ЛУЧШЕЕ в стихах
- Автор темы johnny
- Дата начала
Варлам Тихонович Шаламов
Поэту
В моем, еще недавнем прошлом,
На солнце камни раскаля,
Босые, пыльные подошвы
Палила мне моя земля.
И я стонал в клещах мороза,
Что ногти с мясом вырвал мне,
Рукой обламывал я слезы,
И это было не во сне.
Там я в сравнениях избитых
Искал избитых правоту,
Там самый день был средством пыток,
Что применяются в аду.
Я мял в ладонях, полных страха,
Седые потные виски,
Моя соленая рубаха
Легко ломалась на куски.
Я ел, как зверь, рыча над пищей.
Казался чудом из чудес
Листок простой бумаги писчей,
С небес слетевший в темный лес.
Я пил, как зверь, лакая воду,
Мочил отросшие усы.
Я жил не месяцем, не годом,
Я жить решался на часы.
И каждый вечер, в удивленье,
Что до сих пор еще живой,
Я повторял стихотворенья
И снова слышал голос твой.
И я шептал их, как молитвы,
Их почитал живой водой,
И образком, хранящим в битве,
И путеводною звездой.
Они единственною связью
С иною жизнью были там,
Где мир душил житейской грязью
И смерть ходила по пятам.
И средь магического хода
Сравнений, образов и слов
Взыскующая нас природа
Кричала изо всех углов,
Что, отродясь не быв жестокой,
Успокоенью моему
Она еще назначит сроки,
Когда всю правду я пойму.
И я хвалил себя за память,
Что пронесла через года
Сквозь жгучий камень, вьюги заметь
И власть всевидящего льда
Твое спасительное слово,
Простор душевной чистоты,
Где строчка каждая – основа,
Опора жизни и мечты.
Вот потому-то средь притворства
И растлевающего зла
И сердце все еще не черство,
И кровь моя еще тепла
Поэту
В моем, еще недавнем прошлом,
На солнце камни раскаля,
Босые, пыльные подошвы
Палила мне моя земля.
И я стонал в клещах мороза,
Что ногти с мясом вырвал мне,
Рукой обламывал я слезы,
И это было не во сне.
Там я в сравнениях избитых
Искал избитых правоту,
Там самый день был средством пыток,
Что применяются в аду.
Я мял в ладонях, полных страха,
Седые потные виски,
Моя соленая рубаха
Легко ломалась на куски.
Я ел, как зверь, рыча над пищей.
Казался чудом из чудес
Листок простой бумаги писчей,
С небес слетевший в темный лес.
Я пил, как зверь, лакая воду,
Мочил отросшие усы.
Я жил не месяцем, не годом,
Я жить решался на часы.
И каждый вечер, в удивленье,
Что до сих пор еще живой,
Я повторял стихотворенья
И снова слышал голос твой.
И я шептал их, как молитвы,
Их почитал живой водой,
И образком, хранящим в битве,
И путеводною звездой.
Они единственною связью
С иною жизнью были там,
Где мир душил житейской грязью
И смерть ходила по пятам.
И средь магического хода
Сравнений, образов и слов
Взыскующая нас природа
Кричала изо всех углов,
Что, отродясь не быв жестокой,
Успокоенью моему
Она еще назначит сроки,
Когда всю правду я пойму.
И я хвалил себя за память,
Что пронесла через года
Сквозь жгучий камень, вьюги заметь
И власть всевидящего льда
Твое спасительное слово,
Простор душевной чистоты,
Где строчка каждая – основа,
Опора жизни и мечты.
Вот потому-то средь притворства
И растлевающего зла
И сердце все еще не черство,
И кровь моя еще тепла
ИОН ДЕГЕН.
Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.
Декабрь 1944 г
Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.
Декабрь 1944 г
Янус
Джедай
Александр Башлачев
Случай в Сибири
Когда пою, когда дышу, любви меняю кольца,
Я на груди своей ношу три звонких колокольца.
Они ведут меня вперед и ведают дорожку.
Сработал их под Новый Год знакомый мастер Прошка.
Пока влюблён, пока пою и пачкаю бумагу
Я слышу звон. На том стою. А там глядишь - и лягу.
Бог даст - на том и лягу.
К чему клоню? Да так, пустяк. Вошел и вышел случай.
Я был в Сибири. Был в гостях. В одной веселой куче.
Какие люди там живут! Как хорошо мне с ними!
А он... Не помню, как зовут. Я был не с ним. С другими.
А он мне - пей! - и жег вином. - Кури! - и мы курили.
Потом на языке одном о разном говорили.
Потом на языке родном о разном говорили.
И он сказал: - Держу пари - похожи наши лица,
Но все же, что ни говори, я - здесь, а ты - в столице.
Он говорил, трещал по шву: мол, скучно жить в Сибири.
Вот в Ленинград или в Москву... Он показал бы большинству
И в том и в этом мире.
- А здесь чего? Здесь только пьют. Мечи для них бисеры.
Здесь даже бабы не дают. Сплошной духовный неуют. Коты как кошки, серы.
- Здесь нет седла, один хомут. Поговорить - да не с кем.
Ты зря приехал. Не поймут. Не то, что там - на Невском.
- Ну как тут станешь знаменит - Мечтал он сквозь отрыжку.
Да что там у тебя звенит? - Какая мелочишка?
Пока я все это терпел и не спускал ни слова,
Он взял гитару и запел. Пел за Гребенщикова.
Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса.
Тем более, что на Оби мороз всегда за тридцать.
Потом окончил и сказал, что снег считает пылью.
Я встал и песне подвязал оборванные крылья.
И спел свою, сказав себе: - Держись! - играя кулаками.
А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками.
Хвалил он: - Ловко врезал ты по ихней красной дате.
И начал вкручивать болты про то, что я - предатель.
Я сел, белее, чем снега. Я сразу онемел как мел.
Мне было стыдно, что я пел. За то, что он так понял.
Что смог дорисовать рога, что смог дорисовать рога он на моей иконе.
- Как трудно нам - тебе и мне -
Шептал он, жить в такой стране
И при социализме.
Он истину топил в говне.
За клизмой ставил клизму.
Тяжелым запахом дыша,
Меня кусала злая вша,
Чужая тыловая вша.
Стучало в сердце. Звон в ушах.
- Да что там у тебя звенит?
И я сказал: - Душа звенит.
Обычная душа.
- Ну ты даешь... Ну ты даешь! Чем ей звенеть?
Ну ты даешь - Ведь там одна утроба.
С тобой тут сам звенеть начнешь. И я сказал: - Попробуй!
Ты не стесняйся. Оглянись. Такое наше дело.
Проснись. Да хорошо встряхнись. Да так, чтоб зазвенело.
Зачем живешь? Не сладко жить. И колбаса плохая.
Да разве можно не любить?
Вот эту бабу не любить, когда она такая!
Да разве ж можно не любить? Да разве ж можно хаять?
Не говорил ему за строй. Ведь сам я - не в строю.
Да строй - не строй. Ты только строй. А не умеешь строить - пой.
А не поешь - тогда не плюй.
Я - не герой. Ты - не слепой. Возьми страну свою.
Я первый раз сказал о том, мне было нелегко.
Но я ловил открытым ртом родное молоко.
И я припал к ее груди, я рвал зубами кольца.
Была дорожка впереди. Звенели колокольца.
Пока пою, пока дышу, дышу и душу не душу,
В себе я многое глушу. Чего б не смыть плевка?!
Но этого не выношу. И не стираю. И ношу.
И у любви своей прошу хоть каплю молока.
1986
Случай в Сибири
Когда пою, когда дышу, любви меняю кольца,
Я на груди своей ношу три звонких колокольца.
Они ведут меня вперед и ведают дорожку.
Сработал их под Новый Год знакомый мастер Прошка.
Пока влюблён, пока пою и пачкаю бумагу
Я слышу звон. На том стою. А там глядишь - и лягу.
Бог даст - на том и лягу.
К чему клоню? Да так, пустяк. Вошел и вышел случай.
Я был в Сибири. Был в гостях. В одной веселой куче.
Какие люди там живут! Как хорошо мне с ними!
А он... Не помню, как зовут. Я был не с ним. С другими.
А он мне - пей! - и жег вином. - Кури! - и мы курили.
Потом на языке одном о разном говорили.
Потом на языке родном о разном говорили.
И он сказал: - Держу пари - похожи наши лица,
Но все же, что ни говори, я - здесь, а ты - в столице.
Он говорил, трещал по шву: мол, скучно жить в Сибири.
Вот в Ленинград или в Москву... Он показал бы большинству
И в том и в этом мире.
- А здесь чего? Здесь только пьют. Мечи для них бисеры.
Здесь даже бабы не дают. Сплошной духовный неуют. Коты как кошки, серы.
- Здесь нет седла, один хомут. Поговорить - да не с кем.
Ты зря приехал. Не поймут. Не то, что там - на Невском.
- Ну как тут станешь знаменит - Мечтал он сквозь отрыжку.
Да что там у тебя звенит? - Какая мелочишка?
Пока я все это терпел и не спускал ни слова,
Он взял гитару и запел. Пел за Гребенщикова.
Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса.
Тем более, что на Оби мороз всегда за тридцать.
Потом окончил и сказал, что снег считает пылью.
Я встал и песне подвязал оборванные крылья.
И спел свою, сказав себе: - Держись! - играя кулаками.
А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками.
Хвалил он: - Ловко врезал ты по ихней красной дате.
И начал вкручивать болты про то, что я - предатель.
Я сел, белее, чем снега. Я сразу онемел как мел.
Мне было стыдно, что я пел. За то, что он так понял.
Что смог дорисовать рога, что смог дорисовать рога он на моей иконе.
- Как трудно нам - тебе и мне -
Шептал он, жить в такой стране
И при социализме.
Он истину топил в говне.
За клизмой ставил клизму.
Тяжелым запахом дыша,
Меня кусала злая вша,
Чужая тыловая вша.
Стучало в сердце. Звон в ушах.
- Да что там у тебя звенит?
И я сказал: - Душа звенит.
Обычная душа.
- Ну ты даешь... Ну ты даешь! Чем ей звенеть?
Ну ты даешь - Ведь там одна утроба.
С тобой тут сам звенеть начнешь. И я сказал: - Попробуй!
Ты не стесняйся. Оглянись. Такое наше дело.
Проснись. Да хорошо встряхнись. Да так, чтоб зазвенело.
Зачем живешь? Не сладко жить. И колбаса плохая.
Да разве можно не любить?
Вот эту бабу не любить, когда она такая!
Да разве ж можно не любить? Да разве ж можно хаять?
Не говорил ему за строй. Ведь сам я - не в строю.
Да строй - не строй. Ты только строй. А не умеешь строить - пой.
А не поешь - тогда не плюй.
Я - не герой. Ты - не слепой. Возьми страну свою.
Я первый раз сказал о том, мне было нелегко.
Но я ловил открытым ртом родное молоко.
И я припал к ее груди, я рвал зубами кольца.
Была дорожка впереди. Звенели колокольца.
Пока пою, пока дышу, дышу и душу не душу,
В себе я многое глушу. Чего б не смыть плевка?!
Но этого не выношу. И не стираю. И ношу.
И у любви своей прошу хоть каплю молока.
1986
Rzay
Дистрибьютор добра
Тут нашел в сети текст старого хита Саймона и Гарфанкеля "Sounds of silence":
Hello darkness, my old friend,
I've come to talk with you again,
Because a vision softly creeping,
Left its seeds while I was sleeping,
And the vision that was planted in my brain
Still remains
Within the sound of silence.
In restless dreams I walked alone
Narrow streets of cobblestone,
'Neath the halo of a street lamp,
I turned my collar to the cold and damp
When my eyes were stabbed by the flash of
a neon light
That split the night
And touched the sound of silence.
And in the naked light I saw
Ten thousand people, maybe more.
People talking without speaking,
People hearing without listening,
People writing songs that voices never share
And no one deared
Disturb the sound of silence.
";Fools"; said I,";You do not know
Silence like a cancer grows.
Hear my words that I might teach you,
Take my arms that I might reach you.";
But my words like silent raindrops fell,
And echoed
In the wells of silence
And the people bowed and prayed
To the neon god they made.
And the sign flashed out its warning,
In the words that it was forming.
And the signs said, The words of the prophets
are written on the subway walls
And tenement halls.
And whisper'd in the sounds of silence.
Hello darkness, my old friend,
I've come to talk with you again,
Because a vision softly creeping,
Left its seeds while I was sleeping,
And the vision that was planted in my brain
Still remains
Within the sound of silence.
In restless dreams I walked alone
Narrow streets of cobblestone,
'Neath the halo of a street lamp,
I turned my collar to the cold and damp
When my eyes were stabbed by the flash of
a neon light
That split the night
And touched the sound of silence.
And in the naked light I saw
Ten thousand people, maybe more.
People talking without speaking,
People hearing without listening,
People writing songs that voices never share
And no one deared
Disturb the sound of silence.
";Fools"; said I,";You do not know
Silence like a cancer grows.
Hear my words that I might teach you,
Take my arms that I might reach you.";
But my words like silent raindrops fell,
And echoed
In the wells of silence
And the people bowed and prayed
To the neon god they made.
And the sign flashed out its warning,
In the words that it was forming.
And the signs said, The words of the prophets
are written on the subway walls
And tenement halls.
And whisper'd in the sounds of silence.
Богиня Прозерпина
Претор
Поцелуи (1620 г.) Джамбатиста Марино (Марини)
перевод. Е. Солоновича
Лобзанья, поцелуи,
Волшебных нег истоки,
Вы сердце нежным тешите нектаром,
Живительные струи,
Питательные соки,
Как дивно упиваться вашим жаром!
И в ваших я недаром
Люблю тонуть пучинах,
Когда сама Любовь безумный трепет,
И восхищенный лепет,
И властное влеченье,
И страстное томленье
Соединяет в чувственных рубинах
И прячет две души в устах единых.
Убийственные губки,
За коими природа
Жемчужное оружие сокрыла,
Готовые к уступке,
Отраву слаще меда
И горький пыл любовного горнила
Сулят, надувшись мило.
Сплелись в любовной схватке
Два языка — и каждый
Одною движим жаждой.
Уста моей бесценной —
Трибуна и арена,
И раны глубоки, и муки сладки,
И новой боли жаждешь без оглядки.
О мирный поединок,
Где яростная нежность
Над ненавистью восторжествовала,
Где бьются без заминок,
И гибель — неизбежность,
И пораженье не страшит нимало.
Язвящего коралла
Мне мил укус горячий,
И ранящие зубы
Врачебным свойством любы.
Лобзания волшебны —
Смертельны и целебны:
Жизнь обретаю в смерти — и тем паче
Стараюсь ранить в предвкушенье сдачи...
перевод. Е. Солоновича
Лобзанья, поцелуи,
Волшебных нег истоки,
Вы сердце нежным тешите нектаром,
Живительные струи,
Питательные соки,
Как дивно упиваться вашим жаром!
И в ваших я недаром
Люблю тонуть пучинах,
Когда сама Любовь безумный трепет,
И восхищенный лепет,
И властное влеченье,
И страстное томленье
Соединяет в чувственных рубинах
И прячет две души в устах единых.
Убийственные губки,
За коими природа
Жемчужное оружие сокрыла,
Готовые к уступке,
Отраву слаще меда
И горький пыл любовного горнила
Сулят, надувшись мило.
Сплелись в любовной схватке
Два языка — и каждый
Одною движим жаждой.
Уста моей бесценной —
Трибуна и арена,
И раны глубоки, и муки сладки,
И новой боли жаждешь без оглядки.
О мирный поединок,
Где яростная нежность
Над ненавистью восторжествовала,
Где бьются без заминок,
И гибель — неизбежность,
И пораженье не страшит нимало.
Язвящего коралла
Мне мил укус горячий,
И ранящие зубы
Врачебным свойством любы.
Лобзания волшебны —
Смертельны и целебны:
Жизнь обретаю в смерти — и тем паче
Стараюсь ранить в предвкушенье сдачи...
Поль Верлен
ТОСКА
Грусть ни о чем
Заполняет мне сердце.
Дождь за окном,
И тоска ни о чем.
Дождик поет,
Словно хочет утешить,
Льет, и течет,
И негромко поет...
Такая тоска,
Что я сам себе мерзок,
Сердце в тисках,
И такая тоска!
Отчего, почему?
Что за дикая мука –
Страдать самому
И не знать, почему!
ТОСКА
Грусть ни о чем
Заполняет мне сердце.
Дождь за окном,
И тоска ни о чем.
Дождик поет,
Словно хочет утешить,
Льет, и течет,
И негромко поет...
Такая тоска,
Что я сам себе мерзок,
Сердце в тисках,
И такая тоска!
Отчего, почему?
Что за дикая мука –
Страдать самому
И не знать, почему!
Янус
Джедай
Владимир Леви.
* * *
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность - болью прощания,
а ненависть - силой того отвращения,
с которым ты помнишь свои обещания.
И тою же мерой, с припадками ревности,
тебя обгрызают, как рыбы-пирании,
друзья и заботы, источники нервности,
и все-то ты знаешь заранее...
Кошмар возрастает в пропорции к сумме
развеявшихся иллюзий.
Ты это предвидел. Ты благоразумен,
ты взгляд своевременно сузил.
Но время взрывается. Новый обычай
родится как частное мнение.
Права человека по сущности - птичьи,
а суть естества - отклонение,
свобода - вот ужас. Проклятье всевышнее
Адаму, а Еве напутствие...
Не с той ли поры, как нагрузка излишняя,
она измеряется мерой отсутствия?
И в липких объятиях сладкой беспечности
напомнит назойливый насморк,
что ценность мгновенья равна Бесконечности,
деленной на жизнь и помноженной на смерть.
Итак - подытожили. Жизнь - возвращение
забытого займа, сиречь - завещание.
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность - болью прощания...
* * *
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность - болью прощания,
а ненависть - силой того отвращения,
с которым ты помнишь свои обещания.
И тою же мерой, с припадками ревности,
тебя обгрызают, как рыбы-пирании,
друзья и заботы, источники нервности,
и все-то ты знаешь заранее...
Кошмар возрастает в пропорции к сумме
развеявшихся иллюзий.
Ты это предвидел. Ты благоразумен,
ты взгляд своевременно сузил.
Но время взрывается. Новый обычай
родится как частное мнение.
Права человека по сущности - птичьи,
а суть естества - отклонение,
свобода - вот ужас. Проклятье всевышнее
Адаму, а Еве напутствие...
Не с той ли поры, как нагрузка излишняя,
она измеряется мерой отсутствия?
И в липких объятиях сладкой беспечности
напомнит назойливый насморк,
что ценность мгновенья равна Бесконечности,
деленной на жизнь и помноженной на смерть.
Итак - подытожили. Жизнь - возвращение
забытого займа, сиречь - завещание.
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность - болью прощания...
Борис Чичибабин.
Дай вам Бог, с корней до крон
Без беды в отрыв собраться,
Уходящему - поклон,
Остающемуся - братство.
Вспоминайте наш снежок
Посреди чужого жара,
Уходящему - рожок,
Остающемуся - кара.
Всяка доля по уму,
И хорошая и злая,
Уходящего - пойму,
Остающегося - знаю.
Край души, больная Русь,
Перезвонность, первозданность.
С уходящим - помирюсь,
С остающимся - останусь.
Но в конце пути сияй
По заветам Саваофа
Уходящему - Синай,
Остающимся - Голгофа.
Дай вам Бог, с корней до крон
Без беды в отрыв собраться,
Уходящему - поклон,
Остающемуся - братство.
Вспоминайте наш снежок
Посреди чужого жара,
Уходящему - рожок,
Остающемуся - кара.
Всяка доля по уму,
И хорошая и злая,
Уходящего - пойму,
Остающегося - знаю.
Край души, больная Русь,
Перезвонность, первозданность.
С уходящим - помирюсь,
С остающимся - останусь.
Но в конце пути сияй
По заветам Саваофа
Уходящему - Синай,
Остающимся - Голгофа.
Илья Эренбург.
ДА РАЗВЕ МОГУТ ДЕТИ ЮГА
Да разве могут дети юга,
Где розы блещут в декабре,
Где не разыщешь слова "вьюга"
Ни в памяти, ни в словаре,
Да разве там, где небо сине
И не слиняет ни на час,
Где испокон веков поныне
Все то же лето тешит глаз,
Да разве им хоть так, хоть вкратце,
Хоть на минуту, хоть во сне,
Хоть ненароком догадаться,
Что значит думать о весне,
Что значит в мартовские стужи,
Когда отчаянье берет,
Все ждать и ждать, как неуклюже
Зашевелится грузный лед.
А мы такие зимы знали,
Вжились в такие холода,
Что даже не было печали,
Но только гордость и беда.
И в крепкой, ледяной обиде,
Сухой пургой ослеплены,
Мы видели, уже не видя,
Глаза зеленые весны.
1958
ДА РАЗВЕ МОГУТ ДЕТИ ЮГА
Да разве могут дети юга,
Где розы блещут в декабре,
Где не разыщешь слова "вьюга"
Ни в памяти, ни в словаре,
Да разве там, где небо сине
И не слиняет ни на час,
Где испокон веков поныне
Все то же лето тешит глаз,
Да разве им хоть так, хоть вкратце,
Хоть на минуту, хоть во сне,
Хоть ненароком догадаться,
Что значит думать о весне,
Что значит в мартовские стужи,
Когда отчаянье берет,
Все ждать и ждать, как неуклюже
Зашевелится грузный лед.
А мы такие зимы знали,
Вжились в такие холода,
Что даже не было печали,
Но только гордость и беда.
И в крепкой, ледяной обиде,
Сухой пургой ослеплены,
Мы видели, уже не видя,
Глаза зеленые весны.
1958
Aemilia
Flaminica
Всем здравствуйте! Только что нашла эту тему. Класс! Столько классных стихотворений давно не читала. Вот одно стихотворение, мне очень нравится, цепляет.
Евгений Евтушенко.
Проклятье века - это спешка,
И человек стирая пот,
По жизни мчится, словно пешка,
Попав затравлено в цейтнот.
Поспешно пьют, поспешно любят,
И опускается душа.
Поспешно бьют, поспешно губят,
А после каются, спеша.
Но ты, хотя однажды в мире,
Когда он спит или кипит,
Остановись, как лошадь в мыле,
Почуяв пропасть у копыт.
Остановись на полдороге,
Доверься небу, как судьбе, -
Подумай, - если не о Боге, -
Хотя бы просто о себе.
Под шелест листьев обветшалых,
Под паровозный хриплый крик
Пойми: забегавшийся - жалок,
Остановившийся - велик.
Пыль суеты сует сметая,
Ты вспомни вечность наконец
И нерешительность святая
Вольется в ноги, как свинец.
Есть в нерешительности сила,
Когда по ложному пути
Вперед на ложные светила
Ты не решаешься идти.
Топча, как листья, чьи-то лица,
Остановись! Ты слеп, как Вий,
И самый шанс остановиться
Безумством спешки не убий.
Когда шагаешь к цели бойко,
Как по ступеням, по телам,
Остановись, забывший Бога, -
Ты по себе шагаешь сам!
Когда тебя толкает злоба
К забвенью собственной души
К бесчестью выстрела и слова, -
Не поспеши, не соверши!
Остановись, идя в слепую,
О население земли!
Замри, летя из кольта, пуля,
И бомба в воздухе замри!
О человек, чье имя свято,
Подняв глаза с молитвой в высь,
Среди распада и разврата
Остановись! Остановись!
Евгений Евтушенко.
Проклятье века - это спешка,
И человек стирая пот,
По жизни мчится, словно пешка,
Попав затравлено в цейтнот.
Поспешно пьют, поспешно любят,
И опускается душа.
Поспешно бьют, поспешно губят,
А после каются, спеша.
Но ты, хотя однажды в мире,
Когда он спит или кипит,
Остановись, как лошадь в мыле,
Почуяв пропасть у копыт.
Остановись на полдороге,
Доверься небу, как судьбе, -
Подумай, - если не о Боге, -
Хотя бы просто о себе.
Под шелест листьев обветшалых,
Под паровозный хриплый крик
Пойми: забегавшийся - жалок,
Остановившийся - велик.
Пыль суеты сует сметая,
Ты вспомни вечность наконец
И нерешительность святая
Вольется в ноги, как свинец.
Есть в нерешительности сила,
Когда по ложному пути
Вперед на ложные светила
Ты не решаешься идти.
Топча, как листья, чьи-то лица,
Остановись! Ты слеп, как Вий,
И самый шанс остановиться
Безумством спешки не убий.
Когда шагаешь к цели бойко,
Как по ступеням, по телам,
Остановись, забывший Бога, -
Ты по себе шагаешь сам!
Когда тебя толкает злоба
К забвенью собственной души
К бесчестью выстрела и слова, -
Не поспеши, не соверши!
Остановись, идя в слепую,
О население земли!
Замри, летя из кольта, пуля,
И бомба в воздухе замри!
О человек, чье имя свято,
Подняв глаза с молитвой в высь,
Среди распада и разврата
Остановись! Остановись!
Selestina
Перегрин
ГОСТЬ
Все как раньше: в окна столовой
Бьется мелкий метельный снег,
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человек.
Я спросила: "Чего ты хочешь?"
Он сказал: "Быть с тобой в аду".
Я смеялась: "Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду".
Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
"Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты".
И глаза, глядевшие тускло,
Не сводил с моего кольца.
Ни один не двинулся мускул
Просветленно-злого лица.
О, я знаю: его отрада -
Напряженно и страстно знать,
Что ему ничего не надо,
Что мне не в чем ему отказать.
Анна Ахматова
Все как раньше: в окна столовой
Бьется мелкий метельный снег,
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человек.
Я спросила: "Чего ты хочешь?"
Он сказал: "Быть с тобой в аду".
Я смеялась: "Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду".
Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
"Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты".
И глаза, глядевшие тускло,
Не сводил с моего кольца.
Ни один не двинулся мускул
Просветленно-злого лица.
О, я знаю: его отрада -
Напряженно и страстно знать,
Что ему ничего не надо,
Что мне не в чем ему отказать.
Анна Ахматова
Aemilia
Flaminica
Федор Тютчев.
Чему молилась ты с любовью,
Что, как святыню, берегла,
Судьба людскому суесловью
На поруганье предала.
Толпа вошла, толпа вломилась
В святилище души твоей,
И ты невольно постыдилась
И тайн и жертв, доступных ей.
Ах, если бы живые крылья
Души, парящей над толпой,
Ее спасали от насилья
Бессмертной пошлости людской.
Чему молилась ты с любовью,
Что, как святыню, берегла,
Судьба людскому суесловью
На поруганье предала.
Толпа вошла, толпа вломилась
В святилище души твоей,
И ты невольно постыдилась
И тайн и жертв, доступных ей.
Ах, если бы живые крылья
Души, парящей над толпой,
Ее спасали от насилья
Бессмертной пошлости людской.
Юдифь
Военный трибун
Константин Бальмонт
КАК Я ПИШУ СТИХИ
Рождается внезапная строка,
За ней встает немедленно другая,
Мелькает третья ей издалека,
Четвертая смеется, набегая.
И пятая, и после, и потом,
Откуда, сколько, я и сам не знаю,
Но я не размышляю над стихом
И, право, никогда не сочиняю!
Кто писал стихи оценит как все точно сказано! Так и получается!
КАК Я ПИШУ СТИХИ
Рождается внезапная строка,
За ней встает немедленно другая,
Мелькает третья ей издалека,
Четвертая смеется, набегая.
И пятая, и после, и потом,
Откуда, сколько, я и сам не знаю,
Но я не размышляю над стихом
И, право, никогда не сочиняю!
Кто писал стихи оценит как все точно сказано! Так и получается!
Юдифь
Военный трибун
И вот одно из самых любимых.
Константин Симонов.
ЖДИ МЕНЯ.
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.—
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,—
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Константин Симонов.
ЖДИ МЕНЯ.
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.—
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,—
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Selestina
Перегрин
Не спрячешься от белого листа...
Гюрза
* * *
Не спрячешься от белого листа, когда твоя поэзия чиста, когда ты Словом сущим обелён... Таков Закон. Ты можешь быть юродом. Всё равно тебе на век останется одно: бумажный лист, плетение словес... Таков твой крест. Плети себя, мой глупый паучок... Всем – паутина, а тебе – смычок, шершавый лист, музЫка, Благодать и жизнь опять...
И взгляд безгрешный устремляя вдаль, твори свою седую пастораль, лови слова в расправленную сеть, как человеков. Что до слова «смерть», то смерти нет ни присно ни во век, мой имярек...
* * *
Пасмурно в городе. Плачут сосульки. Серые блики домов. Рано весна заглянула в проулки гулкие с песней без слов. Эхо шагов, нескончаемость арок... Вот и Михайловский парк... Нам этот город достался в подарок серым, исхоженным и сухопарым – без человека футляр. Речка как речка. Фонтанка – фонтаны... Бывший дворец-институт... Это не здесь Командор, к донне Анне, с ордером смерти в дырявом кармане, жадно являлся? Не тут?..
* * *
В давно прошедшем времени живём. Плюсквамперфект – уже сплошное счастье. Бумага терпит. Мы своё безгласье готовы, словно комнату, в наём бессрочный сдать, но, ласково, себя сдаём, как тару. Очередь теснится: кругом родные, преданные лица и в каждом жертва спит или злодей.
Азъ есмь былъ жив... Азъ есмь была жива... Течёт река... Ресница в глаз попала... Тень чингизидки... Неба одеяло... И времени стальные жернова...
Гюрза
* * *
Не спрячешься от белого листа, когда твоя поэзия чиста, когда ты Словом сущим обелён... Таков Закон. Ты можешь быть юродом. Всё равно тебе на век останется одно: бумажный лист, плетение словес... Таков твой крест. Плети себя, мой глупый паучок... Всем – паутина, а тебе – смычок, шершавый лист, музЫка, Благодать и жизнь опять...
И взгляд безгрешный устремляя вдаль, твори свою седую пастораль, лови слова в расправленную сеть, как человеков. Что до слова «смерть», то смерти нет ни присно ни во век, мой имярек...
* * *
Пасмурно в городе. Плачут сосульки. Серые блики домов. Рано весна заглянула в проулки гулкие с песней без слов. Эхо шагов, нескончаемость арок... Вот и Михайловский парк... Нам этот город достался в подарок серым, исхоженным и сухопарым – без человека футляр. Речка как речка. Фонтанка – фонтаны... Бывший дворец-институт... Это не здесь Командор, к донне Анне, с ордером смерти в дырявом кармане, жадно являлся? Не тут?..
* * *
В давно прошедшем времени живём. Плюсквамперфект – уже сплошное счастье. Бумага терпит. Мы своё безгласье готовы, словно комнату, в наём бессрочный сдать, но, ласково, себя сдаём, как тару. Очередь теснится: кругом родные, преданные лица и в каждом жертва спит или злодей.
Азъ есмь былъ жив... Азъ есмь была жива... Течёт река... Ресница в глаз попала... Тень чингизидки... Неба одеяло... И времени стальные жернова...
Гай Фридман.
Когда жара.
Когда жара, повысив градусы,
Увязнет в собственной тягучести,
Забейся в щель и тихо радуйся
Своей не самой худшей участи.
И хоть по щучьему велению
Не будет жизнь твоя налажена,
Система потовыделения
Не даст тебе испечься заживо.
А это, друг ты мой сиятельный,
Не так уж мало, если вдуматься.
И вообще, к такой-то матери,
Не зли творца, прикинься умницей,
Прикинься шлангом, одуванчиком,
Прикинься пнём от делать нечего,
Короче, будь хорошим мальчиком,
Чтоб как-то дотянуть до вечера.
Забудь о водоизмещении
Слепней, растёкшись мутной лужею.
Займись духовным очищением.
Ты снова станешь твердым к ужину.
08.2005
Когда жара.
Когда жара, повысив градусы,
Увязнет в собственной тягучести,
Забейся в щель и тихо радуйся
Своей не самой худшей участи.
И хоть по щучьему велению
Не будет жизнь твоя налажена,
Система потовыделения
Не даст тебе испечься заживо.
А это, друг ты мой сиятельный,
Не так уж мало, если вдуматься.
И вообще, к такой-то матери,
Не зли творца, прикинься умницей,
Прикинься шлангом, одуванчиком,
Прикинься пнём от делать нечего,
Короче, будь хорошим мальчиком,
Чтоб как-то дотянуть до вечера.
Забудь о водоизмещении
Слепней, растёкшись мутной лужею.
Займись духовным очищением.
Ты снова станешь твердым к ужину.
08.2005
Потребитель
Претор
Да, в Израиле сейчас тепло, на поэзию соответствующую тянет...
А у нас новогодне-зимние настроения. Порылся в закромах - нашел стих:
Петр Овчинников
ГРУСТНОЕ НОВОГОДНЕЕ
Режет нос ледяными соплями, как стеклами.
На дорогах застыл лошадиный навоз.
Дети! К нам прикатил со щеками, как свеклами,
Наконец прикатил – тру-ля-ля! – Дед Мороз!
Он совсем не урод, нету сходства со свиньями.
Он повадкой своей развлекает народ.
Как червями щегол, он питается блиньями
И, как устриц живых, хачапурии жрет.
Привлекает внимание также Снегурочка.
Волевое лицо со следами борьбы.
Проницательный взгляд. Аппетитна фигурочка.
Согласитесь, друзья, – очень можненько бы!
Среди вьюг и борьбы, в нашей теплой обители
Как чудесно, друзья, веселиться и пить!
Кого в старом году мы любовью обидели,
Того в новом году нам дано долюбить!
А у нас новогодне-зимние настроения. Порылся в закромах - нашел стих:
Петр Овчинников
ГРУСТНОЕ НОВОГОДНЕЕ
Режет нос ледяными соплями, как стеклами.
На дорогах застыл лошадиный навоз.
Дети! К нам прикатил со щеками, как свеклами,
Наконец прикатил – тру-ля-ля! – Дед Мороз!
Он совсем не урод, нету сходства со свиньями.
Он повадкой своей развлекает народ.
Как червями щегол, он питается блиньями
И, как устриц живых, хачапурии жрет.
Привлекает внимание также Снегурочка.
Волевое лицо со следами борьбы.
Проницательный взгляд. Аппетитна фигурочка.
Согласитесь, друзья, – очень можненько бы!
Среди вьюг и борьбы, в нашей теплой обители
Как чудесно, друзья, веселиться и пить!
Кого в старом году мы любовью обидели,
Того в новом году нам дано долюбить!