Марина Литвиненко: "Он беспокоился больше за Березовского и Закаева" (ИНТЕРВЬЮ)
В конце прошлой недели в еженедельнике "Шива Ямим", приложении к газете "Едиот Ахронот", было опубликовано пространное интервью с Мариной Литвиненко, вдовой Александра Литвиненко, чья трагическая смерть вот уже несколько месяцев является одной из главных тем мировых СМИ. С Мариной беседовала известная израильская журналистка Наталья Мозговая.
Сегодня первая часть этого интервью была опубликована в газете "Вести".
Текст интервью с М.Литвиненко публикуется редакцией NEWSru.co.il с любезного разрешения Н.Мозговой и редакции газеты "Вести".
"Прошло уже больше месяца с момента, когда Саша умер, но острота потери приходит только сейчас, – говорит Марина Литвиненко, и слезы наполняют ее глаза, текут по щекам, и она машинально подносит к лицу уже насквозь промокший платочек. – Это ничего, это будет периодически... Видимо, существует еще какой-то момент инерции – ты еще чувствуешь человека, живешь прошлыми ощущениями, а сейчас это уходит все дальше и дальше, и начинаешь мало-помалу осознавать это. Думаю, для меня он еще не наступил, этот самый страшный момент, он только начинает подступать. Даже когда я его видела в день его смерти – я еще не чувствовала, что его нет. Саша всегда говорил о наших отношениях: "Марина, я тебя люблю больше, чем ты меня", – в шутку, конечно, но только сейчас, когда прошло время, я понимаю, как я его сильно любила".
...
Марина познакомилась с Александром Литвиненко в 1993 году: она – учительница танцев, он – оперативник, обоим по 31, у нее за спиной – развод, он был еще женат, с двумя детьми.
"Это не была любовь с первого взгляда, – смущенно улыбается она. – Мы уже не были юными – у Саши был брак, который уже практически сошел на нет, у меня был брак, который закончился за 4 года до этого, поэтому не было каких-то особых иллюзий в этом смысле. Он ко мне приехал на день рожденья с моими друзьями – они тоже занимались танцами, а он им помогал разобраться с одной неприятной историей. Они ездили с шоу выступать в Шри-Ланку, и их импресарио их "кинули". А когда мои друзья сами там нашли контакт, заработали деньги и вернулись – люди, которые их туда отправили, вдруг начали с них требовать деньги, натуральное вымогательство. Саша тогда занимался борьбой с организованной преступностью, криминалом, вымогательствами. Мои друзья были очень напуганы, боялись на улицу выходить, после того, как одного из них встретили на лестничной площадке и очень сильно избили, сказав: "В следующий раз просто все ноги переломаем, танцевать не сможешь". Когда они притащили Сашу ко мне на день рождения, предупредили: "С нами один ФСБшник (может, тогда это еще не был ФСБ, а ФСК, после развала КГБ название менялось не единожды), Марин, он такой необычный, такой веселый, у него такое чувство юмора, он совершенно не похож на человека из органов". Ну, у всех нас есть какие-то стереотипы касательно "чекистов", у меня они тоже были. И когда я увидела Сашу, действительно как-то оно не вязалось – он был как мальчишка, легкий, по первому впечатлению. Правда, позже, когда мы ближе познакомились, я разглядела его жесткость, особенно в серьезных ситуациях, когда он начинал заниматься работой или принимать какие-то решения. Но это было потом, когда у него сломался 10-летний брак – он как-то потихонечку, очень незаметно, начал за мной ухаживать. В какой-то момент он просто укутал меня своим вниманием, и мне стало так комфортно и надежно, что я поняла, наверное, это серьезно. Он был очень эмоциональным человеком. Скажем, когда дарил подарки – не выдерживал, приносил за месяц, два до праздника. Говорил: "Марина, это тебе подарок на 8 марта", – а дело было, предположим, в конце января. И цветы дарил. Может, не так часто, как мне хотелось, но когда мне очень хотелось, я сама могла их себе купить, и говорила Саше: "Спасибо тебе большое за то, что ты дал мне возможность купить себе эти цветы". Я понимала, что ему просто некогда. Но когда это делал он сам, это было дорого вдвойне".
Вас его профессия не напрягала?
"Ну все-таки он не был из той структуры, где занимались разведкой и были какие-то суперсекреты. Да и не то чтобы Саша приходил с работы, сажал меня за стол и начинал рассказывать. Фактически это можно было сравнить с работой в милиции, потому что он много работал с уголовным розыском, проводил какие-то операции. В то время, когда мы встретились, он работал, что называется, "по грузинской линии" – между Грузией и Абхазией шли разборки, и в Москве часто похищали членов семей богатых грузин для выкупа, и эти деньги шли на войну. Мне это не казалось особо опасным – складывалось ощущение, что по роду службы он защищен, работает в серьезном ведомстве, все было официально. Но главное, я видела, как ему люди были по-человечески благодарны за то, что он для них делал. Как раз месяца через два после нашей встречи он освободил похищенного сына одной семьи – они говорили, что он теперь для них как сын.
А потом он потихоньку начал переходить из одного подразделения в другое, из анти-террористического дальше, и в 96-97-м уже стала чувствоваться его неудовлетворенность работой. Он был оперативником, выполнял работу до начала уголовного дела, занимался сбором доказательств, и у него был какой-то мальчишеский азарт, когда он получал задание. Мне казалось, в чем-то он даже романтизировал свою работу, потому что для него она не носила никакой идеологии, он это видел именно как помощь людям. А тут вдруг начались проблемы – он брался за какое-то дело, на определенном этапе его тормозили, не давали довести до конца – мол, и так слишком глубоко копнул. И в какой-то момент появилось разочарование. Он хотел найти место в системе, где дают довести дело до конца. Но в последнем отделе – это был УРПО – уже начался беспредел, и мне кажется, там уже была маленькая модель того, что сейчас в России приняло государственные масштабы.
Их начальство просто присвоило себе право на убийство – вне зависимости от того, в России или за рубежом, если они посчитают, что эти люди террористы или совершают антиправовые действия. Могла быть поставлена задача украсть человека, избить человека – и это было совершенно вне закона. При этих условиях он познакомился с Михаилом Трепашкиным, который сейчас сидит в тюрьме. Это был первый звонок, когда Саша понял: что-то не складывается. Потому что Миша Трепашкин в свое время начал борьбу в ФСБ и даже выиграл уголовное дело против Патрушева, который был тогда начальником какого-то отдела. И так как у Миши сохранилось удостоверение работника ФСБ, было получено задание встретить его в подъезде, избить по-серьезному, припугнуть и отнять удостоверение. Когда Саша начал разбираться в этой истории, он понял, что этого просто не должно быть, потому что Миша абсолютно нормальный, абсолютно адекватный человек, и в итоге они стали друзьями. А дальше было уже начало конца, когда Саша получил приказ на убийство Березовского. Это был как раз пример того, что приказ мог прозвучать устно, в разговоре с начальством – и потом ты не можешь даже доказать, что это было".
Виктор Шебалин, который выступил с вашим мужем на той самой скандальной пресс-конференции осенью 1998-го, позже говорил, что во время работы в органах ваш муж сливал всю информацию Березовскому. Ходили слухи, что участники пресс-конференции получили за нее большие деньги.
"Шебалин это как раз тот человек, который пошел на пресс-конференцию, будучи провокатором от ФСБ. Распространяли слухи, что Саша за этот поход на пресс-конференцию получил миллион – он мне говорил: "Марина, если бы я взял у Бориса деньги, мы бы не смогли остаться друзьями". А насчет самой пресс-конференции – разговор об устранении Березовского состоялся в декабре, а сказал он об этом впервые Борису Абрамовичу в феврале – значит, не то чтобы он получил приказ и побежал докладывать... Я помню этот декабрь, потому что Саша был очень нерадостный, в смятении. Каждый раз, когда я его звала куда-нибудь на концерты, он говорил: "Марина, ты не представляешь, насколько мне не до концертов. То, о чем я знаю, я не могу тебе сказать". Он даже мне этого не говорил. Приходил домой расстроенный. Я говорила: "Да выбрось из головы!" Он: "Я не могу так сразу. Если хочешь, я после работы час где-то похожу вокруг дома, отойду". Он очень близко к сердцу все принимал, ему трудно было отделить жизнь от работы.
В какой-то момент они решили, что инициатива с устранением Березовского исходит от их начальника, от их управления, так как это было очень независимое подразделение – и что этого не знают наверху. И пошли с этим докладом к директору ФСБ, в то время это был Ковалев. Он их выслушал, пригласил их начальника, естественно, тот отказался от своих слов – мол, ничего подобного не было. И всех, кто пришли – вывели на период расследования за штат. Где-то в июле Ковалев ушел в отставку с поста директора ФСБ, и пришло назначение Путина. Я помню, еще тогда спросила: "Саша, это хорошо или плохо?" Он говорит: "Да мы даже не знаем, кто это". В общем, выяснилось, что серьезно вопросом о покушении на Березовского никто заниматься не будет. И тогда встал вопрос об открытом выходе на пресс-конференцию. Это было сделано не только ради Березовского. Саша тогда переживал, что коррупция в ФСБ портит имидж тех нормальных людей, которые по-настоящему пытаются остановить криминал. Это я, глядя на все со своей женской точки зрения, возмущалась: "Как же так, это же опасно для семьи, неизвестно, чем это кончится", – а у Саши уже тогда проявилась эта позиция, граничащая с подростковым максимализмом – "Если не я, то кто?"
С вами он не советовался?
"Нет. А даже если бы и спросил, все равно в итоге сделал бы по-своему. Я понимала, что это будет что-то серьезное, и могла бы дистанцироваться, но я решила, что буду с ним. Саша был не просто мой муж, он был мой друг. И если он не мог меня посвящать в какие-то все свои дела, он знал, что я поддержу его. И я всегда могла повернуться к нему спиной и знать, что там моя защита".
Когда вы узнали о пресс-конференции?
"Накануне. Они не стали ночевать дома, боялись, что их могут арестовать до. После того, как прошла пресс-конференция, был, конечно, шок, но их не арестовали ни на следующий день, ни на через день. Наступила такая молчаливая тревога, ощущение опасности. Сначала они оставались за штатом, потом их начали увольнять, и, чтобы не остаться без работы, они устроились туда, где Березовский работал представителем правительства по СНГ. Тогда же Саша мне сказал: "Марина, ты должна быть готова к тому, что меня или убьют где-нибудь в подъезде, или посадят в тюрьму". Я ужасалась: "Саша, как ты вообще можешь мне это говорить?" А он: "Я тебе говорю то, что будет, а ты как хочешь, так это и воспринимай".
Он не жалел, что полез на рожон?
"Нет, ни разу. Каждый раз, когда я его попрекала: "Ну, зачем ты это сделал?" – он отвечал: "Они бы все равно заставили меня делать такое, что потом я бы оказался в крови. И если бы я не выступил, они бы меня подвели к такой черте, перейдя которую, я уже никогда не смог бы выйти из этой системы".
Говорили, что он пошел на скандал, когда почувствовал, что за ним следят и собирают материал по поводу его нарушений полномочий.
"Он смог выступить так открыто именно потому, что был уверен в своей правоте, что за ним вообще ничего не было. Он считал, что коррупцию надо остановить, была надежда на изменения. Хотя, когда он шел на пресс-конференцию, у него была встреча с Путиным, на которой он показал ему материалы о коррупции в ФСБ – и по его реакции понял, что ничего сделано не будет. После этой встречи все телефоны стали контролироваться, и за ним установили негласный надзор".
А 25 марта 1999 Литвиненко арестовали.
"Я хорошо помню этот день, потому что Саша обещал нас подвезти с сыном – Толе тогда было 4 года – на какую-то выставку, а машина не завелась. Мы уходили, а Саша мне потом рассказывал, что он смотрел нам вслед, и ему было так грустно и обидно, что так получилось... и все. А вечером, когда я была на работе, ко мне пришли его сотрудники, и я поняла, что что-то случилось, потому что лица у них были такие странные, и я как-то уже морально была готова. Сказали: "Марина, ты не волнуйся, Сашу арестовали – разберутся, и через пару дней выпустят". Я понимала, что это не самое страшное, и, по крайней мере, он жив. Сам он всегда настраивался на неприятные вещи, чтобы его не застали врасплох.
Его посадили в Лефортово, и все ходатайства, которые адвокаты подавали под подписку о невыезде, не работали, и объяснений никаких не давалось по поводу того, какую такую опасность он собой представляет. Дело, по которому его посадили, вообще случилось за два года до того, и мне следователь открытым текстом сказал, что арестовали его сейчас потому, что "надо меньше по телевизору выступать". У самого Саши был шок, что он попал в тюрьму, потому, что он был уверен, что у него все чисто и ни за что не зацепишься. Другой прокурор мне сказал: "У нас на него 9 эпизодов: не сработает один – мы откроем второй, третий". Немного забегая вперед, скажу, что так оно и было – его оправдали через 9 месяцев по одному эпизоду, тут же открыли другой.... И когда мы уехали, точнее, бежали, они уже успели открыть третий, так что была реальная возможность того, что Саша оттуда может попросту никогда не выйти".
Ему инкриминировалось, в числе прочего, издевательство над задержанными – не такая большая редкость в практике спецслужб .
"Да это даже и не он был. Я никогда в это не верила. Все эти съемки были подтасовками, и когда был суд – показания свидетелей были просто смешны. С самого начала, даже когда началась эта история в Москве, мне было жаль, что это так ударило по нашей семье, но никогда не возникло мысли отступить, уйти от него. Когда Саша сидел в тюрьме, естественно, мама моя очень расстраивалась. Она мне говорила: "Марина, ну что такое, почему ты такая несчастная, вы же только начали жить, все у вас так хорошо, вы так любите друг друга? И вот, пожалуйста, Саша в тюрьме". А я: "Ну, так что? Он выйдет из тюрьмы. А посмотри, сколько вокруг несчастных женщин при муже, который приходит домой, но им даже надеяться не на что? Я себя не считаю несчастной. У меня есть человек, которого я выбрала, и мы это переживем, и все будет".
Когда дело было передано в суд, первый судья дал Саше право выйти по подписке о невыезде. Это был второй Сашин шок – даже больший, чем сам арест. Приходит адвокат, говорит: "Вот разрешение от судьи, подписка о невыезде, можешь идти домой". А в тюрьме начинают говорить, что подписку эту должен был принести не адвокат, а официально из суда, потом другая проволочка, третья. А Саша уже сидит с вещами: только за дверцу – и ты выходишь на свободу, мы там его ждем, он уже все в камере сдал. Потом они говорят: "Мы не можем его отпустить, пришел факс из прокуратуры". Мы там просидели с 10 утра до 12 ночи, и его так и не отпустили. Они поступили полностью противозаконно. Потом выяснилось, что он просидел в тюрьме незаконно 3 или 4 недели. Это к тому, как можно в российском суде добиться справедливости. Сам суд был безобразный. Свидетели и материалы были ужасные, прокурор постоянно болел. Когда ему адвокаты сказали, что дело белыми нитками шито – он говорит без стеснения: "А мне надо еще квартиру получить".
Я благодарна судьям Московского гарнизонного суда, которые оказались честными людьми и его оправдали – и потом все были уволены. Когда было оглашение оправдательного приговора, это было нереально, как в кино. Ясно было, что что-то должно случиться, в зале суда сидели все прокуроры из военной прокуратуры. Саша тогда удивился, чего они пришли: "Извиниться, что ли, передо мной?" И как только огласили приговор – врывается спецназ, встает прокурор Иванов, зачитывает новое уголовное дело, открытое на Сашу, тут же арестовывают и его, и второго подозреваемого – Гусака, и потом мы узнаем, что их отправили в Бутырскую тюрьму...
Во мне открылись тогда какие-то совершенно новые качества – мне не давали свиданий с ним, но я сумела дозвониться до какого-то вышестоящего чиновника в госпрокуратуре и начала качать права: "Какое право вы имеете лишать свиданий?", звонила и начальнику тюрьмы, в тот момент для меня вообще никаких преград не было – пока не добилась разрешения на свидания. А потом был суд об изменении меры пресечения. Когда мы приехали, видно было, что в суде готовились к тому, чтобы не повторилось то, что было в прошлый раз. Там стояла охрана, чтобы, не дай бог, никакой спецназ не ворвался снова, суд оборонялся от ФСБ, это надо было видеть. И когда судья принял решение освободить Сашу из-под стражи, мы не могли в это поверить. Схватили его в охапку и увезли, потому что просто боялись. На следующий день к нему сразу приставили "наружку", она ездила за Сашей постоянно. Доходило до казусов, потому что когда мы долго ездили – Саша же знал всех этих ребят – он говорил им: "Я поеду туда-то", чтобы они не рыскали, бедные, по городу, не искали его. Когда мы покупали курицу-гриль – покупали две, потому что понимали, что им голодно и холодно, была зима, и все это был бред натуральный. Люди выполняли задание, но понимали, что они делают. Может, им было стыдно, неловко, но их заставляли это делать. Потом наружное наблюдение сняли – они к нам тогда подошли, сказали: "Сегодня последний день, так что с Рождеством вас". Ну, явно прослушивался телефон, были определенные запреты на перемещения – если ты куда-то поехал, должен доложиться.
А летом вдруг приняли решение, что суд будет проходить не в Москве, а в Наро-Фоминске. И тут Саша сказал, что это неправильно – он боялся, что там с ним могут сделать все, что угодно: не будет допуска журналистов, не будет контроля. У него начались конкретные опасения. Как раз в то время он начал получать намеки, что ответственность за его проступок будет нести не только он, но и его семья. Один из сотрудников намекнул ему, как наказывают тех, кто идет против системы. Никто не хотел смотреть, что он не против системы пошел, а выступил за очистку этой системы. Сказали: "Ты не имел права выносить сор из избы". И когда Саша понял, что это может серьезно отразиться и на нас, он начал обдумывать отъезд. Со мной он планами не делился, поэтому до последнего момента я не верила, что уезжаю из России навсегда. Сначала он уехал сам – сказал, что едет в Нальчик к отцу, помогать продавать квартиру. Потом передал через друга, чтобы я купила мобильный телефон, чтобы он мог со мной общаться. Потом попросил купить тур в любую страну, и никому не говорить, что мы уехали. Я купила двухнедельный тур в Испанию, а друзьям сказалась больной. Кроме матери, никто не знал об отъезде. Саша еще так переживал – мы сидели в самолете, а он спрашивал: "Марина, вы точно уже в самолете?" Он очень боялся, что нас не выпустят.
В Испании мы были с сыном одни, и я по-настоящему заболела. Нам уже дня три оставалось, и я собиралась домой ехать. И тут Саша сказал: "Наверное, мы домой не вернемся". А я не понимала: "Как это – не вернемся? Я не могу". Он сказал: "Если ты поедешь в Россию, я за тобой. Но если я вернусь, меня опять посадят в тюрьму, а может, убьют". И я опять решила, что я с Сашей.
Мы договорились встретиться в Турции, не виделись почти месяц. Он был весь замученный, похудевший. Встретились в Анталии, дорога назад уже была отрублена. В Турции мы, по просьбе Бориса Абрамовича, встретились с Аликом Гольдфарбом, он помог нам сориентироваться. Первый разговор шел о получении убежища в США. Поехали в американское посольство, но они сказали: "Нам очень жаль, но сейчас выборы, и мы не можем взять на себя такую ответственность". Обычной визы было ждать долго, и Турция могла нас выдать в любой момент, поэтому было принято решение ехать дальше. И мы поехали в Лондон – туда виза была не нужна, и можно было взять коннекшн из Стамбула в Москву через Лондон".
Ваш муж был со своими документами?
"Нет, ему сделали паспорт. Прилетели мы в Лондон, и через 15 минут Саша в аэропорту подошел к полицейскому и сказал, что хочет получить политическое убежище. Алик очень сильно пострадал из-за этого – он несколько месяцев был невъездной, за то, что помог нелегальным иммигрантам. Нам так неудобно было перед ним. До сих пор, когда он прилетает в Америку, на паспортном контроле ему задают дополнительные вопросы – видимо, метка стоит..."
"Первого ноября 2000 года началась наша новая жизни в Англии. До мая мы ждали решения по нашему делу, и когда они приняли решение дать Саше и его семье политическое убежище, появилась какая-то стабильность, потому что до того постоянно были попытки экстрадиции, вызовов на допросы. В посольстве знали, где мы живем в Лондоне. Не то чтобы мы скрывались – но когда ко мне приехала мама в первый раз, по возвращении домой, ее в Шереметьево продержали 5 часов на таможне, подвергли унизительному обыску, раздевали полностью, пытались найти хоть что-нибудь, измывались над ней 5 часов. И когда они нашли у нее в кошельке бумажку с нашим адресом, они были так счастливы. Потом по этому адресу они присылали из посольства людей, чтобы те доставили нам повестку в суд.
Но, как это ни странно, мы в Англии себя очень хорошо чувствовали с самого начала. Лично у меня не было ощущения опасности, хотя Саша мог иногда сказать, чтобы я не отпускала Толю одного. Это не было каким-то жестким наказанием. У него не было какого-то желания менять внешность или держать охрану. Саша все время говорил, насколько он в Лондоне чувствует себя в безопасности, хотя он понимал, что не прощен, и что при любой возможности они попытаются его достать. Он считал, что в Лондоне они не решатся на его ликвидацию, хотя и считал себя мишенью для них. Он беспокоился больше за Березовского и Закаева".
На что вы жили?
"Сначала Саша получил грант на книгу ("ФСБ взрывает Россию", Н.М.). Бизнесмен он был никакой. Говорил: "Марина, ну какой я бизнесмен? Я опер. Я могу создать какую-то охранную структуру", – это то, чем он пытался заниматься в последние два года. А я, пока не знала английского, сидела дома. Только в последний год начала давать уроки детям, взрослым. Но конечно, основной долей семейного бюджета занимался Саша. Он в вопросах обеспечения семьи был очень щепетильным. Все время старался продумать наперед, чтобы у него была работа, чтобы была гарантия на год, на два".
Финансово он зависел от Березовского?
"Он старался как раз найти какие-то автономные источники дохода, чтобы была какая-то самостоятельность. Поэтому они оставались большими друзьями, и эту их дружбу никто никогда не мог понять".
Книга что-то изменила в отношении России к вашему мужу?
"Наверняка. Если проследить за судьбой людей, которые участвовали в ее написании, в сборе материала – их нет уже, кого убили, кто-то умер при невыясненных обстоятельствах, кто-то - в тюрьме. Но я была рада, что он писал – помимо книг, он написал много статей, причем не прятался, не маскировался, всегда подписывал своим именем. Я ему даже говорила, что наверное, стоило уехать, чтобы в Лондоне он открыл себя в новом качестве. Да, он был хорошим опером, но там у него был такой круг общения, они все были немного ненормальные... Просто в их системе других людей и быть не могло. А тут появились совершенно другие люди. Один из этих людей был Владимир Буковский. Диссидент и бывший фээсбэшник – казалось бы, несовместимые понятия, но я не помню практически ни одного вечера, когда бы они не поговорили по телефону. Саша был как ребенок, которому надо было все заново понять, и я так благодарна Володе за то, что он всегда был открыт для нас. Я видела у Саши это перерождение, переосмысливание. И их дружба с Ахмедом Закаевым... Он говорил: "Марин, вот представляешь, наступит такой момент, когда русским придется начать переговоры с чеченцами – по-настоящему – и они не найдут ни одного русского человека, которому чеченцы будут верить. А мне они будут верить".
Какие чеченцы?
"Понятно, что сейчас в Чечне заправляют те чеченцы, которые выгодны России, но среди тех, кто разъехался по всему миру, Закаев по-прежнему пользуется очень большим авторитетом – для той Чечни, которую они по-настоящему считают своей, а не той, в которой портреты Путина вывешивают – человека, у которого руки по локоть в их крови".
В последние месяцы он ощущал опасность?
"Первый сигнал был в июле, когда Россия заявила, что будет применять силу, там, где считает нужным, и против кого считает нужным. Я спросила Сашу, почему он считает, что это серьезно. Он сказал, это значит, что они будут убивать тех, кого считают для себя опасными, кто их критикует. Как раз тогда Блэр ехал на встречу Большой Восьмерки в Санкт-Петербурге, и Буковский с Гордиевским написали открытое письмо в английской газете: о том, что не надо туда ехать, и давать Путину быть целый год председателем Восьмерки. И все-таки Восьмерка состоялась – ну значит, газ и нефть дороже человеческой жизни, и ничто не может их остановить.
Когда убили Аню Политковскую, это был второй очень серьезный сигнал. Я ее знала постольку-поскольку, а Саша был очень близок с ней. Он очень сильно переживал, все время говорил ей: "Аня, приезжай", пытался даже дать какие-то инструкции самозащиты – что делать, когда входишь в подъезд. Она сама осознавала опасность, часто об этом говорила. Когда он убеждал ее уехать, она говорила: "А эти люди – если я уеду, к кому они пойдут жаловаться?" Она, как и Саша, понимала, что если она этого не будет делать, то кто? Саша считал, что ее убили потому, что она была живым свидетелем преступлений, которые совершали в Чечне. Для него это было очень принципиальным вопросом – понять, кто это сделал и для чего. Конечно, он не мог вести полноценное расследование, будучи в Лондоне. Но у него были какие-то контакты, какое-то понимание ситуации, он что-то явно для этого делал.
После смерти Ани у него начали опять возникать мысли, что существует такой расстрельный список людей, он говорил: "Я в этом списке, Березовский в этом списке, и Закаев..." Но все-таки он больше думал о Закаеве и о Березовском, как Ахмеду дом лучше охранять... Тем более после того, как мы получили британское гражданство – он был настолько счастлив, ему это казалось какой-то гарантией своей защищенности. Он говорил: "Они же не могут британского подданного на британской земле убить". И ошибался".
Вы не боялись, что британцы в какой-то момент скажут: "Как нас достали эти ваши русские разборки, а тут еще и радиация"?
"Это очень серьезный момент и были опасения, но это совершенно не было воспринято, как "русская" разборка. Англичане отнеслись к этому очень серьезно.
Саша очень любил Англию, у него на всех его куртках джинсовых был британский флажок, до смешного... По всему дому у нас были развешаны английские флаги. Он действительно был очень горд этим и очень благодарен. Когда он лежал в госпитале, нам присылали столько писем поддержки – простые англичане, которых мы вообще не знали. И родители детей из школы, где учится наш сын. Уже после Сашиной смерти, 4 декабря, когда мы с его отцом в ресторане отмечали Сашин день рождения, нам подарили его портрет – он стоял у нас на столе. Подошел какой-то незнакомый человек, и сказал: "Если вы та самая семья – примите мои глубочайшие соболезнования. Мы с вами".
Вечером 1 ноября Литвиненко стало плохо.
"Когда вечером началась эта рвота, мне это показалось странным, потому что мы ужинали вместе. Но я предположила, что, может, это какая-то инфекция. После того, как его вырвало второй раз, я развела марганцовки, промыли желудок – а у него опять начинаются спазмы. И когда это случилось в третий раз, он мне говорит: "Марина, тебе в 6 вставать, Толю в школу отвозить – давай я лягу в другой комнате, чтобы тебя не беспокоить". В 2 часа я заснула – а в 6 заглянула к нему, и вижу, что он еще не спит. Он мне говорит: "Это так странно, мы, когда в школе военной учились, проходили такие симптомы – как после химической атаки". Я говорю: "Саш, ну что ты говоришь". Он: "Ну видно, меня траванули".
У него с самого начала было ощущение, что это отравление, это была первая мысль, из-за интенсивности рвоты, но он пытался не зацикливаться на своих догадках. Может, это защитная реакция – ведь страшно поверить в то, что тебя отравили. И когда есть хоть малейший шанс поверить, что речь идет о другом заболевании – ты цепляешься за него. Хотя за два дня он практически потерял все силы. Он говорил: "Марина, мне никогда в жизни не было так плохо". Уже на второй день он сказал: "Я больше не могу". Ощущение было, что его просто выворачивало всего, не хватало воздуха, он все время просил открыть окно, хотя температура тела была очень низкой. На следующий день я ему привезла лекарство для восстановления баланса в желудке – я решила, что из-за рвоты там уже такое раздражение началось, что желудок не принимает даже воды. Позвонила одному русскому врачу, он обещал подъехать на следующий день, но ночью Саше опять было очень плохо. Он сказал: "Марина, я больше не могу это терпеть, вызывай "скорую помощь". Мы набрали 999, там предлагают на выбор скорую, пожарных или полицию. Приехали в 2 ночи. В больнице сказали: "Очень похоже на кишечную инфекцию, что вы делаете?" Я сказала, что даю воду. Они: "Ну вот и давайте воду. Мы можем его забрать в госпиталь, но там ему будут делать то же самое". Они проверили у него температуру – она была около 35. Я не медик, но мне казалось, что при инфекциях температура, наоборот, должна повышаться. Вообще все, что происходило – этому не было нормального объяснения. Поэтому я никого не обвиняю, хотя поначалу мне казалось – а если бы это сделали раньше? А если бы они токсин раньше нашли? Потом сказали, что шансов у него не было изначально никаких. Саша еще пожаловался на боли в животе – но они сказали, что это от спазмов – мол, желудок сокращается, и от перенапряжения уже болит. И они его отправили домой. С первого же дня у него не было ни одного дня без боли, кроме последнего дня, когда он уже был без сознания, подключен к аппарату и ничего не чувствовал.
"На следующий день, когда пришел этот русский врач, тоже все было непонятно. Когда он потрогал его живот, Саша сказал, что очень больно. Тот говорит: "Ну похоже, что была инфекция, а теперь начался воспалительный процесс, это уже не для дома, везите его в больницу". Когда они, наконец, приехали, и Саша попытался встать – это был ужас, что могло с человеком произойти за считанные дни. Он настолько себя плохо чувствовал, что просто не мог идти. Сначала он был очень слаб, вымотан этой рвотой. За первую неделю он потерял килограммов 8. Потом он просто пожелтел – и когда я спрашивала, почему он такой желтый – мне опять никто ничего не мог объяснить. Когда у него в желудке обнаружили бактерию, которая якобы вызвала инфекцию, никто не мог объяснить, как это она так вдруг активизировалась, если появляется она, как правило, после курса антибиотиков. Так что же было у него изначально? И опять же, это бактерия, которая вызывает диарею, а не рвоту. То есть, они объяснения находили, но они никогда не были полными. Потом они сказали, что возможно, антибиотик, который они дали, вызвал какой-то побочный эффект, потому что анализ крови показал резкое снижение иммунитета".
Как они отнеслись к вашим словам о том, что вы получили в Англии политическое убежище?
"Покивали с пониманием, но это не значит, что они должны автоматически направлять на проверку на токсины. Почему они должны думать, что пациента кто-то отравил? В какой-то момент мы перестали понимать, почему, если медики не находят полного объяснения, не делаются какие-то дополнительные проверки. И мы обратились к специалисту-токсикологу в Америке, который захотел взглянуть на результаты анализов. Но все это было не так быстро – а процесс шел очень быстро... У него началось воспаление гортани, сначала он пожаловался, что у него болит горло. Я посмотрела на горло – и это было не обычное воспаление, как при ангине. Я сказала персоналу, а они говорят – ну, это антибиотики, они убивают всю хорошую флору... Когда я пришла к нему в воскресенье, он уже практически ни глотать не мог, ни говорить. Я таскала ему чай в термосе – он не мог его пить, но ему было важно, чтобы он был, потому что он верил, что ему будет чуть лучше и он сможет его выпить. Все время шла жуткая борьба за жизнь. Потому что он верил, что выкарабкается.
В воскресенье ему дали какое-то лекарство от горла, для снятия воспалительного процесса после приема антибиотиков. Я сказала: "Этого достаточно?" Тогда ему уже вводили питательные растворы, он не мог ничего есть. В понедельник – это пошла уже вторая неделя – он уже не мог разговаривать вообще. И когда у него уже язык не поворачивался, это было так страшно, что я просто не выдержала, выскочила на ресепшен и начала там орать: "Вы что делаете? Вчера я ушла, мой муж мог хотя бы говорить!" В этот момент прибежали все доктора, начали мне объяснять, что, может, это побочный эффект антибиотика, хотя один из показателей не подходит, а может, неправильное лечение. А потом они говорят: "Вы знаете, надо взять анализы на гепатит и на СПИД". Мол, в случае этого заболевания может быть совершенно непредсказуемая реакция организма. У них был традиционный подход, они и шли по учебникам, не было кого-то, кто мог бы посмотреть на ситуацию со стороны. Естественно, анализы ничего не дали. Когда они ушли в этот день... Мой бедный Саша – это было ужасно, это было очень страшно – когда я провела рукой по его волосам, у меня волосы остались на руке, точнее, на перчатке, потому что нас все это время заставляли надевать перчатки, фартуки, чтобы мы не заразились, если у него инфекция. Я еще раз провела рукой – а это не просто волос-другой, а целые пряди. Мне вообще стало плохо. Потом смотрю на его пижаму больничную, на подушку – везде волосы. И тут я начала говорить, волосы-то почему выпадают? И опять мне не могли ничего объяснить. Может, говорят, следствие ослабления иммунитета. Через день я первый раз встретилась со специалистом-гематологом, который возглавлял отделение, где лежали раковые больные. Он мне первым сказал: "Знаете, он выглядит, как раковый больной после химиотерапии". И вдруг он мне говорит: "На 12-й день начинают выпадать волосы". Я говорю, это и получается 12 дней с того дня, как у него началась рвота. Только тогда они начали проверять его кровь на наличие токсинов".
Он сам на себя в зеркало смотрел?
"Нет. Он еще пытался шутить – мол, теперь, лысый, я похож на Будду? И, мол, бактерия эта моя была в погонах... Он все время извинялся перед медсестрами, за то, что приходилось ему менять одежду, что-то делать, постоянно говорил: "Ай эм сорри", "Экскьюз ми"... Он не был таким капризным, раздраженным. Я ему говорю: "Саша, да какое "сорри", ты в таком состоянии не должен извиняться за это". Я все время спрашивала: "У вас действительно в госпитале достаточно средств, чтобы лечить моего мужа? Вы уверены, что все знаете?" И когда они в четверг обнаружили у него в крови токсин, они проверили его и на внешнюю радиацию, которая ничего не показала... Они сделали несколько анализов на токсины, и вечером приходят, говорят: "Мы обнаружили таллий, и назначили антидот". Мы даже обрадовались – слава богу, наконец поняли, отчего это происходит, причина ясна, антидот назначен, теперь Саша поправится. И он сам этой верой постоянно жил.
После обнаружения таллия они приняли решение перевести его в другую больницу, к этому моменту подключилась и полиция. До того мы могли говорить что угодно и просить сколько угодно, никто нас не слушал. В новом госпитале, в гематологическом отделении, он с первого дня начал давать показания. Полицейские эти просто преклонялись перед ним за то, что он в таком состоянии давал показания. Ему давали все время обезболивающее, но я не знаю, как он это вынес. Мне потом объяснили, что раздражение, которое у него было в горле – это все было внутри, кишечник, пищевод, желудок, все было в этих язвах (плачет).
Когда ему назначили этот антидот, ему принесли его в виде порошка. А он не совсем растворялся, там оставались такие острые кристаллики, ему было так больно... И когда он давал показания по 3-4 часа, я даже просила их не пускать, когда он засыпал, чтобы дать ему отдохнуть хоть немного.
В понедельник, это было в последнюю неделю, его перевели из гематологического отделения в реанимацию. Если, когда его перевезли в эту больницу, он еще вставал, даже походил немного, чуть обустроил себе кровать, пошел в душ, кран починил – то, когда его перевели на третий этаж и подключили ко всем трубкам... Не то, чтобы я поняла, что это уже конец, но я поняла, что это нехорошо".
Были мысли, что это может быть смертельно?
"В самый последний день. Я эту мысль гнала, как могла. А в тот день она меня неожиданно кольнула. Я так подумала вдруг: "А я не смогу без него жить". И тут же себя одернула: "Почему ты о себе думаешь – Саша, которому так плохо, он борется до последнего, как ты можешь так думать?" Никто же не знал, что это было. Он фактически никогда не болел, и тут еще помощь английских врачей, – казалось, что ситуация под контролем... Да, было тяжело, но мы были уверены, что он сможет выкарабкаться. Мы даже говорили, что ладно, даже если будут какие-то проблемы со здоровьем потом, справимся. Обсуждали пересадку костного мозга, потому что они сказали, что это может понадобиться, и уже начали говорить о том, что надо взять анализы, начать подбирать донора – то есть, его никто обреченным не считал. Так как у него нет родных братьев, говорили о том, что, может, папа, мама приедут, чтобы у них взяли анализы. То есть, разговор шел о том, что он будет жить, и что просто нужно ему помочь. Когда за день до смерти, 22 числа, у него произошла ночью остановка сердца – первое, что мне сказали – это не очень хорошо, потому что трансплантацию в таком состоянии будет очень тяжело делать".
Какой диагноз был на тот момент?
"Таллий сняли в понедельник или во вторник. Я пришла к Саше, спросила: "Ты пил антидот?" Он сказал, что первую порцию выпил, а вторую почему-то не несут. Он должен был пить 24 капсулы в день, каждый раз по 8 капсул. Я так удивилась, потому что когда в первый раз ему принесли этот порошок, он сказал: "Я больше пить не могу, я это оставлю," – тут же прибежала сестра, начала уговаривать: "Ты что, это же твоя жизнь, ты должен выпить все до последнего". А тут никто ничего не приносит. Пришли врачи, сказали: "Мы отменили антидот, это неправильно". Мы говорим: "Как неправильно? Был же таллий в анализе". Они: "Это не то". Я: "А что это?" Они: "Да это уже даже неважно, что это. На данном этапе важно контролировать работу всех его органов. Машина по вентиляции легких, печень, почки – что бы с ним ни случилось, он весь полностью подключен, что бы с ним не случилось, мы все контролируем". А мы, что бы ни случилось, были абсолютно уверены в Сашином сердце, потому что буквально перед отъездом в Англию он прошел обследование, и ему сделали заключение, что сердце у него в уникально хорошем состоянии. Поэтому мы были уверены, что, по крайней мере, сердце его выдержит. И вот ночью оно в первый раз остановилось. В четверг Саша был уже без сознания, подключен к машине, и потом, когда я вечером уходила – я была целый день, а отец остался на ночь – я еще спросила: "Состояние меняется от ночи ко дню?" И сестра сказала: "Нет, он сейчас подключен к машине, мы ввели парализующее лекарство, чтобы машина работала за него, он себе никак навредить не может". Врач сказал, что есть одно опасение – если у него вдруг давление начнет падать, мы уже ничего не сможем сделать, потому что, когда ему запустили сердце, ему дали предельно высокую дозу лекарства. Но то, что не ожидалось никаких изменений, ухудшений – это меня каким-то образом успокоило. Я поехала домой, и опять ругала себя за мысль, что я могу его потерять, а потом подумала – а может, это кризис, который должен был произойти, за которым наступит улучшение? Пробыла я дома недолго, минут 20. Нам позвонили из госпиталя, и сказали: "Срочно выезжайте". Еще какой-то момент надежды был – может, это как прошлой ночью, сердце остановилось, и его завели. Я Толю спросила: "Поедешь?" Он говорит: "Поеду". Перед этим он Сашу видел только в понедельник, я старалась его брать в больницу как можно реже, и он не видел отца подключенным к машине, без сознания. Когда мы приехали в госпиталь, нас сразу же встретили, но не провели, как обычно, в Сашину палату – а отвели в другую. Я сразу поняла, что это все.
Это было так тяжело. Они дали нам с ним проститься, без перчаток, без халата, без маски, потому что они еще не знали, от чего он умер. Никто не знал ничего – результаты из лаборатории, где выяснилось, что его отравили полонием-210, были получены лишь за 3 часа до его смерти, и в больнице на тот момент их еще не получили. Нас оставили с Сашей, я могла его трогать, обнимать его, целовать. Может, это и хорошо. Если бы они знали диагноз заранее, может, я и не смогла бы с ним проститься. Я, его отец, Толя, и Ахмед Закаев были последними, кто его видели. После этого его уже никому не показывали".
Закаев, Березовский – они тоже считали это пищевым отравлением?
"Нет, но они не считали, что это настолько серьезно. Практически все были уверены, что это под контролем врачей. А на самом деле сделать ничего было нельзя, поэтому у меня ни к кому претензий нет. Кроме убийц – они ведь не просто его убили, это было сделано с такой изощренной жестокостью, они заставили его так мучиться – это могло прийти в голову только извращенному садисту".
…
"Когда стало известно, что это было, был шок. Потому что это стало новостью номер один в Англии, и это был такой ужас видеть это во всех СМИ каждый день. Смерть человека - это всегда страшно, но ты остаешься с этим горем один на один, с друзьями, родственниками. А тут все было вынесено на всеобщее обсуждение. Постоянно эти разговоры, эти журналисты, первые полторы недели это было ужасно. В ночь, когда Саша умер, нам позвонили инспектора из антитеррористического центра, сказали, что приедут. Я была очень удивлена, сказала им, что я не в том состоянии, чтобы разговаривать – время было час ночи, ночь после после смерти, 24 ноября. Они сказали: "Вы поймете, почему мы хотим сделать это именно сейчас". Когда они приехали и объявили мне, что это был полоний – я не очень поняла, о чем они вообще говорят. Даже они этого до конца не знали. Я окончила нефтехимический институт, и название мне было знакомо – но каким образом это может влиять на организм человека, я не знала... Это потом мне объяснили, что это за альфа-излучение. Но когда они приехали, они сказали, что это полоний, что у них вообще в практике нет случая отравления таким элементом, и теперь даже полицейские не знают, чего от этого ждать. Единственное, что они могли нам предложить – это уехать на уикенд, чтобы мы взяли смену белья, и где-то переждать это время. Тогда же они сказали, что будут проверять дом, и нас... Какие-то вещи они нам вынесли – естественно, они все были подвергнуты тщательной проверке. Потом, когда я попросила какие-то Сашины вещи из больницы, они сказали, что оттуда они вообще ничего не могут вынести".
Паники не было?
"У меня – нет. Я понимала, что я была в очень близком контакте с Сашей, и на следующий день взяли анализы у всех – у меня, у Толи, у Сашиного папы. И 4 дня, когда я ждала результата анализа, я боялась больше всего, что Толя может потерять еще одного родителя. Естественно, я старалась в эти дни как-то к себе прислушаться – изменилось ли у меня что-то. Когда мне задавали вопросы, была ли у меня тошнота, болело ли у меня горло... Когда они принесли результаты анализов, выяснилось, что у меня определенная минимальная доза присутствует, но она не окажет на мое здоровье в ближайшие сроки, и может, в будущем на один процент она увеличивает риск раковых заболеваний. В тот момент мне полегчало".
...
О чем вы говорили в последние дни?
"Он не хотел, чтобы я его оставляла, все время просил сделать ему массаж стоп, потому что переставал их чувствовать – говорил: "Мариночка, когда я отсюда выйду, я каждый день буду делать тебе массаж". Говорили о том, как поедем отдыхать, когда это кончится. Вопрос об отравлении мы не очень обсуждали, потому что он начал давать показания, и видимо, сказал следователям даже больше того, что сказал мне, потому что не хотел меня перегружать. Говорил, что было что-то подозрительное во встречах того дня – но он не мог кого-то из своих собеседников напрямую обвинить– ведь не то. чтобы он этих людей совсем не знал. Правда, Скарамелла по его словам, вел себя очень странно. А на второй встрече, с Луговым, были какие-то незнакомые люди. Первые сообщения, которые появились в прессе, указывали на Марио Скарамеллу".
Вы его знали?
"Я с ним встречалась один раз. Мы разговаривали по телефону. Саша говорил, что та встреча, которая произошла, была совершенно ненужной, и его поведение было очень странным, нервозным. А ту бумагу, которую он пытался ему показать – непонятно, почему он не послал ее, скажем, по электронной почте. Скарамелла чувствовал угрозу и своей жизни, может, поэтому он так и нервничал. А когда Саша бумагу посмотрел, это ему чушью показалось – что-то было в этом неправильное. Но думаю, Саша анализировал и другое. Мне он этого не говорил – видимо, считал, что сам поправится, и в этом разберется".
В опубликованном после смерти письме ваш муж обвинил Путина.
"Конечно, это очень громко звучит политически. Я это так резко сказать не могу про конкретного человека. Единственное, что я могу сказать – нынешнее руководство России создало ситуацию, при которой можно так безнаказанно убивать людей. И так как Путин, российский президент и человек, который выстроил эту вертикаль власти, это не могло пройти мимо него. А кто это сделал технически, уже менее важно. Понятно, что у меня к Путину, как у женщин, чьи мужья сидят в тюрьме, или кого убили по чьему-то приказу, свое отношение, иное, нежели у какой-то гражданки России, которая сидит у телевизора, а рядом храпит пьяный муж. Она ведь смотрит на Путина, и говорит, какой замечательный мужчина – не пьет, не курит, жену не бьет. Понятно, что у меня на него свой взгляд, но мое мнение о Путине ничего не меняет.
Они ведь шесть лет ждали этого момента, чтобы все-таки достать его, показать, что от них не уйдешь, несмотря на то, что он уже был британский подданный. А ведь неизвестно, сколько еще людей пострадали. Я не знаю, рассчитывали ли они на такую открытую акцию, или наоборот, не особо заметали следы, считая, что он умрет раньше, чем успеют что-то обнаружить, и объявят, что человек умер от кишечного расстройства. Тот бардак, который начался после распада Союза и неконтролируемый вывоз радиоактивных элементов – да может, люди, которые отравили Сашу, и не несли до конца ответственности за это, и не было у них полного понимания, что это такое. Даже на том же уровне бряцанья оружием друг перед другом – а слабо это сделать? Нет, не слабо. А может, наоборот – хотели показать, что могут устроить что угодно и где угодно, – и совершенно безнаказанно. Уже по тому, как Россия себя ведет с Европой и играет мускулами по поводу топлива – мол, если мы захотим, вы будете делать то, что мы скажем – это, похоже, выпад в ту же сторону".
К какой версии вы склоняетесь? Месть за старое, или он вмешался во что-то уже в последнее время? В прессе даже появилась версия, что он помогал делать грязную бомбу не то чеченцам, не то "Аль-Каиде".
"Ну, это ужасно, когда начались эти инсинуации, когда выступила Юлия Светличная – я ее видела в нашем доме, Саша ее пригласил однажды, потому что она писала книгу. Когда она начала говорить, что Саша заваливал ее мейлами – ведь Саша посылал рассылку всем друзьям, отправлял это по сотне адресов. Он считал, что информацией, которую имеешь, нужно поделиться, тем более, если человек пишет о России. А если тебе не нравится – можешь просто взять и удалить, или заблокировать. Но вот это заявление, разговор о том, что он мог продавать информацию и шантажировать бизнесменов, ФСБ – это абсурд полный, это противоречит всему тому, что Саша всегда делал. Может, это и было единственной проблемой – он всегда выходил с открытым забралом. На пресс-конференции он сидел с открытым лицом, на нем не было ни темных очков, ни маски. Если он писал статьи, он подписывался своим именем, хотя не было такой необходимости.
Все это могло войти в общий список. Как они в свое время сказали, система не прощает – и любого они достанут и накажут, чтобы другим, которые захотят так открыто выступить, неповадно было. Аня Политковская.... это тоже был урок, что нельзя так писать. Саша никогда не был шпионом, никогда не продавал никаких интересов. Это был кадровый работник ФСБ, с совершенно другими секретами".
Он действительно принял ислам перед смертью?
"Он выразил такое желание. Но не думаю, что это было продиктовано религиозными побуждениями – скорее, это было эмоциональным порывом. За те дни в больнице много чего произошло, и Закаев был одним из его близких друзей, поэтому он выразил желание, чтобы его похоронили рядом с ним. Я настояла, чтобы похороны были гражданскими, но разрешила Ахмеду привести своих друзей-мусульман, чтобы каждый попрощался с Сашей так, как считает нужным".
В российской генпрокуратуре заявили недавно, что один из подозреваемых у них – Леонид Невзлин, и что отравления якобы связаны с делом ЮКОСа.
"Я не могу давать комментарии по ходу расследования, но мое отношение к правоохранительным органам в России – скорее, недоверие. Я не буду раздавать оценки их деятельности, но жаль, что вместо того, чтобы искать настоящих убийц, они занимаются сведением счетов с политическими оппонентами".
Вам самой не страшно?
"Я ни разу за это время не испытала желания бежать, спрятаться куда-либо, закрыться. Если, заходя в подъезд, начинаешь оглядываться – да проще умереть... Для меня было счастьем, когда после недели траура Толя снова пошел в школу. Да нет, я не могу сказать, что у меня появилось какое-то повышенное чувство опасности. Появилась благодарность к Англии, к людям, которые к нам так отнеслись. Та поддержка на любом уровне, которую нам там оказывали... Я эту страну узнала заново. Я абсолютно благодарна за то, что делает английская полиция. Как жена опера, я могу оценить, как люди работают. Они работают днем и ночью, работают очень серьезно. Наш дом они проверили по миллиметру. И то, что им показалось неочищаемым, или представляющим опасность для жизни – они все это имели возможность забрать. И если они меня просят о чем-то, я иду им навстречу. Если они просят какие-то вопросы не обсуждать, я, в первую очередь, ориентируюсь на них. Они изначально сказали, что никакие политические заказы не могут повлиять на их работу, и я им верю. Потому что для них это дело принципа, узнать, кто и за что убил Сашу".
Как собираетесь жить дальше?
"Мне пока даже трудно сказать. Для него жизнь была в Толе и во мне. И я сейчас должна сделать для Толи то, что хотел Саша. Саша был очень горд, когда Толя заговорил на английском языке, все время просил его сказать что-нибудь на английском. Потом Толя поступил в очень хорошую школу. Он очень любил Толе делать подарки, баловал его больше, чем я. Когда Толя понимал, что от меня чего-то не добьешься, он бежал к папе. Они очень любили делать покупки, ходить вместе по магазинам. Ходили вместе в музеи. Саша очень хорошим был спортсменом -он в свое время занимался пятиборьем, мог и на лошади ездить, стрелять, фехтовать, бегать и плавать. В том году Толя занялся фехтованием – Саша об этом мечтал. Он ходил на эти занятия с Толей и был абсолютно счастлив. Говорил: "Я как уйду на пенсию, открою школу по фехтованию". Они ходили в бассейн, говорили о том, когда начнут бегать. Саша жить не мог без бега. Даже когда он был уже в госпитале, мне никто не мог объяснить: как совершенно здоровый человек, даже при необычном желудочно-кишечном заболевании, ТАК плохо выглядит. Просто человек выглядит в два раза старше, чем на самом деле, и никто не может мне этого объяснить. Он сам говорил : "Я до 1 ноября пробегал по 10 километров за очень короткое время. И что со мной сейчас – это что, кишечное отравление?"
Говорят, в Голливуде приобрели права на экранизацию одной из его книг.
"Этот вопрос начал муссироваться буквально несколько дней назад. Я не знаю, какое там будет это кино, понятно, что оно будет не о Саше, просто какая-то история. Может, в какой-то степени та история, что потрясла весь мир, не должна пройти бесследно. И если при этом понадобится мое участие – я готова, хотя никогда не собиралась этим заниматься. Может, книга Сашина новая будет опубликована, с каким-то моим участием. Если я могу каким-то образом сохранить память о Саше, написать эту книгу – я это сделаю, хотя у меня никогда не было желания быть известной. Когда Саша был на виду, я всегда была в тени, старалась не фотографироваться. Первая фотография появилась случайно, 6 лет назад, когда мы только приехали, и долгое время в английских газетах публиковали именно эти фотографии, потому что других не было".
Как сын справляется?
"У Толи есть удивительная такая способность, он старается ситуацию не то чтобы не драматизировать, но вести себя естественно. То есть, в больнице он не сидел, глядя на Сашу в ужасе и шоке, а вел себя нормально, задавал какие-то вопросы. И сейчас, конечно, у него есть много вопросов, но он задает их не мне. И каждый раз, когда застает меня в слезах, напрягается – "Мама, все в порядке?" Ему кажется, что он недостаточно меня поддерживает. Я вообще сейчас чувствую себя неловко, создавая людям эту проблему, потому что найти слова в таких случаях очень трудно. Год назад умерла девочка от остановки сердца на уроке танцев – я тогда смотрела на ее мать и удивлялась – боже, сколько сил и мужества надо, чтобы, потеряв дочь, пытаться не создавать неловких ситуаций для окружающих. Теперь я ее хорошо понимаю – я вижу, насколько люди любили Сашу, ценили, – и я так им благодарна... И в Англии, и в России – даже те люди, которые, казалось, в какой-то момент перестали с нами поддерживать контакт. Я их не обвиняю, потому что для кого-то, после того, как мы уехали из России, это оказалось небезопасным, у кого-то свой бизнес... Это только лишний раз подчеркивает, насколько люди в России несвободны даже в выборе тех, с кем дружить".
