Простите за возможные повторения - не могу прочесть тред целиком, слетает.
По мне, так не случись у него горячки, был бы он правителем просто блистательным. Касательно того, притворялся или нет - как заметил один мой знакомый, "я вот человек добрый, но Гемеллу по смерти Тиберия не дал бы прожить и недели". Я бы, надеюсь, ему бы жить дал, но уж точно почитал бы это большой принципиальностью со своей стороны. Гемелл был для Гая одним фактом своего существования смертельной угрозой, а для Рима - тем же самым одним фактом своего существования был угрозой усобицы и смуты, что тоже несладко. Если бы Гемелл скончался еще до прибытия Гая в Рим - то в Риме только вздохнули бы с облегчением, как вздохнули с облегчением реально, когда его наконец уничтожили; Филон очень капитально и красноречиво описал положительную реакцию народа на это мероприятие.
Между тем Калигула его и пальцем не трогал аккурат до болезни.
Далее - ни один из авторов, считающих, что Калигула и до болезни был злодеем, не приводит ни единого примера каких-либо его злодеяний ни на Капри, ни в первые полгода правления. Все такие примеры - только плсле болезни. Между тем, имейся что-нибудь подобное, уж точно бы раскопали и привкели - мол, "еще в юности он..."
Причем это "еще в юности он ославил себя такими-то скверными делами" - эта рубрика у авторов действительно имелась и заполнялась ими по мере возможности - только при этом никаких действительно злых деяний они туда внести не смогли. Только то, что шатался по кабакам да ходил смотреть на пытки (отнюдь не им приказанные) для выработки невозмутимости.
Между тем человек с такими замашками и модусом операнди, какие проявлял Гай после болезни, уж никак не обошелся бы без аналогичных игр ДО. Как бы ни притворялся. Иван Василич до _своей_ болезни держал себя частично в рамках, но с людишками все равно подзверовывал по мелочам еще с юности
Я-то сам (позволю себе автоцитату) отношусь к числу тех довольно многих (если считать с древними) людей (кстати, последняя отечественная биография Калигулы написана примерно с тех же позиций), которые считают, что Калигула пришел к власти, будучи человеком высокого кодекса чести, включавшего великодушие и справедливость в превеликой степени; кодекс этот он выработал сам, своим умом и трудом, в чрезвычайно тяжелой и гнусной - а также смертельно опасной для него обстановке, которая учила прямо противоположным вещам. Эмоциональный склад у такого человека неизбежно оказывался достаточно ожесточенным, с соответствующей модификацией веселости, когда человек видит в жизни без прикрас победоносную несправедливость и абсурд - и вот насмешкой по поводу всего, что с ними связано, демонстрирует, что убить его они могут, а покорить - нет (таковы, кстати, немецкие, русские и еврейские издевательские прибаутки, когда люди демонстрируют насмешку по поводу собственных бедствий). Вспоминается, конечно, покойный Свиридов: "Вежлив и сдержан до той степени, когда это начинает казаться изощренным хамством. Внутренние монологи пронизаны спокойным и несколько свирепым юмором". Паренек, который год за годом проводит, как в камере смертников, в руках человека, истребившего его семью, причем понимает, что должен быть холодно мудрым по-змеиному, чтобы выжить, и ходит по этой причине смотреть на предписанные тем человеком пытки, дабы выработать в себе необходимую "невозмутимость" - явление весьма незаурядное, и чувство юмора при этом вырабатывается сугубо экзистенциалистское, так что Камю не случайно выбрал персонажа.
Однако тяжелая мозговая горячка, которую Калигула пережил еще до истечения первого года пребывания у власти, выжгла значительную часть его зрелой личности вместе с означенным выше кодексом чести, то есть убила в Калигуле "программу" - зато полностью развязала все
стороны его "железа", с великой ожесточенностью, свободой и презрением к обычному облико сочиополитико эт идеолоджико своих современников. И тем самым фирменным чувством юмора. В отсутсвие сгоревшего в лихорадке хозяина все это реализовалось в тех самых формах, в которых только и могло реализоваться в сочетании с абсолютной властью. Легкость нрава и солдатское (теперь разбойничье) добродушие - как и готовность не судить людей строго - Калигула сохранил тоже в полной мере, но только людям от этого было мало проку, коль скоро он теперь готов был весело сживать их со свету пачками и без того, чтобы судить их строго или вообще хоть как-нибудь судить.
Другие считают, что Калигула всегда и был таким, какими проявлял себя после болезни, просто до болезни притворялся, а потом перестал. Полный наблюдаемый извне перелом во всяком случае признают все - ибо до болезни поступки Калигулы лежали сплошь в диапазоне от просто неплохих до исключительно доблестных и великодушных, с явным перевесом последних; и любовь, которую в нем питали и в Риме, и в провинциях, была, по общему признанию, беспримерной, первой в своем роде за всю историю Рима.
О фирменном же юморе и легкости нрава говорит множество историй - собственно, ими-то Калигула и запомнился современникам в наибольшей степени, так как остальные убийцы убивали без шуточек, прибауточек и панибратства с народом и с самими убиваемыми, - а он зачастую именно так. К тому же эти шуточки были обычно исполнены глубокого экзистенциалистского смысла, того самого признания факта победоносности гибели и разом насмешки над ней - что вообще римскому духу было совершенно незнакомо. Вот только насмешка была его собственная, Калигулы, а гибель была чужая, им же и предписанная.
Однажды на Латинской дороге Гай встретил колонну осужденных, один из них попросил у него смерти. "А ты разве живой"? - ответил Калигула.