Илья Муромец
- Автор темы Lanselot
- Дата начала
D трактовке ультрапатриотов это должно выглядеть так - d былинах об Илье Муромце советский народ d метафорической форме выразил свое понимание товарища сталина, как борца против жидомасонских загибов Троцкого-Зиновьева-Рыкова выведенных d собирательном образе Соловья-Разбойника.
Товарищ Сталин долго оставался на вторых ролях (лежал на печи), но не d силах терпеть освободил дело Ленина (Владимира Красно Солнышко) от примазавшейся к нему разбойничьей шайки..
Товарищ Сталин долго оставался на вторых ролях (лежал на печи), но не d силах терпеть освободил дело Ленина (Владимира Красно Солнышко) от примазавшейся к нему разбойничьей шайки..
Lanselot
Гетьман
ИЛЬЯ МУРОМЕЦ В ВЕЛИКОМ КНЯЖЕСТВЕ ЛИТОВСКОМ
Александр С. Мыльников (Санкт-Петербург)
Поистине причудливо заявляют о себе некоторые темы и образы! Как бы затаясь, они дожидаются своего часа, чтобы неожиданно вторгнуться в сферу научных интересов ученого. Порой не единожды, с большим перерывом во времени. Так случилось и со мной. Лет двадцать назад мои берлинские друзья, ныне, увы, покойные, немецкие слависты, супруги Аннелиз и Хельмут Грасхофы издали немецкое переложение для детей былин об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике[1]. Это был талантливый пересказ, сопровождавшийся большим количеством иллюстраций, выпол-ненных художником Зигфридом Линке. Я не мог не откликнуться на выход полезной книги, посвятив этому небольшую рецензию[2].
Пожалуй, тогда мое обращение к персонажу древнерусского цикла было в достаточной мере случайным. Но прошли годы, и Илья Муромец вновь напомнил о себе, но уже вполне обосно-ванно. В 1997 г., при моем очередном приезде в столь любимый Вильнюс, Эдвардас Гудавичюс обратил мое внимание на приведенную московским историком В.Т.Пашуто цитату из какой то былины, где Илья Муромец говорит:
„Жил я в хороброй Литвы
По три года поры — времени,
Выхаживал дани-выходы от князя Владимира"[3].
Э. Гудавичюс сопоставил эту цитату с одним местом из третьего фрагмента латинского трактата Михаила Литвина, где говорилось, что „родоначальники наши" были людьми добронравными и трезвыми, стяжав себе славу на военном поприще. Поэтому, подчеркивалось, „иноземцы звали их Chorobra Litva, то есть отважная Литуания"[4]. По мнению моего собеседника, это походило на формулу из былины.
Наблюдение это не могло не заинтересовать по ряду причин, в том числе и потому, что имеет прямое отношение к мало изученной проблематике межэтнических народных контактов, входящих в круг моих научных интересов[5]. Дело в том, что, как это не покажется парадоксальным, впервые имя Ильи Муромца, героя древнерусских былин, письменно зафиксировано за пределами Руси. Это произошло еще в XIII в. — в немецкой поэме „Ортниг" и в норвежской саге о Тидреке. Первое же в восточно-славянской среде упоминание о былинных персонажах Илье Муромце и Соловье Будимировиче, как считается, относится к 1574 г.[6] Оно содержится в письме Оршанского старосты Филона Кмиты, которое он направил в августе того года своему знакомому, Трокскому каштеляну Евстафию Воловичу.
Письмо пришлось на время очередного польского бескоро-левья: вскоре после тайного отъезда в Париж новоизбранного королем французкого принца Генриха Валуа, получившего 30 мая известие о кончине его брата и взошедшего на трон Франции под именем Генриха III, и до избрания королем Польши в 1576 г. трансильванского князя Стефана Батория.
Таким образом, письмо Филона Кмиты падает на середину затянувшегося безвластия: один король пренебрег оказанным ему сеймом доверием и исчез, до избрания нового короля оставалось почти два года.
Понятно, почему Кмита рассуждал о возможных кандидатурах на польский королевский престол, в числе которых, как известно, назывался и Федор, старший сын Ивана Грозного. Со всех сторон, писал Кмита из Орши, слышно: „Пусть государем будет не только московский, но хоть и дьявол из преисподней, лишь бы покарал за несправедливости, чинимые Божьим людям, и порядок установил"[7].
В этом эмоциональном контексте Кмита писал: „Pomsti Boze hosudariu hrechopadenije, chto rozumiejet, bo prijdiet czas, koli budiet nadobie Ilii Murawlenina i Solowia Budimirowicza, prijdie czas, koli budiet shizb naszych potreba". То-есть: „Боже, отмети государю гре-хопадение, кто разумеет, ибо придет час, коли будет нужда в Илье Муромце и Соловье Будимировиче; придет час, коли будет надобность в службах наших"[8].
Обстановка неопределенности, усугубленной интригами в господствующих кругах — все это выплеснулось из-под пера Оршанского старосты. Он резко осуждал так называемую „французкую партию" — отсюда и его слова о „грехопадении" государя, взывание к Богу об отмщении за предательство и образное обращение к именам былинных персонажей, в которых он усматривал будущих защитников.
Впрочем, здесь возникает ряд вопросов: защитников каких и от чего? Кмита жаловался в своем письме на несправедливое отношение к себе со стороны верховной власти, из-за небрежения которой он „с голоду сдох на стороже"[9]. Иначе, Кмита как бы ассоциировал себя с былинными персонажами — хранителями границы. Но какой? Ведь Илья Муромец (о Соловье Будимировиче сказать этого нельзя) выступает в эпосе как хранитель Русских (позднее — Московских) рубежей, тогда как Кмита обеспечивал охрану границ Великого княжества Литовского с Московским государством и, следовательно, от него! Не входя в более детальное обсуждение этой самостоятельной темы, замечу, что белорусский исследователь К.П.Кабашников справедливо усматривает в этом отражение каких-то местных изводов былинного эпоса[10], либо, добавим, других фольклорных жанров: в белорусской культурной традиции образы Ильи Муромца и иных былинных персонажей чаще связывались со сказками[11].
Что касается приведенной у В.Т.Пашуто цитаты, то взята она из былины „Об Илье Муромце и паленице удалой", которая была записана в свое время П.Н.Рыбниковым со слов известного сказителя Трофима Рябинина, крестьянина Кижской волости Петрозаводского уезда[12]. Но былина эта не единственная, в которой слова „хоробрая Литва" встречаются. По мнению Б.Н.Путилова, подобное словосочетание является одним из примеров стереотипизированного „формульного выражения"[13]. В свете этого использование соответствующего словосочетания как устойчивой формулы Михаилом Литвином оправдано, хотя из какой именно былины он ее заимствовал, сказать пока трудно.
Ссылаясь на упоминание Кмитой имен Ильи Муромца и Соловья Будимировича, работавший в Литве русский историк И.И.Лаппо ограничился констатацией знакомства Оршанского старосты „по крайней мере, с некоторыми из русских былин, обращавшихся в русских землях Литвы"[14]. Наблюдение справедливое, но нуждающееся в корректировке. Во-первых, ссылка Кмиты на двух былинных персонажей предполагала знание их со стороны адресата: иначе инвектива оказалась бы им не понятой. В свою очередь, во-вторых, едва ли правомерно ограничиваться только „русскими землями Литвы" хотя бы потому, что обращался Кмита к Трокскому каштеляну. Мы не говорим уже о том, что, совершенно независимо от Кмиты и Воловича, знание каких-то былин продемонстрировал Михаил Литвин, творчество которого лежит в русле литовской традиции.
Наконец, допустимо ли переносить реалии XX века на век XVI, безоговорочно разграничивая обе культурные традиции? Они существовали и развивались, зачастую объединяясь и взаимо-действуя в системе духовной жизни общего полиэтнического государдства — Великого княжества Литовского. Это, существенное для адекватного понимания динамики культурного процесса того времени, обстоятельство мне неоднократно приходилось подчеркивать на примере оценки жизни и творчества Франциска Скорины, одного из крупнейших представителей в истории белорусской культуры[15].
Резюмируя сказанное, выделим два главных вывода. С одной стороны, упоминание формульного выражения „хоробрая Литва" Кмитой, а до него — Михаилом Литвином означало, что былинные персонажи были известны не только белорусской традиционной культуре, но и представителям белорусско-литовской / литовско-белорусской образованности. С другой стороны, наиболее раннее документальное подтверждение этого факта следует относить не к 1574 г., как до сих пор считалось, а отодвинуть по крайней мере на четверть века назад. Ибо латинский трактат Михаила Литвина, в котором использована интересующая нас формула, был написан около 1550 г.
В этом смысле территорию Великого княжества Литовского следует рассматривать в качестве одного из ключевых этапов в эволюции былинного жанра, истоки которого восходили к эпохе Киевской Руси, а заключительный аккорд его бытования связался с фольклорной стихией Русского Севера.
Александр С. Мыльников (Санкт-Петербург)
Поистине причудливо заявляют о себе некоторые темы и образы! Как бы затаясь, они дожидаются своего часа, чтобы неожиданно вторгнуться в сферу научных интересов ученого. Порой не единожды, с большим перерывом во времени. Так случилось и со мной. Лет двадцать назад мои берлинские друзья, ныне, увы, покойные, немецкие слависты, супруги Аннелиз и Хельмут Грасхофы издали немецкое переложение для детей былин об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике[1]. Это был талантливый пересказ, сопровождавшийся большим количеством иллюстраций, выпол-ненных художником Зигфридом Линке. Я не мог не откликнуться на выход полезной книги, посвятив этому небольшую рецензию[2].
Пожалуй, тогда мое обращение к персонажу древнерусского цикла было в достаточной мере случайным. Но прошли годы, и Илья Муромец вновь напомнил о себе, но уже вполне обосно-ванно. В 1997 г., при моем очередном приезде в столь любимый Вильнюс, Эдвардас Гудавичюс обратил мое внимание на приведенную московским историком В.Т.Пашуто цитату из какой то былины, где Илья Муромец говорит:
„Жил я в хороброй Литвы
По три года поры — времени,
Выхаживал дани-выходы от князя Владимира"[3].
Э. Гудавичюс сопоставил эту цитату с одним местом из третьего фрагмента латинского трактата Михаила Литвина, где говорилось, что „родоначальники наши" были людьми добронравными и трезвыми, стяжав себе славу на военном поприще. Поэтому, подчеркивалось, „иноземцы звали их Chorobra Litva, то есть отважная Литуания"[4]. По мнению моего собеседника, это походило на формулу из былины.
Наблюдение это не могло не заинтересовать по ряду причин, в том числе и потому, что имеет прямое отношение к мало изученной проблематике межэтнических народных контактов, входящих в круг моих научных интересов[5]. Дело в том, что, как это не покажется парадоксальным, впервые имя Ильи Муромца, героя древнерусских былин, письменно зафиксировано за пределами Руси. Это произошло еще в XIII в. — в немецкой поэме „Ортниг" и в норвежской саге о Тидреке. Первое же в восточно-славянской среде упоминание о былинных персонажах Илье Муромце и Соловье Будимировиче, как считается, относится к 1574 г.[6] Оно содержится в письме Оршанского старосты Филона Кмиты, которое он направил в августе того года своему знакомому, Трокскому каштеляну Евстафию Воловичу.
Письмо пришлось на время очередного польского бескоро-левья: вскоре после тайного отъезда в Париж новоизбранного королем французкого принца Генриха Валуа, получившего 30 мая известие о кончине его брата и взошедшего на трон Франции под именем Генриха III, и до избрания королем Польши в 1576 г. трансильванского князя Стефана Батория.
Таким образом, письмо Филона Кмиты падает на середину затянувшегося безвластия: один король пренебрег оказанным ему сеймом доверием и исчез, до избрания нового короля оставалось почти два года.
Понятно, почему Кмита рассуждал о возможных кандидатурах на польский королевский престол, в числе которых, как известно, назывался и Федор, старший сын Ивана Грозного. Со всех сторон, писал Кмита из Орши, слышно: „Пусть государем будет не только московский, но хоть и дьявол из преисподней, лишь бы покарал за несправедливости, чинимые Божьим людям, и порядок установил"[7].
В этом эмоциональном контексте Кмита писал: „Pomsti Boze hosudariu hrechopadenije, chto rozumiejet, bo prijdiet czas, koli budiet nadobie Ilii Murawlenina i Solowia Budimirowicza, prijdie czas, koli budiet shizb naszych potreba". То-есть: „Боже, отмети государю гре-хопадение, кто разумеет, ибо придет час, коли будет нужда в Илье Муромце и Соловье Будимировиче; придет час, коли будет надобность в службах наших"[8].
Обстановка неопределенности, усугубленной интригами в господствующих кругах — все это выплеснулось из-под пера Оршанского старосты. Он резко осуждал так называемую „французкую партию" — отсюда и его слова о „грехопадении" государя, взывание к Богу об отмщении за предательство и образное обращение к именам былинных персонажей, в которых он усматривал будущих защитников.
Впрочем, здесь возникает ряд вопросов: защитников каких и от чего? Кмита жаловался в своем письме на несправедливое отношение к себе со стороны верховной власти, из-за небрежения которой он „с голоду сдох на стороже"[9]. Иначе, Кмита как бы ассоциировал себя с былинными персонажами — хранителями границы. Но какой? Ведь Илья Муромец (о Соловье Будимировиче сказать этого нельзя) выступает в эпосе как хранитель Русских (позднее — Московских) рубежей, тогда как Кмита обеспечивал охрану границ Великого княжества Литовского с Московским государством и, следовательно, от него! Не входя в более детальное обсуждение этой самостоятельной темы, замечу, что белорусский исследователь К.П.Кабашников справедливо усматривает в этом отражение каких-то местных изводов былинного эпоса[10], либо, добавим, других фольклорных жанров: в белорусской культурной традиции образы Ильи Муромца и иных былинных персонажей чаще связывались со сказками[11].
Что касается приведенной у В.Т.Пашуто цитаты, то взята она из былины „Об Илье Муромце и паленице удалой", которая была записана в свое время П.Н.Рыбниковым со слов известного сказителя Трофима Рябинина, крестьянина Кижской волости Петрозаводского уезда[12]. Но былина эта не единственная, в которой слова „хоробрая Литва" встречаются. По мнению Б.Н.Путилова, подобное словосочетание является одним из примеров стереотипизированного „формульного выражения"[13]. В свете этого использование соответствующего словосочетания как устойчивой формулы Михаилом Литвином оправдано, хотя из какой именно былины он ее заимствовал, сказать пока трудно.
Ссылаясь на упоминание Кмитой имен Ильи Муромца и Соловья Будимировича, работавший в Литве русский историк И.И.Лаппо ограничился констатацией знакомства Оршанского старосты „по крайней мере, с некоторыми из русских былин, обращавшихся в русских землях Литвы"[14]. Наблюдение справедливое, но нуждающееся в корректировке. Во-первых, ссылка Кмиты на двух былинных персонажей предполагала знание их со стороны адресата: иначе инвектива оказалась бы им не понятой. В свою очередь, во-вторых, едва ли правомерно ограничиваться только „русскими землями Литвы" хотя бы потому, что обращался Кмита к Трокскому каштеляну. Мы не говорим уже о том, что, совершенно независимо от Кмиты и Воловича, знание каких-то былин продемонстрировал Михаил Литвин, творчество которого лежит в русле литовской традиции.
Наконец, допустимо ли переносить реалии XX века на век XVI, безоговорочно разграничивая обе культурные традиции? Они существовали и развивались, зачастую объединяясь и взаимо-действуя в системе духовной жизни общего полиэтнического государдства — Великого княжества Литовского. Это, существенное для адекватного понимания динамики культурного процесса того времени, обстоятельство мне неоднократно приходилось подчеркивать на примере оценки жизни и творчества Франциска Скорины, одного из крупнейших представителей в истории белорусской культуры[15].
Резюмируя сказанное, выделим два главных вывода. С одной стороны, упоминание формульного выражения „хоробрая Литва" Кмитой, а до него — Михаилом Литвином означало, что былинные персонажи были известны не только белорусской традиционной культуре, но и представителям белорусско-литовской / литовско-белорусской образованности. С другой стороны, наиболее раннее документальное подтверждение этого факта следует относить не к 1574 г., как до сих пор считалось, а отодвинуть по крайней мере на четверть века назад. Ибо латинский трактат Михаила Литвина, в котором использована интересующая нас формула, был написан около 1550 г.
В этом смысле территорию Великого княжества Литовского следует рассматривать в качестве одного из ключевых этапов в эволюции былинного жанра, истоки которого восходили к эпохе Киевской Руси, а заключительный аккорд его бытования связался с фольклорной стихией Русского Севера.