Коронавирус
- Автор темы Кныш
- Дата начала
Какое там превышение скорости? Только ловля ковидных водил озолотит бюджет:
https://www.kommersant.ru/doc/4530934?from=main_1
https://www.kommersant.ru/doc/4530934?from=main_1
Антон Короленков
Проконсул
Всё-таки в России, даже несмотря на то, что
Хотя свиньи, конечно. Зато чиновников всё больше становится.
Предполагают разработчиков российской вакцины на нобелевскую премию выдвинуть (не выяснив даже, эффективна ли) но тут же сообщается: «Бывший заведующий лабораторией центра «Вектор» вирусолог Александр Чепурнов в беседе с URA.RU рассказал, что иммунитет к коронавирусной инфекции может сохраняться до шести месяцев». The curtain falls. Впрочем, через год, глядишь, на подольше сделают.
Держитесь!
Поправляйтесь!
b-graf
Принцепс сената
Ковид как болезнь с медицинской точки зрения
https://experiment8or.livejournal.com/380015.html
https://experiment8or.livejournal.com/380015.html
Ноджемет
Фараон
Поправляйтесь скорее! У нас товарищ на работе тоже с пневмонией в апреле болел. Потом несколько недель слабость была, впрочем она и при обычной пневмонии есть. А сейчас- как будто не было ничего.
Социолог РАНХиГС Дмитрий Рогозин: «COVID-19 отобрал у нас будущее»
00:00, 17.10.2020 4 Сюжет: Все о коронавирусе / COVID-19
Жизненный уклад россиян изменился безальтернативно, одномоментно и примерно во всем
Социолог РАНХиГС Дмитрий Рогозин: «COVID-19 отобрал у нас будущее»
Фото: Ринат Назметдинов
«Когда мы задавались вопросом, есть ли социальные группы, которые если не выиграли от пандемии, то мобилизовались благодаря ей, мы поняли, что их две — это чиновники и военные. Это те группы, которые не работали, а служили, то есть выполняли приказы или распоряжения. А вот врачи в данном случае попали в ловушку. Они мобилизовались, но на них легла вся ответственность непропорционально тем действиям, на которые они способны. Сейчас врачи не понимают, как лечить COVID-19, но де-факто на них смотрят как на тех, кто понимает, но просто уклоняется», — рассуждает сотрудник Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС Дмитрий Рогозин. Известный социолог рассказал в интервью «Реальному времени» о долгоиграющих последствиях режима самоизоляции, социальном дистанцировании как «геноциде в миниатюре» и проблеме безопасного жилья, с которой столкнулась львиная доля россиян.
«У нас реально изменился жизненный уклад — причем одномоментно»
— Дмитрий, какие сущностные изменения вы, как социолог, наблюдаете в России в связи с пандемией COVID-19?
— Самое главное изменение, из которого вытекают все остальные, связано с изоляцией. За этим стоит то, что называется «ушла эпоха». То есть у нас реально изменился жизненный уклад, причем одномоментно, безальтернативно и, что еще более любопытно, — административно. То есть он изменился без личного выбора, без участия человека. И вот отсюда идут очень многие последствия, уже менее очевидные. Причем независимо от того, верите вы в коронавирус или нет, соблюдаете ли вы предписания или нет, испытываете страх перед будущим или нет, — все это не имеет никакого значения. Потому что изменения произошли не на личностном уровне. Мы наблюдаем тектонические социальные изменения.
— В чем они выражаются?
— Тут можно оттолкнуться от социально-демографических характеристик. Возьмем людей среднего возраста — это экономически активное население. У них разрушился временной ритм. Как бы мы ни кивали на фрилансеров и самозанятых, все равно раньше у нас было время работы и время дома, семьи. Сейчас пандемия это время стерла. Твое время работы наложилось на время отдыха и в принципе ничем от него не отличается.
Это же с очевидностью отразилось и на пространстве.
С одной стороны, можно говорить: «Подумаешь — работать из дома. В этом даже есть свои преимущества — ехать никуда не надо, комфортная среда». Но это не так. Потому что мы жили в индустриальную эпоху, где есть дом — место, где ты спишь, любишь, воспитываешь детей, и есть рабочее место, которое тебе необходимо не только для заработка, но и для переключения, некоторого социального движения.
Не случайно многие, говоря о гендерном неравенстве, рассуждали, что женщина зачастую лишена этого переключения, особенно когда находится в декретном отпуске, и отсюда испытывает большой стресс. А сейчас это увидели и мужчины. Было так, что если папа пришел с работы, папе надо отдохнуть, мужчины всегда были очень привилегированным классом. А сейчас, когда работать стали дома, у мужчин открылись глаза, что домашний труд даже сложнее именно потому, что он непрерывный. Пришло понимание такого термина, как вторая занятость у женщин. И мужчина среднего возраста стал испытывать колоссальный стресс, так что пандемия по нему прошлась ой-ой-ой как — все переустроилось. Это если взять такой ядерный типаж экономически активного населения.
Фото: Ринат Назметдинов
Возьмем людей среднего возраста — это экономически активное население. У них разрушился временной ритм.
«Пожилой человек стал не только социально, но и физически отрезан от своей семьи»
— А как пандемия изменила жизнь пожилых людей?
— С одной стороны, с точки зрения чиновника и людей, пытающихся заниматься социальной политикой, с пожилыми все более-менее неплохо. За время пандемии у них не упали доходы — государство, в принципе, выполняет свои социальные обязательства. Если и упали, то только из-за инфляции.
Второе с точки зрения чиновников — пожилые и так никуда не двигались. Действительно, мы фиксируем, что это маломобильные группы. Когда мы с ними разговариваем о выходе на улицу, они говорят: «Да ну, мне это не надо, я лучше дома посижу». А если речь идет о поездках за пределы своего города, то обычно пожилые кивают на то, что это «для молодых».
В общем, с точки зрения чиновника пожилой человек практически ничего не потерял. Но это только с точки зрения чиновника. На самом же деле самая большая болезнь, сопутствующая старению человека, не физическая — это одиночество. Различные ограничения создали ситуацию, что пожилой человек стал не только социально, но и физически отрезан от своей семьи. А семья, в широком смысле слова, — это единственное, что создает смысл существования пожилого человека. У некоторых пожилых людей семьей становятся соседи или сиделка. И изоляция все это отрезала.
Кроме того, для пожилых важна подвижность. Этот фактор критичен еще и потому, что если мы молоды, у нас сам организм требует движения. А если тебе за 75 лет, то тебе не хочется двигаться, организм блокирует движение, ищет оптимальных состояний покоя. Поэтому движение у пожилых сознательное, оно строится на том, что это надо делать. И это действительно правильно, потому что как только ты перестаешь двигаться в доступном тебе темпе, ты очень быстро перестаешь жить. Именно поэтому так быстро умирают люди, которые ломают шейку бедра и т. п.
И ситуация, когда легитимировалась неподвижность, в Москве же это безумные, варварские меры — заблокировать проездные у пожилых старше 65 лет, а потом вылавливать их в театрах… Как только подобные нечеловечные приемы начинают работать под видом поддержки, они убивают человека. Люди начинают умирать от сопутствующих причин. Очень часто пожилые люди страдают не от ковида, а от мер, принимаемых в защиту их от этого заболевания.
Во всем этом негативе важно отметить, что, несмотря на то, что я сейчас поругал мэра Москвы, эту всю московскую дурь, это один из немногих случаев, когда Россия практически ничем не отличается от остального мира. То есть дурь чиновников продвигается практически везде, просто в разной степени продвинутости. От этого страдают даже чрезвычайно развитые в демократическом развитии страны. Возьмем всю Западную Европу — там тот же кошмар, те же самые проблемы.
Это связано с колоссальным страхом чиновника, когда он видит, что нация подвергается серьезной опасности. И этот страх приводит к совершенно непотребному отношению к людям. Фактически то, что у нас называют социальным дистанцированием, то, как это реализуется, например, в первую волну в Москве в правилах поподъездного выхода на улицу, в запрете прогулок и т. д. — это такой геноцид в миниатюре, причем направленный на все группы населения.
Фото: Максим Платонов
Различные ограничения создали ситуацию, что пожилой человек стал не только социально, но и физически отрезан от своей семьи. А семья, в широком смысле слова, — это единственное, что создает смысл существования пожилого человека
«Дистант — катастрофа, если речь идет о школьном образовании»
— А что с детьми?
— Дети у нас были наиболее организованы во времени и пространстве. Это детсады, школы, кружки, постоянное перемещение, физическая активность. Большинство родителей все-таки выпихивают детей куда-то. Так что все это присутствовало. А во время дистанта это постоянное пребывание дома, необходимость мобилизоваться и слушать то, что слушать и не хочется.
В классе детская непоседливость компенсировалась разговорами за партой, баловством на переменах, общением со сверстниками, а дома ничего никто не компенсирует. То есть на детей это психологически сильно повлияло, и на переустройстве их мироощущения сказалось.
И на семье тоже — родители вдруг увидели своих детей. Если раньше все это скрывалось под флером позиции: «Ребенку надо учиться, а мне — зарабатывать на жизнь», то вдруг оказалось, что многие детей практически и не видели. В школьной беготне они пропадали с радаров, хотя бы на время давали возможность переключиться, подумать о себе. А тут пришло понимание, что с детьми жить интересно, но в постоянном режиме, без возможности смены обстановки, невероятно трудно. Дети не могут подождать, с ними нужно общаться, вникать в их дела, отставляя свои на потом, теряясь и забывая о многом, что ранее составляло немалую часть жизни — начальники, коллеги, друзья и т. д.
— Второй дистант родители переживут?
— Точно переживут, но неизвестно, с какими последствиями. Это действительно катастрофа, если речь идет не о вузовском, а о школьном образовании. При этом хватит даже одного ребенка-школьника, чтобы оценить весь этот ужас. Но здесь нужно понимать, что когда этот ужас наступает, а еще и маячит шанс заразиться, то вся эта совокупность факторов начинает обрушиваться на семью и возникает очень мощный аргумент: лучше не потерять образование совсем, чем отказаться от дистанционного, лучше, чтобы ребенок был хоть во что-то погружен, чем он будет просиживать только в компьютерной игре.
То есть по-хорошему это все ужасно, но когда вы находитесь в окопе, то вши вас не очень беспокоят. А если вы в домашних условиях, на чистых простынях, то, наверное, вши — это ужас ужасный. Вот мы в текущей ситуации, фигурально говоря, попадаем в окоп.
Фото: Алексей Кунилов / oblgazeta.ru
Пришло понимание, что с детьми жить интересно, но в постоянном режиме, без возможности смены обстановки, невероятно трудно
«Нам нужна прививка не только от ковида, но и от новой нормальности»
— А каким, на ваш взгляд, должен был быть механизм действий?
— Когда я все это говорю, я не выступаю противником мер и неким критиканом по отношению к властям. Потому что если меня спросят «А что делать?», я говорю, что не знаю. Это действительно патовая ситуация с этой абсолютно непонятной эпидемией. Надо лишь отдавать себе отчет, что принимаемые меры — ненормальны, бесчеловечны и оправданы лишь одним — военным положением, окопной жизнью. Очень страшна даже не сама ситуация, а привычка к ней. Нетвердые пока, но набирающие силу голоса: «А что такого?», «Это же нормально так жить».
Нам нужна прививка не только от ковида, но и от новой нормальности, которая так притягательна для тех, кто порядок ставит выше свободы и видит в человеке не личность, а часть рабочей силы или населения. Поэтому необходима критика существующего порядка, направленная не на его отмену, а на диагностику происходящего и на фиксацию потери свободы как базовой ценности человека. Одним словом, пока мы живем в негативном контексте, для позитивных решений и действий еще слишком мало информации, понимания происходящего.
Я все говорю про плохое, но это только цветочки плохого. Даже смертность — это цветочки, хотя что может быть важнее человеческой жизни. А самое страшное во всей этой истории — что ковид, кроме свободы, отобрал у нас будущее. Он лишил нас возможности думать в перспективе хотя бы года. Сейчас никто не может сказать, что будет в январе. Очень мало кто берет на себя смелость сказать, что будет в ноябре. А можем ли мы себе представить человеческую жизнь, когда ты не знаешь, что будет через месяц? В общем-то это приравнено к военному времени, и мы действительно практически на поле боя.
— Выявила ли пандемия что-то положительное в жизни общества?
— Когда мы задавались вопросом, есть ли социальные группы, которые если не выиграли от пандемии, то мобилизовались, мы поняли, что их две — это чиновники и военные. Это те группы, которые не работали, а служили — выполняли приказы или распоряжения. Так повелось: то, что иногда с пренебрежением называется «ручной режим» — визитная карточка российской госслужбы. А теперь в пандемию кристаллизовалась миссия, выходящая за пределы привычного документооборота. Это такая мобилизация, которая позволяет создавать внутреннюю культуру, придает смысл не только работе, но и жизни.
И, конечно же, эти группы не потеряли в зарплатах, у них нет риска потери работы, потому что работа только увеличилась, она стала осмысленной, их семьи почувствовали значимость. Способы и приемы организации государственной службы наиболее приспособлены для чрезвычайных, форс-мажорных ситуаций.
Что говорить, ручной режим оправдан только тогда, когда не работают регламенты и записанные на бумаге предписания. Мы живем именно в это время. Государства стало очень много — и это плохо, государство стало более осмысленным — и это хорошо.
Фото: Ринат Назметдинов
Врачи в данном случае попали в ловушку. Они и мобилизовались, но на них легла вся ответственность непропорционально тем действиям, на которые они способны
— А почему в эти группы вы не включаете врачей?
— Это очень любопытно, потому что врачи в данном случае попали в ловушку. Они и мобилизовались, но на них легла вся ответственность непропорционально тем действиям, на которые они способны. Сейчас врачи не понимают как лечить COVID-19, но де-факто на них смотрят как на тех, кто понимает, но просто уклоняется. Им достаются претензии по поводу очередей, отсутствия больничных коек, неправильно выписанных диагнозов. Врачи, как это ни странно, вроде бы прямая группа, которая должна выигрывать в части мобилизации, но они находятся в сложной ситуации. О врачах надо больше писать, многие из них — подвижники, герои нашего времени.
«То жилье, которое мы считаем базовой ценностью, создано не для жизни»
— Какие еще плюсы можно рассматривать как следствие пандемии?
— Пандемия, как и любая катастрофа, не столько обнажает проблемы, сколько позволяет человеку задуматься о своей жизни и увидеть, что вокруг него происходит. Мы всегда живем в коконе текущих забот, это давно сформулировано в книге Экклезиаста: «Все — суета сует». Так вот, пандемия позволила человеку увидеть эту суету, а над суетой поставить важные вопросы: «Где я живу? С кем я живу? Зачем я живу? Что я хочу? Для кого я живу?». Это те вопросы, которые в рамках суетного сознания вообще отдают демагогией. Обычно говорят: «Да что ты болтаешь? Давай делом займись — деньги зарабатывай, семью корми, детей поднимай».
Большинство людей всего мира обнаружили, что то жилье, которое они считали достойным и к которому они стремились, не соответствует требованиям. То есть то жилье, которое мы считаем базовой ценностью, в основном создано не для жизни. Даже если взять жилье наших высших чиновников площадью под 200 квадратных метров, оно все создано, чтобы переночевать, посидеть на кухне или в гостиной и уйти на работу. То есть в нем некомфортно находиться долго.
И тут возникает вопрос: «Можно ли жить в этом жилье, как живут старики, то есть не ходя на работу, в 24-часовом цикле», и ответ на него — нет. Потому что жилье измеряется не квадратными метрами. У него есть гораздо более значимые для человека характеристики, которые мы вообще не замечали.
— Какие, например?
— Первое — это качество воздуха внутри помещения. Оно практически нигде у нас не выполняется, и кондиционирование не помогает и даже усугубляет проблему. Второе — качество воды. Третье — вид из окна. Четвертый фактор — это соседи. Я перечисляю по значимости то, что квартиросъемщики при выборе жилья раньше вообще не рассматривали или рассматривали как вторичные факторы. Обычно при покупке жилья мы смотрим на квадратные метры, транспортную доступность, удаленность от центра.
Качества жилья, о которых я говорю, сейчас вышли на первый план. Это очень позитивно, потому что дается шанс осознать самую базовую потребность человека — безопасное жилье. Фактически если до пандемии мы кричали, что этой потребности лишены только бездомные, то сейчас мы видим, что ее лишены буквально все. Особенно она проваливается у людей в мегаполисах.
Фото: Максим Платонов
Большинство людей всего мира обнаружили, что то жилье, которое они считали достойным и к которому они стремились, не соответствует требованиям. То есть то жилье, которое мы считаем базовой ценностью, в основном создано не для жизни
И вот здесь второй позитивный момент. Мы в России много говорим, что Москва, Санкт-Петербург и, кстати, Казань, стягивают как пылесос все лучшее, разрастаясь, забирая из провинции все лучшие мозги. А сейчас, в пандемию, мы увидели, что подобная градостроительная политика — это путь в никуда, и критика ее — не капризы отдельных интеллектуалов, а насущная необходимость, ответственность людей, разбирающихся в вопросах урбанизации и градостроительства.
Ковид показал, что крупные мегаполисы, и чем они крупнее, тем явственнее это проявляется, наименее приспособлены для жизни. Все эти скворечники, задымленность, огромное количество людей — все это не для жизни.
В пандемию выиграли те, у кого были хоть какие-то дачки. У кого можно было хоть куда-то выехать на природу и находиться там в изоляции. Огромнейший фактор — то, что твой дом не заканчивается твоим дверным проемом. Твой дом — это парк, который рядом, река, огород, где ты можешь что-то посадить, поле, где можно погулять. Это все важно для человеческого существования независимо от того, директор ты крупной корпорации или нянечка в детском саду. Это тебе нужно точно так же, потому что ты — человек.
Продолжение следует
Источник : https://realnoevremya.ru/articles/190987-in...JeA6aK0seagLhUY
00:00, 17.10.2020 4 Сюжет: Все о коронавирусе / COVID-19
Жизненный уклад россиян изменился безальтернативно, одномоментно и примерно во всем
Социолог РАНХиГС Дмитрий Рогозин: «COVID-19 отобрал у нас будущее»
Фото: Ринат Назметдинов
«Когда мы задавались вопросом, есть ли социальные группы, которые если не выиграли от пандемии, то мобилизовались благодаря ей, мы поняли, что их две — это чиновники и военные. Это те группы, которые не работали, а служили, то есть выполняли приказы или распоряжения. А вот врачи в данном случае попали в ловушку. Они мобилизовались, но на них легла вся ответственность непропорционально тем действиям, на которые они способны. Сейчас врачи не понимают, как лечить COVID-19, но де-факто на них смотрят как на тех, кто понимает, но просто уклоняется», — рассуждает сотрудник Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС Дмитрий Рогозин. Известный социолог рассказал в интервью «Реальному времени» о долгоиграющих последствиях режима самоизоляции, социальном дистанцировании как «геноциде в миниатюре» и проблеме безопасного жилья, с которой столкнулась львиная доля россиян.
«У нас реально изменился жизненный уклад — причем одномоментно»
— Дмитрий, какие сущностные изменения вы, как социолог, наблюдаете в России в связи с пандемией COVID-19?
— Самое главное изменение, из которого вытекают все остальные, связано с изоляцией. За этим стоит то, что называется «ушла эпоха». То есть у нас реально изменился жизненный уклад, причем одномоментно, безальтернативно и, что еще более любопытно, — административно. То есть он изменился без личного выбора, без участия человека. И вот отсюда идут очень многие последствия, уже менее очевидные. Причем независимо от того, верите вы в коронавирус или нет, соблюдаете ли вы предписания или нет, испытываете страх перед будущим или нет, — все это не имеет никакого значения. Потому что изменения произошли не на личностном уровне. Мы наблюдаем тектонические социальные изменения.
— В чем они выражаются?
— Тут можно оттолкнуться от социально-демографических характеристик. Возьмем людей среднего возраста — это экономически активное население. У них разрушился временной ритм. Как бы мы ни кивали на фрилансеров и самозанятых, все равно раньше у нас было время работы и время дома, семьи. Сейчас пандемия это время стерла. Твое время работы наложилось на время отдыха и в принципе ничем от него не отличается.
Это же с очевидностью отразилось и на пространстве.
С одной стороны, можно говорить: «Подумаешь — работать из дома. В этом даже есть свои преимущества — ехать никуда не надо, комфортная среда». Но это не так. Потому что мы жили в индустриальную эпоху, где есть дом — место, где ты спишь, любишь, воспитываешь детей, и есть рабочее место, которое тебе необходимо не только для заработка, но и для переключения, некоторого социального движения.
Не случайно многие, говоря о гендерном неравенстве, рассуждали, что женщина зачастую лишена этого переключения, особенно когда находится в декретном отпуске, и отсюда испытывает большой стресс. А сейчас это увидели и мужчины. Было так, что если папа пришел с работы, папе надо отдохнуть, мужчины всегда были очень привилегированным классом. А сейчас, когда работать стали дома, у мужчин открылись глаза, что домашний труд даже сложнее именно потому, что он непрерывный. Пришло понимание такого термина, как вторая занятость у женщин. И мужчина среднего возраста стал испытывать колоссальный стресс, так что пандемия по нему прошлась ой-ой-ой как — все переустроилось. Это если взять такой ядерный типаж экономически активного населения.
Фото: Ринат Назметдинов
Возьмем людей среднего возраста — это экономически активное население. У них разрушился временной ритм.
«Пожилой человек стал не только социально, но и физически отрезан от своей семьи»
— А как пандемия изменила жизнь пожилых людей?
— С одной стороны, с точки зрения чиновника и людей, пытающихся заниматься социальной политикой, с пожилыми все более-менее неплохо. За время пандемии у них не упали доходы — государство, в принципе, выполняет свои социальные обязательства. Если и упали, то только из-за инфляции.
Второе с точки зрения чиновников — пожилые и так никуда не двигались. Действительно, мы фиксируем, что это маломобильные группы. Когда мы с ними разговариваем о выходе на улицу, они говорят: «Да ну, мне это не надо, я лучше дома посижу». А если речь идет о поездках за пределы своего города, то обычно пожилые кивают на то, что это «для молодых».
В общем, с точки зрения чиновника пожилой человек практически ничего не потерял. Но это только с точки зрения чиновника. На самом же деле самая большая болезнь, сопутствующая старению человека, не физическая — это одиночество. Различные ограничения создали ситуацию, что пожилой человек стал не только социально, но и физически отрезан от своей семьи. А семья, в широком смысле слова, — это единственное, что создает смысл существования пожилого человека. У некоторых пожилых людей семьей становятся соседи или сиделка. И изоляция все это отрезала.
Кроме того, для пожилых важна подвижность. Этот фактор критичен еще и потому, что если мы молоды, у нас сам организм требует движения. А если тебе за 75 лет, то тебе не хочется двигаться, организм блокирует движение, ищет оптимальных состояний покоя. Поэтому движение у пожилых сознательное, оно строится на том, что это надо делать. И это действительно правильно, потому что как только ты перестаешь двигаться в доступном тебе темпе, ты очень быстро перестаешь жить. Именно поэтому так быстро умирают люди, которые ломают шейку бедра и т. п.
И ситуация, когда легитимировалась неподвижность, в Москве же это безумные, варварские меры — заблокировать проездные у пожилых старше 65 лет, а потом вылавливать их в театрах… Как только подобные нечеловечные приемы начинают работать под видом поддержки, они убивают человека. Люди начинают умирать от сопутствующих причин. Очень часто пожилые люди страдают не от ковида, а от мер, принимаемых в защиту их от этого заболевания.
Во всем этом негативе важно отметить, что, несмотря на то, что я сейчас поругал мэра Москвы, эту всю московскую дурь, это один из немногих случаев, когда Россия практически ничем не отличается от остального мира. То есть дурь чиновников продвигается практически везде, просто в разной степени продвинутости. От этого страдают даже чрезвычайно развитые в демократическом развитии страны. Возьмем всю Западную Европу — там тот же кошмар, те же самые проблемы.
Это связано с колоссальным страхом чиновника, когда он видит, что нация подвергается серьезной опасности. И этот страх приводит к совершенно непотребному отношению к людям. Фактически то, что у нас называют социальным дистанцированием, то, как это реализуется, например, в первую волну в Москве в правилах поподъездного выхода на улицу, в запрете прогулок и т. д. — это такой геноцид в миниатюре, причем направленный на все группы населения.
Фото: Максим Платонов
Различные ограничения создали ситуацию, что пожилой человек стал не только социально, но и физически отрезан от своей семьи. А семья, в широком смысле слова, — это единственное, что создает смысл существования пожилого человека
«Дистант — катастрофа, если речь идет о школьном образовании»
— А что с детьми?
— Дети у нас были наиболее организованы во времени и пространстве. Это детсады, школы, кружки, постоянное перемещение, физическая активность. Большинство родителей все-таки выпихивают детей куда-то. Так что все это присутствовало. А во время дистанта это постоянное пребывание дома, необходимость мобилизоваться и слушать то, что слушать и не хочется.
В классе детская непоседливость компенсировалась разговорами за партой, баловством на переменах, общением со сверстниками, а дома ничего никто не компенсирует. То есть на детей это психологически сильно повлияло, и на переустройстве их мироощущения сказалось.
И на семье тоже — родители вдруг увидели своих детей. Если раньше все это скрывалось под флером позиции: «Ребенку надо учиться, а мне — зарабатывать на жизнь», то вдруг оказалось, что многие детей практически и не видели. В школьной беготне они пропадали с радаров, хотя бы на время давали возможность переключиться, подумать о себе. А тут пришло понимание, что с детьми жить интересно, но в постоянном режиме, без возможности смены обстановки, невероятно трудно. Дети не могут подождать, с ними нужно общаться, вникать в их дела, отставляя свои на потом, теряясь и забывая о многом, что ранее составляло немалую часть жизни — начальники, коллеги, друзья и т. д.
— Второй дистант родители переживут?
— Точно переживут, но неизвестно, с какими последствиями. Это действительно катастрофа, если речь идет не о вузовском, а о школьном образовании. При этом хватит даже одного ребенка-школьника, чтобы оценить весь этот ужас. Но здесь нужно понимать, что когда этот ужас наступает, а еще и маячит шанс заразиться, то вся эта совокупность факторов начинает обрушиваться на семью и возникает очень мощный аргумент: лучше не потерять образование совсем, чем отказаться от дистанционного, лучше, чтобы ребенок был хоть во что-то погружен, чем он будет просиживать только в компьютерной игре.
То есть по-хорошему это все ужасно, но когда вы находитесь в окопе, то вши вас не очень беспокоят. А если вы в домашних условиях, на чистых простынях, то, наверное, вши — это ужас ужасный. Вот мы в текущей ситуации, фигурально говоря, попадаем в окоп.
Фото: Алексей Кунилов / oblgazeta.ru
Пришло понимание, что с детьми жить интересно, но в постоянном режиме, без возможности смены обстановки, невероятно трудно
«Нам нужна прививка не только от ковида, но и от новой нормальности»
— А каким, на ваш взгляд, должен был быть механизм действий?
— Когда я все это говорю, я не выступаю противником мер и неким критиканом по отношению к властям. Потому что если меня спросят «А что делать?», я говорю, что не знаю. Это действительно патовая ситуация с этой абсолютно непонятной эпидемией. Надо лишь отдавать себе отчет, что принимаемые меры — ненормальны, бесчеловечны и оправданы лишь одним — военным положением, окопной жизнью. Очень страшна даже не сама ситуация, а привычка к ней. Нетвердые пока, но набирающие силу голоса: «А что такого?», «Это же нормально так жить».
Нам нужна прививка не только от ковида, но и от новой нормальности, которая так притягательна для тех, кто порядок ставит выше свободы и видит в человеке не личность, а часть рабочей силы или населения. Поэтому необходима критика существующего порядка, направленная не на его отмену, а на диагностику происходящего и на фиксацию потери свободы как базовой ценности человека. Одним словом, пока мы живем в негативном контексте, для позитивных решений и действий еще слишком мало информации, понимания происходящего.
Я все говорю про плохое, но это только цветочки плохого. Даже смертность — это цветочки, хотя что может быть важнее человеческой жизни. А самое страшное во всей этой истории — что ковид, кроме свободы, отобрал у нас будущее. Он лишил нас возможности думать в перспективе хотя бы года. Сейчас никто не может сказать, что будет в январе. Очень мало кто берет на себя смелость сказать, что будет в ноябре. А можем ли мы себе представить человеческую жизнь, когда ты не знаешь, что будет через месяц? В общем-то это приравнено к военному времени, и мы действительно практически на поле боя.
— Выявила ли пандемия что-то положительное в жизни общества?
— Когда мы задавались вопросом, есть ли социальные группы, которые если не выиграли от пандемии, то мобилизовались, мы поняли, что их две — это чиновники и военные. Это те группы, которые не работали, а служили — выполняли приказы или распоряжения. Так повелось: то, что иногда с пренебрежением называется «ручной режим» — визитная карточка российской госслужбы. А теперь в пандемию кристаллизовалась миссия, выходящая за пределы привычного документооборота. Это такая мобилизация, которая позволяет создавать внутреннюю культуру, придает смысл не только работе, но и жизни.
И, конечно же, эти группы не потеряли в зарплатах, у них нет риска потери работы, потому что работа только увеличилась, она стала осмысленной, их семьи почувствовали значимость. Способы и приемы организации государственной службы наиболее приспособлены для чрезвычайных, форс-мажорных ситуаций.
Что говорить, ручной режим оправдан только тогда, когда не работают регламенты и записанные на бумаге предписания. Мы живем именно в это время. Государства стало очень много — и это плохо, государство стало более осмысленным — и это хорошо.
Фото: Ринат Назметдинов
Врачи в данном случае попали в ловушку. Они и мобилизовались, но на них легла вся ответственность непропорционально тем действиям, на которые они способны
— А почему в эти группы вы не включаете врачей?
— Это очень любопытно, потому что врачи в данном случае попали в ловушку. Они и мобилизовались, но на них легла вся ответственность непропорционально тем действиям, на которые они способны. Сейчас врачи не понимают как лечить COVID-19, но де-факто на них смотрят как на тех, кто понимает, но просто уклоняется. Им достаются претензии по поводу очередей, отсутствия больничных коек, неправильно выписанных диагнозов. Врачи, как это ни странно, вроде бы прямая группа, которая должна выигрывать в части мобилизации, но они находятся в сложной ситуации. О врачах надо больше писать, многие из них — подвижники, герои нашего времени.
«То жилье, которое мы считаем базовой ценностью, создано не для жизни»
— Какие еще плюсы можно рассматривать как следствие пандемии?
— Пандемия, как и любая катастрофа, не столько обнажает проблемы, сколько позволяет человеку задуматься о своей жизни и увидеть, что вокруг него происходит. Мы всегда живем в коконе текущих забот, это давно сформулировано в книге Экклезиаста: «Все — суета сует». Так вот, пандемия позволила человеку увидеть эту суету, а над суетой поставить важные вопросы: «Где я живу? С кем я живу? Зачем я живу? Что я хочу? Для кого я живу?». Это те вопросы, которые в рамках суетного сознания вообще отдают демагогией. Обычно говорят: «Да что ты болтаешь? Давай делом займись — деньги зарабатывай, семью корми, детей поднимай».
Большинство людей всего мира обнаружили, что то жилье, которое они считали достойным и к которому они стремились, не соответствует требованиям. То есть то жилье, которое мы считаем базовой ценностью, в основном создано не для жизни. Даже если взять жилье наших высших чиновников площадью под 200 квадратных метров, оно все создано, чтобы переночевать, посидеть на кухне или в гостиной и уйти на работу. То есть в нем некомфортно находиться долго.
И тут возникает вопрос: «Можно ли жить в этом жилье, как живут старики, то есть не ходя на работу, в 24-часовом цикле», и ответ на него — нет. Потому что жилье измеряется не квадратными метрами. У него есть гораздо более значимые для человека характеристики, которые мы вообще не замечали.
— Какие, например?
— Первое — это качество воздуха внутри помещения. Оно практически нигде у нас не выполняется, и кондиционирование не помогает и даже усугубляет проблему. Второе — качество воды. Третье — вид из окна. Четвертый фактор — это соседи. Я перечисляю по значимости то, что квартиросъемщики при выборе жилья раньше вообще не рассматривали или рассматривали как вторичные факторы. Обычно при покупке жилья мы смотрим на квадратные метры, транспортную доступность, удаленность от центра.
Качества жилья, о которых я говорю, сейчас вышли на первый план. Это очень позитивно, потому что дается шанс осознать самую базовую потребность человека — безопасное жилье. Фактически если до пандемии мы кричали, что этой потребности лишены только бездомные, то сейчас мы видим, что ее лишены буквально все. Особенно она проваливается у людей в мегаполисах.
Фото: Максим Платонов
Большинство людей всего мира обнаружили, что то жилье, которое они считали достойным и к которому они стремились, не соответствует требованиям. То есть то жилье, которое мы считаем базовой ценностью, в основном создано не для жизни
И вот здесь второй позитивный момент. Мы в России много говорим, что Москва, Санкт-Петербург и, кстати, Казань, стягивают как пылесос все лучшее, разрастаясь, забирая из провинции все лучшие мозги. А сейчас, в пандемию, мы увидели, что подобная градостроительная политика — это путь в никуда, и критика ее — не капризы отдельных интеллектуалов, а насущная необходимость, ответственность людей, разбирающихся в вопросах урбанизации и градостроительства.
Ковид показал, что крупные мегаполисы, и чем они крупнее, тем явственнее это проявляется, наименее приспособлены для жизни. Все эти скворечники, задымленность, огромное количество людей — все это не для жизни.
В пандемию выиграли те, у кого были хоть какие-то дачки. У кого можно было хоть куда-то выехать на природу и находиться там в изоляции. Огромнейший фактор — то, что твой дом не заканчивается твоим дверным проемом. Твой дом — это парк, который рядом, река, огород, где ты можешь что-то посадить, поле, где можно погулять. Это все важно для человеческого существования независимо от того, директор ты крупной корпорации или нянечка в детском саду. Это тебе нужно точно так же, потому что ты — человек.
Продолжение следует
Источник : https://realnoevremya.ru/articles/190987-in...JeA6aK0seagLhUY
Ноджемет
Фараон
Автор, похоже, весь карантин провел на даче, потому что в Москве к моменту объявления подъездного выхода на прогулку народ регулярно срывал ограждения на детских площадках, естественно, гулял и в парках, которые с оградой, регулярно делал дырки для прохода. Я в пандемию поняла, что мой район ещё не окончательно опаскудили. То есть глупость ограничительных мер компенсировалась их абсолютным несоблюдением.
Антон Короленков
Проконсул
И довольно лояльным отношением властей (или непосредственных исполнителей) к нарушению ограничений. В иных местах следили весьма строго, особенно где парков нет.
Восприятие данного пункта, наверное, зависит сугубо от конкретного человека. В середине марта нас отправили на удалёнку в приказном порядке, а где-то с середины июня сказали "кто как хочет: кто хочет на удалёнке, кто хочет в офисе". Это касалось и сотрудников и нас, фрилансеров. С середины марта я была в офисе один единственный раз (полетела зарядка для рабочего компа, а купленная на скорую руку универсальная не подошла, пришлось ехать в офис за новой). Встреченный в офисе коллега рассказал мне, что ездит в офис каждый день именно потому что иначе "раньше у нас было время работы и время дома, семьи. Сейчас пандемия это время стерла. Твое время работы наложилось на время отдыха и в принципе ничем от него не отличается" . А вот у меня в объективно точно такой же ситуации по ощущениям всё с точностью до наоборот. Т.е. я вообще не понимаю в чём проблема. Полгода пандемии стали самым расслабленным и гармоничным временем после выхода во взрослую жизнь. С 8:15 и до 16:45 я работаю. Домашние об этом знают и ко мне в это время не обращаются, если я сама не выхожу из комнаты. Если я из комнаты вышла, то значит у меня особого ничего нет и со мной можно поболтать. В 16:45 я выключаю рабочий копм и забываю о работе, ни разу за полгода мне не позвонил клиент после этого времени. Сэкономленное на проезд время можно посвятить своим личным увлечениям.
И это при том, что вообще-то я совсем не уверенна в правильности весенних строгих мер по борьбе с пандемией. Ибо мы сейчас пошли на второй круг осенью, а меры уже повторять не хотят из-за боязни добить экономику.
Антон Короленков
Проконсул
Очень правильное поведение. Но дивлюсь прыти граждан – даже не стали ждать, пока страж порядка отойдет.
S
Sextus Pompey
Guest
Вторая часть интервью социолога Дмитрия Рогозина «Реальному времени»:
Дмитрий Рогозин: «В коронавирусные реалии сработал эффект Матфея: у кого было плохо — стало еще хуже»
По словам эксперта РАНХиГС, даже президент РФ не может со своими рейтингами сравниться с рейтингами интереса людей к пандемии
«Если в апреле, марте, исходя из наших замеров, коронавирусная угроза воспринималась как медийный продукт, то теперь, особенно в крупных мегаполисах, у очень многих людей ближайшие родственники переболели COVID-19, у довольно значительной группы населения среди знакомых уже есть смерти. Поэтому смешки уже прошли. Но карнавал масок при взаимодействии с государством остается», — утверждает во второй части интервью «Реальному времени» социолог Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС, кандидат социологических наук Дмитрий Рогозин. Известный социолог также рассказал о том, кому во время пандемии стало еще хуже, чем было, какие группы населения наиболее боятся инфицирования COVID-19, почему коронавирус подсветил социальное неравенство, а случаи домашнего насилия резко возросли.
«Мобилизация гражданской активности не связана с ковидом»
— Дмитрий Михайлович, можно ли считать, что COVID-19 стал катализатором политизации общества? Считаете ли вы беспрецедентно длительной социальную активность жителей Хабаровска и Белоруссии? Если да, то связано ли это с пандемией?
— На мой взгляд, это параллельные явления. Скорее всего, COVID-19 мобилизовал не гражданскую, а административную активность. И гражданская активность формируется уже как ответ на огромную волну административного иногда произвола, иногда управления. Но этот ответ гражданской активности незначителен. Конечно, если задаваться этим вопросом, нужно смотреть не на Хабаровск, не на Беларусь, а, допустим, как повели себя москвичи, когда им сказали, что на улицу можно выходить по подъездным спискам. Или как себя повели москвичи, когда по организациям пришла разнарядка переслать все свои персональные данные, чтобы можно было отслеживать перемещения. Правда, письмо пришло с формулировкой: «Мы не запрашиваем ваши персональные данные, но, пожалуйста, укажите ваш мобильный телефон, номер вашей машины, социальной карты и проездных билетов. А персональных данных нам не надо». Это, конечно, смешно. Это такое лукавство, которое дает зеленый свет всем мошенникам.
— То есть вы имеете в виду, что москвичи на все это никак не отреагировали?
— Да. Я это веду к тому, что протесты это точно не вызвало. Но я не имею в виду, что это плохо и говорит об отсутствии гражданского самосознания. Потому что в этой ситуации не понятно, как реагировать. Мы до сих пор находимся в огромной зоне неопределенности. У нас разрушены привычные этические координаты того, что хорошо, а что плохо. Мы не можем сказать однозначно, что чиновник, поступающий таким образом, — враг народа, подлежащий суду.
Мобилизация гражданской активности не связана с ковидом. Что-что, а ковид это точно не инициировал.
“Бизнес, который не имел отношения к государству, а это в большей степени тот, который регулировался рыночными механизмами — малый бизнес, торговля, туризм, перевозки, услуги населению, он просто лег, разорился, не выдержал напора
«Присутствия государства в жизни общества стало очень много»
— Как отразилась пандемия в целом на отношении граждан к государству? С одной стороны, была помощь, в том числе финансовая, семьям с детьми, предпринимателям, с другой — люди не верят ни статистике… Как это совместилось?
— Это совместилось прекрасно. Помощь была оказана далеко не всем и специфическим образом. И даже та помощь, которая была оказана, не компенсировала ущерба, который понесли люди, то есть она не была компенсаторной.
Мы всегда, независимо от социального статуса, возраста, пола, уровня образования, на государство смотрели с прищуром. Надо повоевать за внимание государства. Все уже давно привыкли, что справедливости в системе налогообложения нет. У нас всегда с государством были отношения такой игры в кошки-мышки. И в этом смысле ковид ничего нового не внес. Другое дело — присутствия государства в жизни общества стало очень много. Что тревожно — государства стало много во всех областях: и в социальной, и в бизнесе. Бизнес, который не имел отношения к государству, а это в большей степени тот, который регулировался рыночными механизмами — малый бизнес, торговля, туризм, перевозки, услуги населению, он просто лег, разорился, не выдержал напора. Даже субсидии, кредиты и другие меры поступили в целом только крупным операторам, которые имели какое-то лоббирование, привычку и умение оформлять государственные бумаги и так далее. Мы сейчас еще не чувствуем экономический кризис в том объеме, который на нас надвигается, но мы уже стали наблюдателями колоссального перераспределения экономической структуры общества. На первые роли выходит государственный бизнес. То есть государство вошло и сюда, в той или иной форме — и это не обязательно право собственности. У нас в бизнес вторглась не только государственная риторика, но и правила бытования государственного аппарата.
То же самое касается социальной среды, личных отношений. Одна из угроз, которые принесла пандемия, — это интимные межличностные отношения в кругу семьи, с друзьями, близкими, знакомыми. Государство не имеет хорошего аппарата регулирования этой сферы — как какая-нибудь Мизулина выступит, так туши свет, разве что в Comedy Club ее отправлять. Эта зона никак не подсвечена государством, и она проваливается полностью. Проблема отношений между мужчиной и женщиной в широком смысле слова не менее значима, чем проблема жилья, о которой я говорил ранее. Но она не осознается людьми, поскольку для государства проблема интимности — слепое пятно. А поскольку государства стало очень много, это слепое пятно начало распространяться на общество в колоссальных масштабах. Это огромная угроза. Поскольку жизненный мир переопределился очень сильно, в том числе социальные роли даже в традиционной семье, состоящей из мамы, папы, двух детей. Но и в других домохозяйствах тоже все поменялось в плане отношений.
“Одна из угроз, которые принесла пандемия, — это интимные межличностные отношения в кругу семьи, с друзьями, близкими, знакомыми. Государство не имеет хорошего аппарата регулирования этой сферы
«Жена видит мужа целый день дома и думает: «На кой он мне нужен?»
— В чем, прежде всего, это выражается?
— Причина заключается в изоляции. Это примерно по размаху то же самое, как человек, когда он сначала охотился на кого-то, а потом пришел в города, жилье стал строить. Точно так же вдруг переопределилось понятие «свобода». Что такое свобода и насколько мы можем распоряжаться собой, своим телом и своими мечтами? Сейчас это все проблемно. А семья как некоторое социальное взаимодействие так или иначе была построена на определении или переопределении свободы, потому что создавая семью, мы делимся своей свободой. Недаром говорят, что муж и жена — одна сатана, это некое социальное тело, единица.
Когда мы, социологи, изучаем социальную политику, в первую очередь мы изучаем домохозяйства. Актором не является мужик, который зарабатывает деньги, или женщина, а вся семья. Так вот этот актор начал перераспределять свои функции, потому что жена видит мужа целый день дома и думает: «На кой мне этот муж нужен?» А мужик сидит и думает: «Боже мой, как же я живу?» Дети смотрят на родителей и не понимают, чего они от них хотят. И этот скрытый социальный конфликт, который только нарастает, направлен не на то, что люди изменились — вдруг отец или мама другими стали, а изменилось пространство и время нахождения в нем, а, значит, изменилась социальное взаимодействие внутри семьи. Другими словами — переопределяется сама семья.
«У кого было плохо — стало еще хуже»
— В этой связи довольно много обсуждали рост домашнего насилия в условиях изоляции. На ваш взгляд, такие предположения были обоснованы?
— Да, обоснованы. Об этом пишут не только у нас, но и в зарубежных изданиях и даже научных публикациях. В сентябрьской волне научных журналов в статьях, пока без печатных версий, эта тематика четко прослеживается. В этом вопросе, как и во всех других, срабатывает эффект Матфея: у кого было плохо — стало еще хуже. А у кого было ничего — ничего и не изменилось. И бытовое насилие резко увеличилось именно в неблагополучных семьях, в семьях с трудными жизненными ситуациями. За счет все тех же причин.
Пока самоизоляции не было, ситуацию компенсировали государство, социальные службы, другие люди, взаимодействующие с членами неблагополучной семьи. А когда этого не стало, когда люди как змеи в одном клубке сплелись, случаи домашнего насилия колоссально возросли. А поскольку у нас даже по официальной статистике людей, находящихся в трудной жизненной ситуации, по-настоящему много, эффект роста социального насилия не единичен, он заметен на широких социальных группах. Если идет сбой в неблагополучной семье, изменяется ситуация и во дворе, и в подъезде этого дома. Изменения очевидно есть. Но если говорить о них в социальной структуре общества всерьез, нужно выспрашивать эту информацию у органов внутренних дел. К сожалению, эта статистика для нас закрыта. Она бы нам показала фактологически, что происходит. А так мы только предполагаем.
“Понятно, мы все ненавидим Zoom, но на самом деле все эти видеоконференции — революционная вещь, которая ломает одиночество и все остальное. Просто нужно уметь ими пользоваться
— Что социологи говорят о росте случаев суицида в связи с пандемией?
— Социологи ничего не говорят. По-моему, определенный рост все же есть. Но надо смотреть на статистику смертности — она у нас более-менее работает в России.
Не думаю, что этот рост значительный. Даже смертность от ковида не сопоставима со смертностью от ДТП. Понятно, что суицид, особенно детский, а это у нас тоже довольно распространенное явление, — отдельный случай. Это трагедия и не только для семьи, но даже для класса, где учился ребенок, близких, но на уровне больших социальных групп это в принципе незаметно, потому что, слава богу, это не массовое явление, не коллективное лишение жизни, а единичные случаи.
Логически понятно, что текущая ситуация — очень благодатная почва для всяких непотребных действий людьми с неуравновешенной психикой. Поскольку это история про одиночество, невозможность пообщаться с близкими или получить квалифицированную помощь специалиста. Все было бы не так драматично, если бы у нас была хорошо развитая служба дистанционной работы, занятности. Поскольку у нас этого не было, и система создается в спешном порядке, то мы и видим эти проблемы. Я не склонен выстраивать драматизм на том, что пока мы находимся в изоляции, ничего дистанционно нельзя сделать. Здесь проблема не в этом, а в различных средствах коммуникации, освоенности, привычности этих средств связи, включенности их в обыденный мир. Понятно, мы все ненавидим Zoom, но на самом деле все эти видеоконференции — революционная вещь, которая ломает одиночество и все остальное. Просто нужно уметь ими пользоваться и распространять все эти вещи. Поскольку этого нет, среди семей, особенно находящихся в трудной жизненной ситуации, вероятность, что они этим не владеют, на порядки выше, чем у благополучных людей. И это опять тот же самый эффект Матфея. Получается, что кому было плохо — стало еще хуже. Это самая большая трагичность.
Если говорить о каких-то социальных проблемах, а вы педалировали проблему гражданского самосознания, то гораздо более весомая проблема — социального неравенства. Пандемия это подсветила. С одной стороны, она вроде бы эпидемиологически уравняла всех — заболевают и самые богатые люди, и Трамп заболел, хотя казалось бы, кто еще больше защищен, чем президент Америки? Но подсветилась проблема материального неравенства в доступе к услугам, социальному обеспечению, возможности планировать хоть что-то — и этот разрыв становится просто колоссальным. Люди бедные, живущие на пособия, полностью теряют остатки свободы, которые у них были. Эта колоссальная проблема больше заслуживает внимания, чем разговоры о гражданском обществе.
“Люди при всем осознании проблемы начинают игру уклонения от административного давления. В чем это выражено? В карнавале масок
«Вся история с пандемией у нас проходит под эгидой административного давления»
— В первой части интервью вы говорили про страхи чиновников. А в целом общество чего боится больше — инфицирования или изоляции? Общество напрочь отвергает вторую изоляцию или, при определенных условиях, может ее допустить?
— Мы как раз эти вопросы задаем при проведении опросов. В одинаковой степени примерно боязнь инфицирования растет с уровнем образования и экономической защищенности людей. Преподаватели вузов, чиновники, офисный планктон — те люди, которые себе могут позволить дистанционную занятость, у них страх введения мер самоизоляции ниже. А выше по значимости страх, связанный с заболеваемостью. А людям, которые потеряли работу, уже не до пандемии, они могут махнуть на нее рукой.
Страхи у нас очень высокие, осознание серьезности проблем очень высокое, информированность у населения по повестке пандемии очень высокая. У нас уже даже президент не может со своими рейтингами сравниться с рейтингами интереса людей к пандемии. Это самая востребованная тема. Нет другой темы, которая бы интересовала население России еще больше. При всем этом, к сожалению, вся история с пандемией у нас проходит под эгидой административного давления. Поэтому и люди при всем осознании проблемы начинают игру уклонения от административного давления. В чем это выражено? В карнавале масок. В Москве в торговых сетях вам на кассе не пробьют чек, если вы не в маске и перчатках. Но никто вам даже слова не скажет, если вы будете шататься без маски по торговому залу. И здесь возникают смешные моменты. Требуется просто наличие маски. В Москве уже принято подбородочное ношение маски. В перчатках из целлофана тоже никто не ходит, поэтому они лежат у кассы. В этих перчатках ты не можешь расплатиться, например, по PayPass. Такое полное ощущение бессмысленности подобной защиты полностью обесценивает все меры. С одной стороны, есть ощущение угрозы и понимание, что это на самом деле страшное дело, потому что если в апреле, марте, исходя из наших замеров, вся угроза воспринималась как медийный продукт, что это происходит где-то там, а вокруг меня ничего, то теперь, особенно в крупных мегаполисах, у очень многих людей ближайшие родственники переболели, у довольно значительной группы населения уже есть смерти среди знакомых от COVID-19. Поэтому такие смешки уже прошли. С другой стороны, карнавал взаимодействия с государством остается. Любое административное насилие, принуждение вызывает у наших граждан желание уклониться, переиграть, посмеяться над бездумностью и бессмысленностью этих действий.
— А все же ко второй самоизоляции определенные предпосылки есть?
— Очень большие. С одной стороны, люди очень сильно устали от всего этого. С другой стороны — некоторая передышка была. С третьей стороны — государство уже хоть чему-то научилось и глупости администрирования, что нельзя выходить дышать воздухом в парке, уже не будут повторяться. Нужно быть врагом собственной жизни, чтобы не пускать людей подышать. Конечно же, и мы это прогнозируем, вновь появятся меры изоляции, которые, скорее всего, будут введены, судя по тому, какими темпами идет диагностика. И лояльность населения к этому довольно высокая — здесь никаких особых протестов не предвидится. Но меры будут более осмысленными, все же и чиновники порой не лишены здравого смысла и способны извлекать опыт из прошлых ошибок. Беда только, что нет у них привычки в ошибках признаваться.
“ Есть такие привычные страхи, их два, и они устойчивые — страх заражения коронавирусом себя и близких и страх потери доходов. Последний компенсируется у пенсионеров, бюджетников, а для людей, находящихся на свободном рынке, это колоссальный страх
— С чем люди больше всего не могут смириться в ковидную эпоху? С ощущением нестабильности и страхом потерять работу? С угрозой потери близких? С невозможностью путешествовать?
— Это очень сильно зависит от социальной группы и стиля жизни, к которому они привыкли. Но объединяет их то, что не осознается, но бьет больнее всего — полный провал горизонта планирования. То есть отсутствие хоть какой-то уверенности в будущем. Понятно, что если у тебя дети, которые заканчивают школу, тревожность на порядки выше. Если в семье человека намечаются какие-то изменения — переезд, поступление в вуз, смена работы, выход на пенсию, если эти события маячат на горизонте пяти лет, то тревожность колоссальная. И больше всего убивает неопределенность. Это же немыслимо жить жизнь, в которой ты не знаешь, что будет через месяц, вот вообще ничего не знаешь. Как будет организована твоя жизнь, какие у тебя будут доходы, где ты будешь жить, как ты будешь жить? Это ужасно. Наверное, это объединяет все категории населения. Есть такие привычные страхи, их два, и они устойчивые — страх заражения коронавирусом себя и близких и страх потери доходов. Последний компенсируется у пенсионеров, бюджетников, а для людей, находящихся на свободном рынке, это колоссальный страх. Эти страхи идут в тандеме — как правило, боятся одинаково сильно как первого, так и второго.
Источник : https://m.realnoevremya.ru/articles/191148-...ediynyy-produkt
Дмитрий Рогозин: «В коронавирусные реалии сработал эффект Матфея: у кого было плохо — стало еще хуже»
По словам эксперта РАНХиГС, даже президент РФ не может со своими рейтингами сравниться с рейтингами интереса людей к пандемии
«Если в апреле, марте, исходя из наших замеров, коронавирусная угроза воспринималась как медийный продукт, то теперь, особенно в крупных мегаполисах, у очень многих людей ближайшие родственники переболели COVID-19, у довольно значительной группы населения среди знакомых уже есть смерти. Поэтому смешки уже прошли. Но карнавал масок при взаимодействии с государством остается», — утверждает во второй части интервью «Реальному времени» социолог Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС, кандидат социологических наук Дмитрий Рогозин. Известный социолог также рассказал о том, кому во время пандемии стало еще хуже, чем было, какие группы населения наиболее боятся инфицирования COVID-19, почему коронавирус подсветил социальное неравенство, а случаи домашнего насилия резко возросли.
«Мобилизация гражданской активности не связана с ковидом»
— Дмитрий Михайлович, можно ли считать, что COVID-19 стал катализатором политизации общества? Считаете ли вы беспрецедентно длительной социальную активность жителей Хабаровска и Белоруссии? Если да, то связано ли это с пандемией?
— На мой взгляд, это параллельные явления. Скорее всего, COVID-19 мобилизовал не гражданскую, а административную активность. И гражданская активность формируется уже как ответ на огромную волну административного иногда произвола, иногда управления. Но этот ответ гражданской активности незначителен. Конечно, если задаваться этим вопросом, нужно смотреть не на Хабаровск, не на Беларусь, а, допустим, как повели себя москвичи, когда им сказали, что на улицу можно выходить по подъездным спискам. Или как себя повели москвичи, когда по организациям пришла разнарядка переслать все свои персональные данные, чтобы можно было отслеживать перемещения. Правда, письмо пришло с формулировкой: «Мы не запрашиваем ваши персональные данные, но, пожалуйста, укажите ваш мобильный телефон, номер вашей машины, социальной карты и проездных билетов. А персональных данных нам не надо». Это, конечно, смешно. Это такое лукавство, которое дает зеленый свет всем мошенникам.
— То есть вы имеете в виду, что москвичи на все это никак не отреагировали?
— Да. Я это веду к тому, что протесты это точно не вызвало. Но я не имею в виду, что это плохо и говорит об отсутствии гражданского самосознания. Потому что в этой ситуации не понятно, как реагировать. Мы до сих пор находимся в огромной зоне неопределенности. У нас разрушены привычные этические координаты того, что хорошо, а что плохо. Мы не можем сказать однозначно, что чиновник, поступающий таким образом, — враг народа, подлежащий суду.
Мобилизация гражданской активности не связана с ковидом. Что-что, а ковид это точно не инициировал.
“Бизнес, который не имел отношения к государству, а это в большей степени тот, который регулировался рыночными механизмами — малый бизнес, торговля, туризм, перевозки, услуги населению, он просто лег, разорился, не выдержал напора
«Присутствия государства в жизни общества стало очень много»
— Как отразилась пандемия в целом на отношении граждан к государству? С одной стороны, была помощь, в том числе финансовая, семьям с детьми, предпринимателям, с другой — люди не верят ни статистике… Как это совместилось?
— Это совместилось прекрасно. Помощь была оказана далеко не всем и специфическим образом. И даже та помощь, которая была оказана, не компенсировала ущерба, который понесли люди, то есть она не была компенсаторной.
Мы всегда, независимо от социального статуса, возраста, пола, уровня образования, на государство смотрели с прищуром. Надо повоевать за внимание государства. Все уже давно привыкли, что справедливости в системе налогообложения нет. У нас всегда с государством были отношения такой игры в кошки-мышки. И в этом смысле ковид ничего нового не внес. Другое дело — присутствия государства в жизни общества стало очень много. Что тревожно — государства стало много во всех областях: и в социальной, и в бизнесе. Бизнес, который не имел отношения к государству, а это в большей степени тот, который регулировался рыночными механизмами — малый бизнес, торговля, туризм, перевозки, услуги населению, он просто лег, разорился, не выдержал напора. Даже субсидии, кредиты и другие меры поступили в целом только крупным операторам, которые имели какое-то лоббирование, привычку и умение оформлять государственные бумаги и так далее. Мы сейчас еще не чувствуем экономический кризис в том объеме, который на нас надвигается, но мы уже стали наблюдателями колоссального перераспределения экономической структуры общества. На первые роли выходит государственный бизнес. То есть государство вошло и сюда, в той или иной форме — и это не обязательно право собственности. У нас в бизнес вторглась не только государственная риторика, но и правила бытования государственного аппарата.
То же самое касается социальной среды, личных отношений. Одна из угроз, которые принесла пандемия, — это интимные межличностные отношения в кругу семьи, с друзьями, близкими, знакомыми. Государство не имеет хорошего аппарата регулирования этой сферы — как какая-нибудь Мизулина выступит, так туши свет, разве что в Comedy Club ее отправлять. Эта зона никак не подсвечена государством, и она проваливается полностью. Проблема отношений между мужчиной и женщиной в широком смысле слова не менее значима, чем проблема жилья, о которой я говорил ранее. Но она не осознается людьми, поскольку для государства проблема интимности — слепое пятно. А поскольку государства стало очень много, это слепое пятно начало распространяться на общество в колоссальных масштабах. Это огромная угроза. Поскольку жизненный мир переопределился очень сильно, в том числе социальные роли даже в традиционной семье, состоящей из мамы, папы, двух детей. Но и в других домохозяйствах тоже все поменялось в плане отношений.
“Одна из угроз, которые принесла пандемия, — это интимные межличностные отношения в кругу семьи, с друзьями, близкими, знакомыми. Государство не имеет хорошего аппарата регулирования этой сферы
«Жена видит мужа целый день дома и думает: «На кой он мне нужен?»
— В чем, прежде всего, это выражается?
— Причина заключается в изоляции. Это примерно по размаху то же самое, как человек, когда он сначала охотился на кого-то, а потом пришел в города, жилье стал строить. Точно так же вдруг переопределилось понятие «свобода». Что такое свобода и насколько мы можем распоряжаться собой, своим телом и своими мечтами? Сейчас это все проблемно. А семья как некоторое социальное взаимодействие так или иначе была построена на определении или переопределении свободы, потому что создавая семью, мы делимся своей свободой. Недаром говорят, что муж и жена — одна сатана, это некое социальное тело, единица.
Когда мы, социологи, изучаем социальную политику, в первую очередь мы изучаем домохозяйства. Актором не является мужик, который зарабатывает деньги, или женщина, а вся семья. Так вот этот актор начал перераспределять свои функции, потому что жена видит мужа целый день дома и думает: «На кой мне этот муж нужен?» А мужик сидит и думает: «Боже мой, как же я живу?» Дети смотрят на родителей и не понимают, чего они от них хотят. И этот скрытый социальный конфликт, который только нарастает, направлен не на то, что люди изменились — вдруг отец или мама другими стали, а изменилось пространство и время нахождения в нем, а, значит, изменилась социальное взаимодействие внутри семьи. Другими словами — переопределяется сама семья.
«У кого было плохо — стало еще хуже»
— В этой связи довольно много обсуждали рост домашнего насилия в условиях изоляции. На ваш взгляд, такие предположения были обоснованы?
— Да, обоснованы. Об этом пишут не только у нас, но и в зарубежных изданиях и даже научных публикациях. В сентябрьской волне научных журналов в статьях, пока без печатных версий, эта тематика четко прослеживается. В этом вопросе, как и во всех других, срабатывает эффект Матфея: у кого было плохо — стало еще хуже. А у кого было ничего — ничего и не изменилось. И бытовое насилие резко увеличилось именно в неблагополучных семьях, в семьях с трудными жизненными ситуациями. За счет все тех же причин.
Пока самоизоляции не было, ситуацию компенсировали государство, социальные службы, другие люди, взаимодействующие с членами неблагополучной семьи. А когда этого не стало, когда люди как змеи в одном клубке сплелись, случаи домашнего насилия колоссально возросли. А поскольку у нас даже по официальной статистике людей, находящихся в трудной жизненной ситуации, по-настоящему много, эффект роста социального насилия не единичен, он заметен на широких социальных группах. Если идет сбой в неблагополучной семье, изменяется ситуация и во дворе, и в подъезде этого дома. Изменения очевидно есть. Но если говорить о них в социальной структуре общества всерьез, нужно выспрашивать эту информацию у органов внутренних дел. К сожалению, эта статистика для нас закрыта. Она бы нам показала фактологически, что происходит. А так мы только предполагаем.
“Понятно, мы все ненавидим Zoom, но на самом деле все эти видеоконференции — революционная вещь, которая ломает одиночество и все остальное. Просто нужно уметь ими пользоваться
— Что социологи говорят о росте случаев суицида в связи с пандемией?
— Социологи ничего не говорят. По-моему, определенный рост все же есть. Но надо смотреть на статистику смертности — она у нас более-менее работает в России.
Не думаю, что этот рост значительный. Даже смертность от ковида не сопоставима со смертностью от ДТП. Понятно, что суицид, особенно детский, а это у нас тоже довольно распространенное явление, — отдельный случай. Это трагедия и не только для семьи, но даже для класса, где учился ребенок, близких, но на уровне больших социальных групп это в принципе незаметно, потому что, слава богу, это не массовое явление, не коллективное лишение жизни, а единичные случаи.
Логически понятно, что текущая ситуация — очень благодатная почва для всяких непотребных действий людьми с неуравновешенной психикой. Поскольку это история про одиночество, невозможность пообщаться с близкими или получить квалифицированную помощь специалиста. Все было бы не так драматично, если бы у нас была хорошо развитая служба дистанционной работы, занятности. Поскольку у нас этого не было, и система создается в спешном порядке, то мы и видим эти проблемы. Я не склонен выстраивать драматизм на том, что пока мы находимся в изоляции, ничего дистанционно нельзя сделать. Здесь проблема не в этом, а в различных средствах коммуникации, освоенности, привычности этих средств связи, включенности их в обыденный мир. Понятно, мы все ненавидим Zoom, но на самом деле все эти видеоконференции — революционная вещь, которая ломает одиночество и все остальное. Просто нужно уметь ими пользоваться и распространять все эти вещи. Поскольку этого нет, среди семей, особенно находящихся в трудной жизненной ситуации, вероятность, что они этим не владеют, на порядки выше, чем у благополучных людей. И это опять тот же самый эффект Матфея. Получается, что кому было плохо — стало еще хуже. Это самая большая трагичность.
Если говорить о каких-то социальных проблемах, а вы педалировали проблему гражданского самосознания, то гораздо более весомая проблема — социального неравенства. Пандемия это подсветила. С одной стороны, она вроде бы эпидемиологически уравняла всех — заболевают и самые богатые люди, и Трамп заболел, хотя казалось бы, кто еще больше защищен, чем президент Америки? Но подсветилась проблема материального неравенства в доступе к услугам, социальному обеспечению, возможности планировать хоть что-то — и этот разрыв становится просто колоссальным. Люди бедные, живущие на пособия, полностью теряют остатки свободы, которые у них были. Эта колоссальная проблема больше заслуживает внимания, чем разговоры о гражданском обществе.
“Люди при всем осознании проблемы начинают игру уклонения от административного давления. В чем это выражено? В карнавале масок
«Вся история с пандемией у нас проходит под эгидой административного давления»
— В первой части интервью вы говорили про страхи чиновников. А в целом общество чего боится больше — инфицирования или изоляции? Общество напрочь отвергает вторую изоляцию или, при определенных условиях, может ее допустить?
— Мы как раз эти вопросы задаем при проведении опросов. В одинаковой степени примерно боязнь инфицирования растет с уровнем образования и экономической защищенности людей. Преподаватели вузов, чиновники, офисный планктон — те люди, которые себе могут позволить дистанционную занятость, у них страх введения мер самоизоляции ниже. А выше по значимости страх, связанный с заболеваемостью. А людям, которые потеряли работу, уже не до пандемии, они могут махнуть на нее рукой.
Страхи у нас очень высокие, осознание серьезности проблем очень высокое, информированность у населения по повестке пандемии очень высокая. У нас уже даже президент не может со своими рейтингами сравниться с рейтингами интереса людей к пандемии. Это самая востребованная тема. Нет другой темы, которая бы интересовала население России еще больше. При всем этом, к сожалению, вся история с пандемией у нас проходит под эгидой административного давления. Поэтому и люди при всем осознании проблемы начинают игру уклонения от административного давления. В чем это выражено? В карнавале масок. В Москве в торговых сетях вам на кассе не пробьют чек, если вы не в маске и перчатках. Но никто вам даже слова не скажет, если вы будете шататься без маски по торговому залу. И здесь возникают смешные моменты. Требуется просто наличие маски. В Москве уже принято подбородочное ношение маски. В перчатках из целлофана тоже никто не ходит, поэтому они лежат у кассы. В этих перчатках ты не можешь расплатиться, например, по PayPass. Такое полное ощущение бессмысленности подобной защиты полностью обесценивает все меры. С одной стороны, есть ощущение угрозы и понимание, что это на самом деле страшное дело, потому что если в апреле, марте, исходя из наших замеров, вся угроза воспринималась как медийный продукт, что это происходит где-то там, а вокруг меня ничего, то теперь, особенно в крупных мегаполисах, у очень многих людей ближайшие родственники переболели, у довольно значительной группы населения уже есть смерти среди знакомых от COVID-19. Поэтому такие смешки уже прошли. С другой стороны, карнавал взаимодействия с государством остается. Любое административное насилие, принуждение вызывает у наших граждан желание уклониться, переиграть, посмеяться над бездумностью и бессмысленностью этих действий.
— А все же ко второй самоизоляции определенные предпосылки есть?
— Очень большие. С одной стороны, люди очень сильно устали от всего этого. С другой стороны — некоторая передышка была. С третьей стороны — государство уже хоть чему-то научилось и глупости администрирования, что нельзя выходить дышать воздухом в парке, уже не будут повторяться. Нужно быть врагом собственной жизни, чтобы не пускать людей подышать. Конечно же, и мы это прогнозируем, вновь появятся меры изоляции, которые, скорее всего, будут введены, судя по тому, какими темпами идет диагностика. И лояльность населения к этому довольно высокая — здесь никаких особых протестов не предвидится. Но меры будут более осмысленными, все же и чиновники порой не лишены здравого смысла и способны извлекать опыт из прошлых ошибок. Беда только, что нет у них привычки в ошибках признаваться.
“ Есть такие привычные страхи, их два, и они устойчивые — страх заражения коронавирусом себя и близких и страх потери доходов. Последний компенсируется у пенсионеров, бюджетников, а для людей, находящихся на свободном рынке, это колоссальный страх
— С чем люди больше всего не могут смириться в ковидную эпоху? С ощущением нестабильности и страхом потерять работу? С угрозой потери близких? С невозможностью путешествовать?
— Это очень сильно зависит от социальной группы и стиля жизни, к которому они привыкли. Но объединяет их то, что не осознается, но бьет больнее всего — полный провал горизонта планирования. То есть отсутствие хоть какой-то уверенности в будущем. Понятно, что если у тебя дети, которые заканчивают школу, тревожность на порядки выше. Если в семье человека намечаются какие-то изменения — переезд, поступление в вуз, смена работы, выход на пенсию, если эти события маячат на горизонте пяти лет, то тревожность колоссальная. И больше всего убивает неопределенность. Это же немыслимо жить жизнь, в которой ты не знаешь, что будет через месяц, вот вообще ничего не знаешь. Как будет организована твоя жизнь, какие у тебя будут доходы, где ты будешь жить, как ты будешь жить? Это ужасно. Наверное, это объединяет все категории населения. Есть такие привычные страхи, их два, и они устойчивые — страх заражения коронавирусом себя и близких и страх потери доходов. Последний компенсируется у пенсионеров, бюджетников, а для людей, находящихся на свободном рынке, это колоссальный страх. Эти страхи идут в тандеме — как правило, боятся одинаково сильно как первого, так и второго.
Источник : https://m.realnoevremya.ru/articles/191148-...ediynyy-produkt
b-graf
Принцепс сената
Российские СМИ теряют интерес к коронавирусу
https://www.vedomosti.ru/society/articles/2...ource=vedomosti
https://www.vedomosti.ru/society/articles/2...ource=vedomosti
Ничо не получится, останетця сия чума центральной темой, ибо:
1. В Москве число заражённых растёт (вместе с числом умерших), глядишь весеннюю планку скоро одолеем, как за 7тыс. перевалит, я лично, извиняюсь за цинизм, нажрусь, так скать в ознаменование события...
2. По Россеи мы пик заболеваемости ужо преодолели ещё в начале октября вместе с пиком смертности.
3. По Миру у целом никакой второй волны не наблюдаетца, а едёт просто плавное увеличение каждодневной заболеваемости начиная с марта.
Короче, катимся в тартарары и обойти энтот факт вниманием не представляется возможным...