Димасик был большим любителем полихачить на дорогах, а потому с частотой где-то раз в месяц его непременно останавливали и начиналось обычное в Японии долгое разбирательство с выписыванием штрафа в конце. И вот, с недавних пор Димасик завел новую тактику общения с местными гаишниками: он делал вид, что не говорит ни на каком языке, кроме родного русского, и все попытки инспекторов получить от него права или какие-то объяснения разбивались о непреодолимую стену великого и могучего.
Кабаны, помучившись таким образом минут десять, махали на него рукой и уезжали, а торжествующий Димасик садился за руль и с визгом протекторов срывался с места.
Подобное сходило ему с рук довольно долго, но все когда-то кончается, и в один прекрасный день, после красивого пересечения оранжевой линии разметки, он увидел впереди полицейский мотоцикл и стоявшего рядом коренастого кабана, который призывно помахивал ему рукой, приглашая остановиться.
Димасик лениво подрулил к обочине, опустил боковое стекло и стал ожидать, когда к нему подойдет полицейский. Кабан подходить не спешил, перекладывая что-то в сумке своего мотоцикла, – тоже выдерживал марку, помня инструкцию о предельно вежливом обращении с нарушителями, но показывая, что главный здесь все-таки он.
Наконец он неспешно приблизился, наклонился к выжидательно глядевшему на него из окна автомобиля Димасику и сказал (естественно, по-японски): «Вы нарушили правила: в соответствии с разметкой там нельзя было делать поворот».
Димасик глядел на него остановившимся взглядом с профессионально застывшим лицом. Кабан повторил фразу чуть громче и добавил: «У вас есть с собой водительские права?» Димасик начал обычное представление, сказав на чистом русском: «Не понимаю я тебя что-то, командир. Давай разойдемся и дело с концом».
Кабан несколько раз мигнул и снова предложил нарушителю выдать права. Димасик стоял на своем, никак не желая проявлять знание местного наречия. Такое общение длилось минут пять, после чего утомившийся кабан замолчал и задумался, а Димасик замер в предвкушении того, как полицейский махнет рукой и пойдет своей дорогой. Однако на этот раз схема дала сбой.
В отличие от всех прошлых разов, нынешний кабан был явно более суров: он не пытался говорить по-английски, не присаживался перед автомобилем на корточки и говорил довольно резко, отчего у Димасика стали пробуждаться самые нехорошие предчувствия.
Кабан что-то негромко каркнул в рацию, и уже через пару минут к ним подкатила патрульная машина с включенной мигалкой. Резво выпрыгнувшие из нее кабанчики рангом поменьше мигом обнесли машину Димасика красными пластиковыми конусами, отрезав ему путь к потенциальному бегству, а более высокий чин вместе с первым кабаном снова приступили к нему с требованиями и вопросами.
Димасик, хотя в душе и струхнул, уже просто из принципа продолжал стоять на своем и разговаривал исключительно на русском. Второй раунд переговоров также закончился безрезультатно; кабаны отошли в сторонку, стали совещаться и куда-то звонить. Димасик тоже позвонил – естественно, Лёсику, обрисовал ему ситуацию и попросил подъехать (без машины) для моральной поддержки.
Они появились почти одновременно: запыхавшийся Лёсик и небольшая неприметная «Тойота», явно с представителями местных «органов». Лёсик затравленно озирался (к тому времени вокруг собралось уже штук десять кабанов, две патрульные машины, не говоря уже о местных рыцарях плаща и кинжала); на дороге образовался затор: любопытные японцы притормаживали и с интересом смотрели на происходящее, считая, вероятно, что доблестная полиция обезвреживает банду мерзких иностранцев, так и лезущих отовсюду в их прекрасную и тихую Японию.
На этот раз к ним подошла пара приехавших на «Тойоте», и один, державший в руке блокнот, сказал (по-японски) с утвердительными интонациями, не поднимая глаз: «Машина зарегистрирована на гражданина России, временно работающего в Японии, Дзимаасикку-сана; судя по всему, это – вы. А вы, как я понимаю, - его коллега Рёосикку-сан. Как нам известно, ваша работа связана с информацией о нашей стране, и вы знаете японский язык. Отчего же вы отказываетесь на нем говорить?»
Лёсик, разбиравший местный говор лишь отчасти, беспомощно посмотрел на Димасика, но тот уже и сам не знал, что делать, хотя сдаваться не хотел. «Попробуй ему сказать, что я по-японски не говорю», - попросил он Лёсика, что тот через пень-колоду и донес до следователя. «Но вы же говорите по-японски?!» - сказал тот, резко нагнувшись и приблизив лицо к окну машины. Димасик от неожиданности шарахнулся вглубь автомобиля, сильно ударившись о рукоятку коробки передач. Боль придала ему уверенности и наглости, и он почти закричал: «Да пошел ты, гестапо японское!», чувствуя себя чуть ли не партизаном в фашистском логове на допросе.
Тут к ним приблизился второй представитель «органов» с мобильным телефоном в руках; обратившись к Лёсику, он сказал: «Это – переводчик с русского языка» и протянул ему трубку. Тот поднес ее к уху и услышал какое-то надсадное кряхтение, перемежаемое сопением. «Алло», - осторожно сказал он в трубку, на всякий случай отставив ее подальше от уха. Кряхтение усилилось, затем раздался срывающийся тонкий голосок: «Би-и-и габаритто па японусуки…» «Чего?» - непонимающе спросил Лёсик. «Тутто перебо-одотикку на русуки… - собравшись с духом продолжила трубка. – Нада будзя-ати райсэнудзу…»
Отчаявшийся что-то разобрать Лёсик сунул телефон Димасику, чтобы тот договаривался сам. Тот мучился меньше, так как, зная японский, легче разбирал попытки местного населения объясниться по-русски. «Переводчик» дрожащим голосом просил выдать инспектору его водительские права (райсэнудзу), начиная и заканчивая каждое мучительно составленное предложение единственным хорошо заученным выражением «будотиэ добури-и-и».
Димасик, отнял трубку от уха, хотя из нее продолжало нестись жалобное блеяние, и к нему снова подошел представитель «органов». «Признайтесь, вы ведь говорите по-японски?» - сказал он со змеиным прищуром. Димасик молчал. «Тогда нам придется пригласить для разбирательства представителя российского консульства», - сказал тот и отошел от машины.
Выводить дело на уровень официоза у Димасика не было никакого желания; он молча достал права и попросил Лёсика передать их инспектору. Кабан удовлетворенно хмыкнул и начал делать отметки в протоколе, а вновь появившийся «следователь» принялся склонять Димасика к чистосердечному признанию. Того сильно подмывало послать инквизитора на все том же великом и могучем, но внутреннее чувство подсказывало, что так можно нарваться на большие неприятности.
Кабан, наконец, закончил писать, с треском оторвал от блокнота квитанцию штрафа и прочел Димасику длинную лекцию о том, как, где и в какие сроки тому следует ее оплатить, и что будет, если он этого не сделает, после чего не глядя сунул ее в окно машины и удалился. Стоявший рядом «следователь» немедленно произнес: «Но вы же говорите по-японски, признайтесь!»
Лёсик уже сидел в машине; Димасик скрипнул зубами и тронулся с места…
Больше он не пытался дурить кабанов своим якобы незнанием японского.
).
