- Так вы полагаете, что Чурилка?.. - шла речь в одной группе.
Центром этой группы был Неуважай-Корыто. Это был сухой и длинный
человек, с длинными руками и длинным же носом. Мне показалось, что передо
мною стоит громадных размеров дятел, который долбит носом в дерево и
постепенно приходит в деревянный экстаз от звуков собственного долбления.
"Да, этот человек, если примется снимать пенки, он сделает это... чисто!" -
думалось мне, покуда я разглядывал его.
- Не только полагаю, но совершенно определительно утверждаю, - объяснял
между тем Неуважай-Корыто, - что Чуриль, а не Чурилка, был не кто иной, как
швабский дворянин седьмого столетия. Я, батюшка, пол-Европы изъездил,
покуда, наконец, в королевской мюнхенской библиотеке нашел рукопись,
относящуюся к седьмому столетию, под названием: "Похождения знаменитого и
доблестного швабского дворянина Чуриля"... Ба! да это наш Чурилка! - сейчас
же блеснула у меня мысль... И поверите ли, я целую ночь после этого был в
бреду!
- Понятное дело. Но Добрыня... Илья Муромец... ведь они _наши?_
Собеседник, произнося: "они _наши?_" - очевидно, страдал. Он и опасался
и надеялся; ему почему-то ужасно хотелось, чтобы _они_ были _нашими_, и в то
же время в душу уже запалзывали какие-то скверные сомнения. Но
Неуважай-Корыто с суровою непреклонностью положил конец колебаниям, "ни в
каком случае не достойным науки".
- Напротив того, - отдолбил он совершенно ясно, - я положительно
утверждаю, что и Добрыня, и Илья Муромец - все это были не более как
сподвижники датчанина Канута!
- Но Владимир Красное Солнышко?
- Он-то самый Канут и есть!
В группе раздался общий вздох. Совопросник вытаращил на минуту глаза.
- Однако ж какой свет это проливает на нашу древность! - произнес он
тихим, но все еще не успокоившимся голосом.
- Я говорю вам: камня на камне не останется! Я с болью в сердце это
говорю, но что же делать - это так! Мне больно, потому что все эти Чурилки,
Алеши Поповичи, Ильи Муромцы - все они с детства волновали мое воображение!
Я жил ими... понимаете, жил?! Но против науки я бессилен. И я с болью в
сердце повторяю: да! ничего этого нет!
Собеседники стояли с раскрытыми ртами, смотря на обличителя Чурилки,
как будто ждали, что вот-вот придет новый Моисей и извлечет из этого кремня
огонь. Но тут Неуважай-Корыто с такою силой задолбил носом, что я понял, что
мне нечего соваться с моими сомнениями, и поспешил ретироваться к другой
группе.
В другой группе ораторствовал Болиголова, маленький, юркенький
человечек, который с трудом мог устоять на месте и судорожно подергивался
всем своим корпусом. Голос у него был тоненький, детский.
- Ужели же, наконец, и "Чижик, чижик! где ты был"?! - изумлялись
окружающие пенкосниматели.
- Подлог-с!
- Позвольте-с! Но каким же образом вы объясните стих "на Фонтанке воду
пил"? Фонтанка - ведь это, наконец... Наконец, я вам должен сказать, что наш
почтеннейший Иван Семенович живет на Фонтанке!
- И пьет оттуда воду! - сострил кто-то.
- Подлог! подлог! и подлог-с! В мавританском подлиннике именно сказано:
"на Гвадалквивире воду пил". Всю Европу, батюшка, изъездил, чтобы убедиться
в этом!
- Это удивительно! Но как вам пришло на мысль усомниться в подлинности
"Чижика"!
- Ну, уж это, батюшка, специальность моя такова!
- Однако какой странный свет это проливает на нашу народность! Все
чужое! даже "Чижика" мы не сами сочинили, а позаимствовали!
- Говорю вам: камня на камне не останется! С болью в сердце это говорю,
но против указаний науки ничего не поделаешь!
Замечательное чтение, убийственная сатира. Читал "Историю одного города" и в одном городничем с удивлением узнал своего родимого городничего. Впрочем, у Салтыкова замечательна не только политическая сатира. Не могу удержаться и не процитировать вот этот отрывочек, напомнивший мне некоторых "исследователей" наших дней:
