но вряд ли это устроит тех, кто хочет по-прежнему заниматься этногенезом.
Думаю, не меньше сложностей встречается и у генетиков, если обращаться не столько к результатам их исследований, сколько к методикам и к тому, как и где именно собирался материал и как он обрабатывался и интерпретировался. В эту кухню непрофессионалу трудно проникнуть. Но, чтобы иметь надежные данные, мы должны хорошо понимать, чем именно мы занимаемся и как именно мы этим занимаемся.
Кстати, сегодня это является особым предметом исследований в рамках таких направлений как «антропология профессии» и «антропология академической жизни». И уже имеются весьма впечатляющие результаты таких исследований, позволяющие судить о социальной роли науки и о том, что она вовсе не является полем, полностью закрытым от влияний извне. Поэтому сегодня настало время подумать о научной рефлексии. В любом случае меня радует, что генетики готовы отказаться от термина «этногенетика», вводившего в заблуждение и порождавшего определенные иллюзии, далекие от реальности.
И это позволяет мне перейти к другой не менее важной теме о том, для чего мы занимаемся научными исследованиями, кто именно заинтересован в нашем знании и как именно оно используется. К сожалению, специалисты («научные мандарины»), как правило, не обращают на это внимания. Между тем, сегодня рядом с академической наукой возникла альтернативная наука (самого разного толка), причем, иной раз в ее развитии участвуют и некоторые из тех, кто считается учеными.
Речь идет о массе энтузиастов, для которых главным являются не научные методики и не верифицированное знание, а стремление любыми способами наделить свой народ славными предками. Для этого имеется различные мотивации, и я неоднократно обсуждал это в ряде своих книг.
Речь идет о том, что на наших глазах возникает альтернативная наука, сама по себе достойная изучения как отражение общественных настроений, связанных с определенным социально-политическим контекстом научных исследований и деятельностью местной интеллигенции. Все это, как это ни странно, тоже не привлекает большого внимания наших специалистов.
На Западе это направление исследований давно развивается в рамках изучения националистических мифов или социальной (исторической) памяти. Причем эти исследования повлияли и на саму науку, заставив поставить вопрос об этике научных исследований. Но и об этом у нас говорить не принято. А между тем, сегодня имеется немало данных о том, как между соседними народами происходит борьба за престижных предков и как в некоторых случаях она создает «научную основу» для идеологии конфронтации вплоть до взаимной ненависти и межэтнических войн.
Поэтому, на мой взгляд, специалистам по этногенезу было бы полезно интересоваться, кто именно, в каких контекстах и с какими целями использует их данные, как и почему эти данные интерпретируются тем или иным образом – т.е. вовсе не так, как этого ожидают ученые. Это побудило бы специалистов проявлять больше осторожности при интерпретации и публикации своих данных. Напомню, что вот уже полвека западные биологи при публикации общих трудов по биологии человека обязательно включают туда главу о расизме, чтобы показать, что наука не имеет к нему никакого отношения, и объяснить, почему именно.
Думаю, в нынешней очень сложной международной обстановке, способствующей возвращению расизма (причем в очень разных формах), специалисты по этногенезу, публикующие свои обобщающие работы, тоже должны обращать внимание на этот фактор, дистанцируясь от расизма и национализма. Причем это должны быть не общие формальные рассуждения, а хорошо обоснованные позиции, причем озвученные доступным для простого читателя языком.
http://polit.ru/article/2015/04/04/shnirelman/
AlexeyP
Принцепс сената
Отличный Шнирельман.
О том, как националисты изобретают своим народам славное прошлое (причем на государственном уровне) на примере Кореи хорошо показал в недавней лекции Ланьков:
https://www.youtube.com/watch?v=HtkTqe_ZljA
https://www.youtube.com/watch?v=n8eRm_uTUO8
А как именно надо заниматься этногнензом?
Те "исследователи этногенеза", которые считают, что этнос определяется в первую очередь единым языком (это как раз ученые советской школы), а также те, кто считает, что этнос = популяции, ... очевидно не имеют никакого отношения к теории Гумилева
Не понятно, с какой целью Шнирельман это написал?...
Про этническую солидарность сам вопрос ("всех ли она охватывает?") поставлен не конструктивно - конечно всегда найдется какой-то процент исключений из правила
Ну а про межэтническую экзогамию Шнирельман просто (мягко говоря) не прав - разные племена одного народа (а тем более разные роды одного племени) это совершенно очевидно вовсе не обязательно разные этносы
И опять же, вряд ли Шнирельман это не знает...
Эррор Ляпсус
Военный трибун
Видите ли, поскольку мы говорим не о "сферических альбигойцах в вакууме", а о реальной религии, чья история и религиозная практика сегодня в достаточной степени известны - то имеет смысл выяснять как оно было в действительности, а не в Ваших или гумилёвских мыслях. Вот поэтому и возникает вопрос: какие есть реальные свидетельства какой-либо практики катаров по "уничтожению жизни"? Потому что если мы будем считать по числу покойников (т.е., реально, а не в фантазиях уничтоженных живых людей), то из современников событий впереди с огромным отрывом окажутся вовсе не катары.
Потому что реальные методы "отделения света от тьмы" катаров, в общем-то, отлично известны: проповедь, катарское крещение (консоламентум) и соблюдение монашеских обетов Добрых Людей. А попытки "отделить свет от тьмы" огнём и мечом (вплоть до организации серии религиозных войн и столетней охоты на людей) предпринимались совсем другой религиозной организацией.
И что? А езиды или зороастрийцы - нет. И что это доказывает? А митраизма как организованной религии, сейчас, по-моему, и вовсе нет. Как и друидизма, и много чего ещё.
Богумильство существовало на Балканах с Х века по XV. Даже катаризм во Франции - с XI по XIV. То есть, не бегом пробежали и исчезли. Причина исчезновения катаризма отлично известна, и она отнюдь не внутренняя.
Потому что для катаризма критичным оказалось уничтожение инквизицией клира и прерывание возможности уделять таинства верным. Существование церковной структуры в данном случае оказалось уязвимым местом. У вальденсов именно этого уязвимого места не было.
Понимали. В частности, понимали то, что катаризм XII - XIII веков - самое массовое диссидентское движение. Потому и боролись против него в первую очередь - даже заимствуя манеру использовать нищенствующих проповедников (как Доминик).
Только что из этого следует? Как это подтверждает какие-либо тезисы Гумилёва?
А кто определяет, где у него в его романе правда, и где вымысел? Роман написанный историком не может считаться источником. А то прийдётся поверить в бредни В. Яна и прочих "популяризаторов от науки".
Жизнь на земле уничтожается не только прямыми убийствами, а и созданием условий, когда жизнеобеспечение не возможно, или отказом от продолжения жизни (деторождения)
Про практику не знаю, но по логике (по крайней мере чисто теоретически) катары не должны были любить земную (материальную) компоненту жизни (раз отделяли ее от "света")
Сравните эти сроки со сроками существования христианства в разных странах
Эррор Ляпсус
Военный трибун
Так какие такие условия "когда жизнеобеспечение невозможно" катаризм создавал (в Южной Франции, например)? Ну, там, сколько катары сожгли городов, разорили деревень?.. Или этим кое-кто другой во время описываемых событий занимался?
Это Вы, простите, на католических священников и православных монахов намекаете?
Простите, так мы всё-таки говорим о несуществовавших в реальной истории теоретических/фэнтезийных катарах (по непонятной причине одноименных историческим) или о тех, которые существовали реально, и чья религиозная практика, вообще-то, вполне изучена?
В каких именно? В некоторых странах христианства как массовой религии и вовсе нет, а в других она существует ненамного дольше (или даже меньше). К тому же, повторюсь, причина исчезновения катаризма в Западной Европе отлично известна, заключается она в том, что инквизиция физически уничтожила катарский клир и прервала преемственность в катарской церкви.
В Христианстве само деторождение приветствуется
Не приветствуется плотский грех
А в катарстве было то ли вообще наоборот, то ли не приветствовалось ни то, ни другое
У Осокина и Карсавина есть об этом?
Если нету, то приведите пожалуйста цитаты из известных Вам исследований (наверное они по французски?)
И когда я говорю "теоретически", я говорю не о "теоретических катарах", а о катарском учении - про то, что должно следовать из их взглядов, что материя соотносится с тьмой
Всреднем
Во многих странах, где Христианство было уничтожено как массовая религия, оно сохранилось, как религия меньшинства
Но ведь на Балканах были свои катары - богумилы, и никто их специально не уничтожал (а Венгры даже фактически поддерживали Боснийское княжество)
А в Арагоне и некоторых североитальянских коммунах (типа Комо) катаров разве жестоко преследовали?
Если не ошибаюсь, где-то ранее в этой теме я оспаривал утверждение Гумилёва, что активность, что социальная активность, сопровождаемая рост этногенеза, обусловлена космическими причинами. Сейчас пришёл к выводу, что это как раз-таки вполне вероятно. Что, с другой стороны, не делает теорию Гумилёва более научной.