Наука и прогресс
- Автор темы AlexeyP
- Дата начала
Первая - это на лабораторном собрании, хотя на нее притаскиваются все кому не лень. Она, конечно, самая безобидная, но без нее не будет второй - институтской. Ну а потом уже защита. Но главное, что на каждом этапе масса суеты. И все время что-нибудь дурацкое случается. Вот, например, готовила я доклад как презентацию в мультимедиа. А в день доклада выяснилось, что пропали все провода к проектору. Пришлось убить полдня на их поиск, в результате ничего не найти, затянуть начало собрания, и показывать рисуночки, взятые прямо из диссера :inv: Самое смешное, что народу доклад понравился. А шеф после доклада нашел все провода. И куда только он затерял, теперь не признается ведь.
Начала собирать документы в Совет, оказалось, что потеряли мое удостоверение о сдаче кандидатских. Пришлось заказывать их в архиве. А на другой день после этого нашли мое удостоверение в каком-то там секретном сейфе
Но самое сторашное было, когда я открыла файл с текстом диссертации, а там все рисунки перечеркнуты жирным красным крестом
Впечатление было незабываемое
Сейчас вроде все нормально, но где гарантии, что еще что-нибудь не произойдет (тьфу-тьфу-тьфу).
Aelia
Virgo Maxima
О да, это очень распространенное явление, документы о сдаче кандидатских действительно имеют странную тенденцию куда-то пропадать. Я знаю несколько таких случаев. Вот просто исчезают - и все тут... Загадка природы.Начала собирать документы в Совет, оказалось, что потеряли мое удостоверение о сдаче кандидатских. Пришлось заказывать их в архиве. А на другой день после этого нашли мое удостоверение в каком-то там секретном сейфе
Богиня Прозерпина
Претор
вариант - 3 
Г
Гость_victor_*
Guest
Интересно, а может ли кто-нибудь навскидку назвать школьный учебник по физике, в котором было бы нарисовано, скажем, уравнение Шредингера? Кое выдумали уж пол века как.
А что вообще понимается под фундаментальным открытием? "Бесполезное" в в настоящий момент, но существенно расщиряющее представление о мире объективном?
"Теория струн", естественно.
Но вообще-то, не стыдно ли народу обсуждать тему, о которой большинство собравщихся здесь гуманитариев имеет самое смутное представление?
Kaiser
Претор
В школном Учебнике не видел. Но видел его в методичке для абитуриентов. 9 лет назад.
Наколько Я помню об этом упоминается. Формул нет, но по крайней мере упоминают
Kaiser
Претор
Digger
Цензор
Кстати, у Анчарова в повести "Сода-Солнце" есть такое размышление об этом:
"Его выгнали прежде всего потому, что от него все устали.
Началось с того, что я спросил:
- А почему вы, собственно, заинтересовались Митусой и Леонардо?
Это было неосторожно.
- Митусой я заинтересовался потому, что я не знаю иностранных языков,
- сказал он.
- При чем тут иностранные языки?
- Начало нашего тысячелетия ознаменовано необычайными поэмами, -
сказал он. - В Германии "Песнь о Нибелунгах", в Испании "Романсеро о Сиде
Кампеадоре", в Англии - "Баллады о Робин Гуде", во Франции - "Песнь о
Роланде", в России - "Слово о полку Игореве". Славянский мне было изучить
легче, чем другие языки.
- Ну и что?
- Такое впечатление, что все силы творчества в начале тысячелетия
ушли в поэзию. Причем безымянную.
- Допустим. Ну и что из этого?
- А то, что эпоха Возрождения, середина тысячелетия, должна была
оказаться сильной в творчестве с рационалистическим оттенком. Так оно и
было. Литература философствовала, драма стала публицистичной,
изобразительные искусства смыкались с наукой.
- Ну, это известно. А что дальше?
- А то, что если взять человечество как общество, а не сумму людей,
как организм, - то первые два этажа уж очень похожи на первые два этапа
теории отражения, то есть на живое восприятие и на абстрактное мышление, и
следующий конец тысячелетия должен ознаменоваться практикой в области
творчества. А что это значит?
- Вот именно, что это значит? - сказал я. - Загибщик вы. Творчество и
есть практика. Какая еще может быть "практика в области творчества"? И в
начале тысячелетия творили, и в середине, и сейчас творят.
- А что сейчас творят? - спросил он. - Где уникальные произведения
культуры, где великие творения, где синтез? Все анализ, исследования,
открытия, теории, долбежка частиц, разброд, развал, поиски истины.
Разбирают вселенную, как часики, потом собирают обратно - остаются лишние
детали. Разве это творчество?
- Истину всегда искали - и нравственную и научную.
- Факт. Но для чего? Почему так много исследований и открытий и так
мало изобретений?
- Это сейчас-то мало? Да их полно. Только и слышишь...
- Вот именно слышишь! А их должно быть столько, чтобы о них не было
слышно. Вы же не слышите о том, что еще выпустили пару туфель или
автомобиль. О них не сообщают, их делают. Нет, наше время не любит
изобретений. Оно любит исследования. Кому трудней всего? Изобретателю. А
исследователю? Все институты научно-исследовательские. Разве не так? А
почему? Исследование - это значит исследование того, что природа изобрела.
А изобретение - это человеческое создание, продукт творчества, синтез.
- Без исследований не будет изобретений.
- Правильно. А без изобретений вообще ничего не будет. Жизни не
будет. Человек от обезьяны отличается не исследованием дубины, а
изобретением дубины. А сейчас изобретателя, по сути дела, боятся. Потому
что он дезорганизует производство. А уже давно пора производить не просто
предметы, а изобретения. Производство должно производить изобретения.
Тогда никакой дезорганизации не будет. Будут планировать изобретения - и
все.
- А где их напасешься? Изобретение - это не туфли, не автомобиль, -
сказал я.
- Вот именно. А почему? Потому что никто не знает, что такое
творчество, с чем его едят и как его вызывать, - сказал он и добавил
как-то нехотя: - А вот Леонардо знал.
- А откуда вам это известно?
- По результатам. Один список его изобретений занимает десятки
страниц. Не прочтешь. Устанешь, - сказал он устало.
- Леонардо - гений, - торжествующе сказал я.
- Гений! - почти крикнул он. - А не кажется ли вам, что у него способ
мышления был другой, не такой, как у нас? Не кажется ли вам, что гений -
это тот, кто нащупал другой способ мышления? А остальные так... Логикой
орудуют.
- Ну, знаете!
- Что "ну знаете"? Что такое логика? Инструмент. А инструменты
стареют. Вас же не пугает, что евклидова геометрия устарела?
- Ею пользуются.
- Правильно. Для частных задач. Для плоскости. А любая плоскость -
часть шара. А на нем сумма углов треугольника никогда не равняется двум
"д". Молотком тоже пользуются, но есть орудия и поновее.
- А чем вы замените логику?
- Если наш мозг может иногда делать внезапные открытия, значит он
может это делать постоянно. Если Менделеев увидел свою таблицу во сне,
значит именно в тот момент ему легко было сделать это, значит его мозг
правильно думал.
- Какая чушь! - Я рассвирепел окончательно. - Прежде чем ему
приснилась таблица, он годами мучился, обдумывая ее!
- Правильно. Мучился. Ну и что хорошего? Это значит, все эти годы он
неверно думал, логически перебирал варианты, линейно думал. А потом линий
накопилось столько, что они, наконец, слились в один комок, вот и все.
- Другого способа нет.
- А вдруг есть?
- У вас, что ли?
- Вот Шопен говорил: "Я сажусь за рояль и начинаю брать аккорды, пока
не нащупываю голубую ноту". Что это означает? Это означает, что весь его
организм откликнулся именно на это созвучие и именно в этот момент. Он
идет за ним, и получается шедевр, изобретение.
- Н-да... И как же вы предлагаете их планировать, изобретения?
- Да надо планировать не изобретения, а людей, которые способны
изобретать. Ведь даже сейчас мы же не планируем продукцию, мы планируем
выпуск продукции. А продукция уж есть следствие, плод выпуска.
- А как планировать изобретателей, как узнать, кто может изобретать?
- Все, - сказал он.
- И вы?
- И я.
- Поэтому вы стали клоуном?
- Отчасти, - скромно сказал он. - Когда я рискнул позвонить
профессору Глаголеву и сказал, что у меня есть интересные данные о том,
что Митуса автор "Слова о полку Игореве", он бросил трубку. Я опять
позвонил и спросил: "А если я нашел рукопись с его подписью, вы все равно
не поверите?" Он засмеялся и сказал: "Клоунада". И опять бросил трубку. Я
подумал: "А почему бы и нет? Почему бы мне не начать смеяться над
чванством? Да здравствует клоунада!" Понимаете, настоящая клоунада это не
тогда, когда публика смеется над клоуном, а когда клоун смеется над
публикой.
И он искоса посмотрел на меня.
Я почувствовал, что краснею, и сказал:
- Вы что же, нашли такой способ мышления?.. Универсальный?
Это была вторая неосторожность.
- Нашел, - сказал он. - Универсальный.
Пора было его проучить.
- Отлично, - сказал я. - Вы нам его продемонстрируете.
- А зачем его демонстрировать? - сказал он. - Принесу завтра таблетки
- и все.
- Какие таблетки?
- Вы их примете и сами начнете мыслить творчески.
Он не смеялся, мерзавец.
- Отлично, - сказал я. - Покушаем ваши таблетки.
Он кивнул и ушел. А я покамест выпил водички. Без таблеток.......
.......
- А как вы снимаете противоречие между логикой и внезапными
открытиями? - спросил он сам себя.
И тут же стал отвечать:
- Логика - это мышление в пределах открытого. Это мышление задним
числом. Это установление связей между известными фактами. Поэтому при
столкновении с качественно неизвестным ей делать нечего. Вот самый
безупречный логически пример. И самый неверный. Когда Коперник сказал, что
Земля вращается вокруг Солнца, ему ответили: "Чушь. Если бы она мчалась в
пространстве, то ветром бы облака относило в противоположную сторону".
Логика безупречна. Чтобы ее опровергнуть, потребовалось открыть закон
притяжения и доказать, что облака мчатся с Землей, как единая система, то
есть предмет. Поэтому логические умозаключения годятся только для событий
одного порядка. Для событий качественно новых логика не годится.
Фактически вся логика сводится к утверждению, что "если это было,
следовательно, это будет". Так давайте же применим этот главный закон к
внезапным открытиям, и попытаемся найти их собственную логику, и не будем
стараться навязать известное неизвестному, чтобы отрицать неисследованное.
Факты говорят - внезапные открытия бывают. Заметьте - бывают, а не один
раз были. Следовательно, они должны быть и впредь. Факты говорят - кпд их
огромен. Логика говорит - следовательно, он и будет огромен. Так давайте
же исследовать, чтобы найти способ использовать, а потом установим новую
логику, чтобы предсказывать невероятное.
Зайчики метались по потолку. Сода-солнце заклинал человека поверить в
свое величие.
Солнечный день за окном. Гипноз радости. В носу щекотало, будто выпил
шипучего. Этот напиток назывался "Сода-солнце".
Я вдруг подумал, что все это похоже на прощальную речь. Или, вернее,
на интервью. Он интервьюировал сам себя, и тот, кто задавал вопросы, был
не глупее того, кто отвечал. Только вопросы можно было предугадать, а
ответы нет.
- Как вы себе представляете такого рода мышление? - спросил он сам
себя. - Это что же - знание априори или наитие свыше?
- Механизм я себе представляю так, - ответил он. Мышление
внезапностями, эвристическое - от слова "эврика", что это такое? Это
следствие тоски. Тоска - это несформулированная цель. Но ведь
несформулированная цель - это просто очень сложная потребность, к которой
сразу и слов не подберешь. Но она есть. А ежели она есть, следовательно,
она возникает по каким-то законам, которые ее вызвали. Но ведь наш мозг -
это не только орган, который осознает законы, он еще и соответствует этим
законам, построен по этим законам, вызван к жизни этими законами, создан
этими законами. Когда наша потребность превышает какой-то порог, эти
законы, вызвавшие глубинную потребность, сами отпечатываются в мозгу, как
на фотопластинке, и тогда мы говорим - внезапное открытие. Я счастлив, что
у Эйнштейна я нашел такое признание: "Открытие не является делом
логического мышления, даже если конечный продукт связан с логической
формой".
Я был доволен, не смейтесь, даже почти счастлив. Я видел его
серьезным, и об идеях его стоило подумать. Явно.
Я шевельнулся. Скрипнула паркетина. Он быстро обернулся.
- А... - сказал он спокойно. - Сейчас кончу.
- Добрый день, - сказал я и кашлянул.
- Если отбросить всякую клоунаду, чем вы интересуетесь на самом деле?
- спросил он в микрофон. - Без дураков, понимаете?
- Я занимаюсь соотношением творческого акта и обычного мышления, -
ответил он.
Он посмотрел в белесое от солнца небо и сказал:
- У Шекспира есть выражение: понять - значит простить. Но не кажется
ли вам, что понять - значит упростить?
Он помолчал:
- ...И не только в том смысле упростить, что к абсолютной истине
можно только стремиться, а еще и в том смысле, что тот, кто упрощает
проблему, должен быть сложнее самой проблемы. Иначе он упростить-то
упростит, но ничего не поймет, кроме своей фальшивой схемы. А потому,
чтобы человеку понять самого себя, ему надо как-то стать сложней
собственного мозга, вот ведь какая штука. А как это сделать, вы мне не
подскажете? Мы вот наблюдаем поведение друг друга и свое и стараемся
понять. Но ведь в наблюдении участвует наш мозг, а он упрощает все, что
понимает. Ведь понять - значит простить, так мы договорились.
Мне показалось, что он ждет ответа от магнитофона. Даже жутковато
стало.
- Но вот приходит акт творчества... - сказал он медленно. - ...И его
не уследить... И результаты его всегда неожиданны... Не означает ли это,
что в этот момент наш мозг на мгновение становится сложней обычного?
У меня шевельнулась догадка, от которой я сразу задохся. Но потом
понял - чепуха.
- Не означает ли это, что в момент творчества наш мозг и
физиологически и энергетически сложнее нашего обычного мозга?.. - сказал
он. - Как вы считаете?
И выключил магнитофон.
19. - ВЕРИТЕ? - СПРОСИЛ ОН
- Все. Пока, - сказал он и вытер лоб. - Потом надо будет еще сказать
об Уоллесе, чтобы перейти к главному. А то все забывается.
- При чем тут Уоллес? - спросил я.
При чем тут Уоллес? Старая, тяжелая для науки история. Соратник
Дарвина, который самостоятельно пришел к теории эволюции, а потом
самостоятельно от нее отказался потому, что не смог ответить, откуда, с
точки зрения эволюции, у человека человеческий мозг. В науке не любят
вспоминать эту историю.
Он сказал:
- Если более сложный организм происходит от менее сложного, если
приспособление к среде происходит за счет случайных изменений в организме,
если случайные изменения могут дать только минимальное преимущество новому
виду, если случайные изменения должны соответствовать новым условиям,
чтобы вид сохранился, то для образования человеческого мозга не было у
человека ни времени, ни условий, ни предшественников, ни, что самое
главное, нужд. Откуда этот феномен, единственный в природе - мозг, не
порожденный реальными нуждами эволюции?
В науке не любят вспоминать эту историю потому, что и сейчас точного
ответа на этот вопрос наука не знает.
- Ну вот, все ясно, - сказал я. - Признаете вмешательство
сверхъестественных сил. Как Уоллес. Приятно поговорить с культурным
человеком.
- Нет, - сказал он. - Не признаю. Я верю в эволюцию. Только вот
Уоллес изучал самые отсталые племена - почти пещерных людей - и написал:
"Оказалось, что умственные способности их намного превышают
необходимость... то есть нехитрые способы добывания пищи... а их мозг мало
чем уступает мозгу рядового члена наших научных обществ... Таким образом,
природой создан инструмент, намного превосходящий нужды своего
обладателя".
Насчет членов научных обществ - это предназначалось мне.
- Зря вы стали ворошить эту историю с Уоллесом, угрюмо сказал я. -
Успеха вы здесь не добьетесь. Только закроете себе путь в науку. На этом
деле ломали себе шею люди не чета вам.
- Ученые, - сказал он.
- А зачем вам, собственно, понадобился Уоллес? - спросил я и тут же
догадался. - Ага, понятно. Залетевшее откуда-то человечество, забывшее
свою родословную. Значит, эволюция, только не земная, а где-то на другой
планете. Стоит встать на эту точку зрения, и объясняются факты, доселе
необъяснимые. А отсюда соблазнительная мысль - не является ли человек
существом, прочно забывшим, на что он годен. А творчество - это внезапные
воспоминания.
- Нет, - сказал он. - Я в фантастику не верю.
Помолчали.
- Тогда так, - сказал я, - либо вы против теории эволюции, либо вам
кажется...
- ...Да, кажется, - сказал он. - Кажется, я нашел ответ на этот
вопрос - откуда у человека мозг.
- Каков же этот ответ?
И тут он мне рассказал. Хотите верьте, хотите нет, но это была самая
странная идея из всех, какие мне когда-либо приходилось слышать.
Идея сводилась к следующему.
Если мы верим в эволюцию, то мы должны верить, что и сами ей
подвержены. Тут две трудности. Первая - в каком направлении идет эволюция,
если нам для приспособления к среде надо менять только орудия и отношения,
а не свою биологию. Вторая - можем ли мы, будучи частицами потока, понять,
куда движется река. Но дело в том, что мы - частицы, обладающие
самосознанием, и мы заметили - развитие в природе движется то плавно, то
скачками. Скачки бывают двух родов. Первый - когда происходит мутация -
случайное, но закрепленное и необратимое изменение - тогда мы говорим о
новом виде; и второй, качественный, в пределах одного вида, связанный с
циклами его развития, типа: зерно - стебель - зерно. Оба эти вида связаны
друг с другом. Мутация, происшедшая, скажем, от удара частицы, происходит
у той особи, которая была подготовлена к этому, то есть в ней накопились
качества, которым для кристаллизации в новый вид нужен лишь толчок. Мало
того. Должны накопиться и внешние условия, при которых обнаруживается, что
существо, уродливое для прежних условий, для новых подходит как нельзя
лучше и есть существо перспективное. Родился новый вид, гармоничный к
новым условиям. Но новый вид - это новое нарушение биологического баланса
в природе. Поэтому он вступает в борьбу межвидовую и внутривидовую.
Межвидовая сохраняет вид в целом, внутривидовая шлифует качества вида. Но
шлифовка качеств - это специализация породы. Она гармонична к данным
условиям и не подходит к другим. Порода консервативна потому, что
специализирована. Пусти болонку в лес - она погибнет. Скачок другого рода
- это качественное цикличное изменение вида. Сеем зерно - оно дает
стебель. Потом из стебля опять родится зерно. Оно порождено первым, но
через стебель и потому отличается от первого. Чтобы из стебля получилось
зерно, надо, чтобы в стебле были заложены качества, которые могли
реализоваться в зерно. Если их нет, зерна не будет. Кроме того, нужна
способность стебля к развитию, то есть способность приспособления к среде.
Поэтому рост - это постоянное приспособление ко все время изменяющимся в
известных пределах условиям. Поэтому так сложен рост и часто мучителен.
Теперь возьмем человека. От всех животных видов он отличается прежде всего
мозгом. Именно в этом проявилась мутация, сделавшая его особым видом.
Вероятно, у той особи, у которой изменение мозга стало наследственным,
было больше всего внутренних предпосылок стать человеком и так сложились
внешние условия, что она не погибла, то есть условия были благоприятными
для разворачивающихся возможностей нового мутанта. Произошла встреча
внешних и внутренних возможностей. И это был период, когда невероятная
сообразительность человека сделала его царем природы. Поэтому можно
предположить, что золотой век действительно существовал. Счастливый
исторический момент, когда закладывалось зерно общества. Но так было до
той поры, пока нехитрые потребности не превышали возможностей. Как только
начали исчерпываться естественные возможности проще, когда пищи стало не
хватать для всех, - началась эволюция общества от родового строя до
государства. Это был рост мучительный, как рост стебля в дурную погоду,
потому что индивиды вступали в самые различные общественные комбинации,
чтобы спасти себя и своих близких. Потому что жила память о золотом веке,
который постепенно переносился в будущее, а с отчаяния даже - в загробный
мир. Но обнаружилась странная вещь. Оказалось, что мозг человека, помимо
сообразительности, то есть способности к абстрактному мышлению и логике,
обладает еще одним странным качеством. При каких-то неизученных и
неуследимых условиях он способен к акту творчества, о механизме которого я
уже высказывал догадку: это непосредственное осознание законов и их
возможных комбинаций для создания ценностей, не имеющих прецедентов в
природе. Я не знаю, нужна ли для этого мутация вида или достаточно
внутривидового изменения, чтобы произошел скачок, равный осознанию
человеком своей способности мыслить отвлеченно. Я знаю только одно. Что
если сейчас бывают моменты творчества и это самые счастливые для человека
моменты, когда он на мгновение вступает в гармонию с собой, с миром и с
законами, им управляющими, то только нехватка какого-то последнего условия
мешает ему жить в этой гармонии все время. Но если есть предпосылками, то,
значит, есть надежда на реализацию, а значит, опять возможен золотой век,
где человечество будет в состоянии охватить сущность необходимых для него
явлений. Мы идем к этому. Массовидность творчества говорит об этом. Нужен
какой-то последний толчок. Наука должна найти его. Поэзия должна создавать
предпосылки для счастливой встречи с ним. Мы сейчас люди стебля, но уже
завязывается зерно.
Верите? - спросил он. - Нас ожидает скачок в мышлении. Человек будет
понимать сущность явлений без анализа. Простым созерцанием. Законы будут
отпечатываться в мозгу, как на фотопластинке. Верите?
20. - СТОП, - СКАЗАЛ Я
- Как я могу в это поверить, подумайте сами?.. - сказал я. - Я
ученый. Это красивая гипотеза, не больше. Фантастика. Можно даже логику
построить. Но ведь вы же сами утверждаете, что логика - это связь между
известными фактами, а разве этот факт известен?
Говорю, а самому тошно. Потому что я в это поверил сразу.
Безоговорочно. Гипноз, наверно. А может быть, потому, что именно эта
догадка мелькнула у меня самого как единственно возможное объяснение акта
творчества.
- Значит, не верите, - сказал он и облегченно вздохнул.
И засмеялся.
- Не могу больше, - сказал он.
- Вот и отлично. Вот и отлично, дорогой мой.
- Хотите, расскажу еще несколько баек?
- Стоп, - сказал я. - Довольно.
- Это все пустяки, дорогой учитель. Клоунада. Я все наврал в
старинном духе. Фантастика.
- Врете. Вот теперь вы врете.
- Какая разница, - сказал он, и лицо у него стало светлое и
отрешенное. - Смех и слезы, дорогой учитель. Нет ничего на свете, дорогой
учитель, над чем нельзя было бы посмеяться. И легче всего над слезами.
Даже над трагедией Шекспира можно. Может быть, смех - это единственное,
что нас отличает от животного. Смеется только человек.
- Ну, подумайте, что вы говорите, - сказал я. - С вами всегда
влипаешь и нелепые дискуссии. Вы же прекрасно знаете, что есть вещи, над
которыми не посмеешься. Тот же "Гамлет", например. Иначе я не знаю, что
такое смешно.
Это была моя ошибка - которая по счету?
- Ерунда. Вы знаете, что такое смешно, - сказал он спокойно. - Вот,
например, идет трагедия "Гамлет". Принц Гамлет читает монолог "Быть или не
быть". И тут у него падают штаны... И дальше он читает монолог,
придерживая штаны... А они падают и падают... А еще смешней, если они
падают, когда принц проклинает свою мать, а за стенкой лежит труп Полония.
А штаны все падают... падают...
- Перестаньте...
- А еще смешней, если штаны падают во время поединка с Лаэртом...
Я уже давно смеялся каким-то дрожащим козлиным смехом - я представлял
себе дуэль без штанов, а в горле у меня закипали слезы. Оказывается, над
Гамлетом (над Гамлетом!) можно было смеяться. Я перестал блеять и
посмотрел на него. У него широкий рот был искривлен в улыбку, а по щеке
бежал ручеек. Мне казалось, что я гляжусь в зеркало.
- Вы чудовище... - сказал я.
- Я человек, - сказал он. - А вы посмеялись над предположением, может
быть самым важным в истории человечества.
А что, если это всерьез? После этого я пошел к директору и все
уладил. Три с половиной часа разговора - ему решили простить и на этот
раз. Пусть только уедет в экспедицию. Экспедиция должна быть чрезвычайно
интересной. После этого он подошел ко мне и сказал, что не едет.
- Я совершенно серьезно, - сказал он. - Я не еду с вами в экспедицию.
Я почувствовал усталость и отвращение. Этого было достаточно даже для
меня.
- ...Ну что ж, - сказал я. - Вы подписали свое увольнение.
- Да-да, я знаю, - сказал он. - Мне пора уже уходить. Я и так
чересчур задержался в археологии.
Мне уже все как-то было все равно - не знаю, можно ли так сказать. Я
вдруг как-то сразу понял - это же смешно, ему же действительно в науке
делать нечего. То, что я смутно чувствовал, подтвердилось. Я почувствовал
облегчение. У облегчения был хинный привкус.
- Могли бы хоть раньше сказать. Сколько я хлопотал за вас. Думаете,
приятно?
- Я тогда еще не знал, что ухожу.
- Что же изменилось?
- Мне скучно ехать с вами. Я понял, что вы найдете при раскопках.
- Понятно. Творческий акт. Догадались, не заглядывая под землю. Так
что мы, обыкновенные люди, там найдем?
- Нет уж, - сказал он. - Поезжайте и найдите. С вами поедет мое
письмо. Когда найдете, вскройте. А то опять не поверите. Итак... мы
прощаемся с вами...
Он опять засмеялся.
- Стоп, - сказал я. - Стоп.
Ну что ж, оставалось только поехать и доказать ему и самим себе, что
мы и есть венец творения, и что по-другому мыслить пока что не
предвидится, и что он не мог угадать, что мы там найдем среди старых
костей. И этим покончить с бредовыми идеями, которых за последнее время
расплодилось что-то чересчур много вокруг меня, тихого человека........
"Его выгнали прежде всего потому, что от него все устали.
Началось с того, что я спросил:
- А почему вы, собственно, заинтересовались Митусой и Леонардо?
Это было неосторожно.
- Митусой я заинтересовался потому, что я не знаю иностранных языков,
- сказал он.
- При чем тут иностранные языки?
- Начало нашего тысячелетия ознаменовано необычайными поэмами, -
сказал он. - В Германии "Песнь о Нибелунгах", в Испании "Романсеро о Сиде
Кампеадоре", в Англии - "Баллады о Робин Гуде", во Франции - "Песнь о
Роланде", в России - "Слово о полку Игореве". Славянский мне было изучить
легче, чем другие языки.
- Ну и что?
- Такое впечатление, что все силы творчества в начале тысячелетия
ушли в поэзию. Причем безымянную.
- Допустим. Ну и что из этого?
- А то, что эпоха Возрождения, середина тысячелетия, должна была
оказаться сильной в творчестве с рационалистическим оттенком. Так оно и
было. Литература философствовала, драма стала публицистичной,
изобразительные искусства смыкались с наукой.
- Ну, это известно. А что дальше?
- А то, что если взять человечество как общество, а не сумму людей,
как организм, - то первые два этажа уж очень похожи на первые два этапа
теории отражения, то есть на живое восприятие и на абстрактное мышление, и
следующий конец тысячелетия должен ознаменоваться практикой в области
творчества. А что это значит?
- Вот именно, что это значит? - сказал я. - Загибщик вы. Творчество и
есть практика. Какая еще может быть "практика в области творчества"? И в
начале тысячелетия творили, и в середине, и сейчас творят.
- А что сейчас творят? - спросил он. - Где уникальные произведения
культуры, где великие творения, где синтез? Все анализ, исследования,
открытия, теории, долбежка частиц, разброд, развал, поиски истины.
Разбирают вселенную, как часики, потом собирают обратно - остаются лишние
детали. Разве это творчество?
- Истину всегда искали - и нравственную и научную.
- Факт. Но для чего? Почему так много исследований и открытий и так
мало изобретений?
- Это сейчас-то мало? Да их полно. Только и слышишь...
- Вот именно слышишь! А их должно быть столько, чтобы о них не было
слышно. Вы же не слышите о том, что еще выпустили пару туфель или
автомобиль. О них не сообщают, их делают. Нет, наше время не любит
изобретений. Оно любит исследования. Кому трудней всего? Изобретателю. А
исследователю? Все институты научно-исследовательские. Разве не так? А
почему? Исследование - это значит исследование того, что природа изобрела.
А изобретение - это человеческое создание, продукт творчества, синтез.
- Без исследований не будет изобретений.
- Правильно. А без изобретений вообще ничего не будет. Жизни не
будет. Человек от обезьяны отличается не исследованием дубины, а
изобретением дубины. А сейчас изобретателя, по сути дела, боятся. Потому
что он дезорганизует производство. А уже давно пора производить не просто
предметы, а изобретения. Производство должно производить изобретения.
Тогда никакой дезорганизации не будет. Будут планировать изобретения - и
все.
- А где их напасешься? Изобретение - это не туфли, не автомобиль, -
сказал я.
- Вот именно. А почему? Потому что никто не знает, что такое
творчество, с чем его едят и как его вызывать, - сказал он и добавил
как-то нехотя: - А вот Леонардо знал.
- А откуда вам это известно?
- По результатам. Один список его изобретений занимает десятки
страниц. Не прочтешь. Устанешь, - сказал он устало.
- Леонардо - гений, - торжествующе сказал я.
- Гений! - почти крикнул он. - А не кажется ли вам, что у него способ
мышления был другой, не такой, как у нас? Не кажется ли вам, что гений -
это тот, кто нащупал другой способ мышления? А остальные так... Логикой
орудуют.
- Ну, знаете!
- Что "ну знаете"? Что такое логика? Инструмент. А инструменты
стареют. Вас же не пугает, что евклидова геометрия устарела?
- Ею пользуются.
- Правильно. Для частных задач. Для плоскости. А любая плоскость -
часть шара. А на нем сумма углов треугольника никогда не равняется двум
"д". Молотком тоже пользуются, но есть орудия и поновее.
- А чем вы замените логику?
- Если наш мозг может иногда делать внезапные открытия, значит он
может это делать постоянно. Если Менделеев увидел свою таблицу во сне,
значит именно в тот момент ему легко было сделать это, значит его мозг
правильно думал.
- Какая чушь! - Я рассвирепел окончательно. - Прежде чем ему
приснилась таблица, он годами мучился, обдумывая ее!
- Правильно. Мучился. Ну и что хорошего? Это значит, все эти годы он
неверно думал, логически перебирал варианты, линейно думал. А потом линий
накопилось столько, что они, наконец, слились в один комок, вот и все.
- Другого способа нет.
- А вдруг есть?
- У вас, что ли?
- Вот Шопен говорил: "Я сажусь за рояль и начинаю брать аккорды, пока
не нащупываю голубую ноту". Что это означает? Это означает, что весь его
организм откликнулся именно на это созвучие и именно в этот момент. Он
идет за ним, и получается шедевр, изобретение.
- Н-да... И как же вы предлагаете их планировать, изобретения?
- Да надо планировать не изобретения, а людей, которые способны
изобретать. Ведь даже сейчас мы же не планируем продукцию, мы планируем
выпуск продукции. А продукция уж есть следствие, плод выпуска.
- А как планировать изобретателей, как узнать, кто может изобретать?
- Все, - сказал он.
- И вы?
- И я.
- Поэтому вы стали клоуном?
- Отчасти, - скромно сказал он. - Когда я рискнул позвонить
профессору Глаголеву и сказал, что у меня есть интересные данные о том,
что Митуса автор "Слова о полку Игореве", он бросил трубку. Я опять
позвонил и спросил: "А если я нашел рукопись с его подписью, вы все равно
не поверите?" Он засмеялся и сказал: "Клоунада". И опять бросил трубку. Я
подумал: "А почему бы и нет? Почему бы мне не начать смеяться над
чванством? Да здравствует клоунада!" Понимаете, настоящая клоунада это не
тогда, когда публика смеется над клоуном, а когда клоун смеется над
публикой.
И он искоса посмотрел на меня.
Я почувствовал, что краснею, и сказал:
- Вы что же, нашли такой способ мышления?.. Универсальный?
Это была вторая неосторожность.
- Нашел, - сказал он. - Универсальный.
Пора было его проучить.
- Отлично, - сказал я. - Вы нам его продемонстрируете.
- А зачем его демонстрировать? - сказал он. - Принесу завтра таблетки
- и все.
- Какие таблетки?
- Вы их примете и сами начнете мыслить творчески.
Он не смеялся, мерзавец.
- Отлично, - сказал я. - Покушаем ваши таблетки.
Он кивнул и ушел. А я покамест выпил водички. Без таблеток.......
.......
- А как вы снимаете противоречие между логикой и внезапными
открытиями? - спросил он сам себя.
И тут же стал отвечать:
- Логика - это мышление в пределах открытого. Это мышление задним
числом. Это установление связей между известными фактами. Поэтому при
столкновении с качественно неизвестным ей делать нечего. Вот самый
безупречный логически пример. И самый неверный. Когда Коперник сказал, что
Земля вращается вокруг Солнца, ему ответили: "Чушь. Если бы она мчалась в
пространстве, то ветром бы облака относило в противоположную сторону".
Логика безупречна. Чтобы ее опровергнуть, потребовалось открыть закон
притяжения и доказать, что облака мчатся с Землей, как единая система, то
есть предмет. Поэтому логические умозаключения годятся только для событий
одного порядка. Для событий качественно новых логика не годится.
Фактически вся логика сводится к утверждению, что "если это было,
следовательно, это будет". Так давайте же применим этот главный закон к
внезапным открытиям, и попытаемся найти их собственную логику, и не будем
стараться навязать известное неизвестному, чтобы отрицать неисследованное.
Факты говорят - внезапные открытия бывают. Заметьте - бывают, а не один
раз были. Следовательно, они должны быть и впредь. Факты говорят - кпд их
огромен. Логика говорит - следовательно, он и будет огромен. Так давайте
же исследовать, чтобы найти способ использовать, а потом установим новую
логику, чтобы предсказывать невероятное.
Зайчики метались по потолку. Сода-солнце заклинал человека поверить в
свое величие.
Солнечный день за окном. Гипноз радости. В носу щекотало, будто выпил
шипучего. Этот напиток назывался "Сода-солнце".
Я вдруг подумал, что все это похоже на прощальную речь. Или, вернее,
на интервью. Он интервьюировал сам себя, и тот, кто задавал вопросы, был
не глупее того, кто отвечал. Только вопросы можно было предугадать, а
ответы нет.
- Как вы себе представляете такого рода мышление? - спросил он сам
себя. - Это что же - знание априори или наитие свыше?
- Механизм я себе представляю так, - ответил он. Мышление
внезапностями, эвристическое - от слова "эврика", что это такое? Это
следствие тоски. Тоска - это несформулированная цель. Но ведь
несформулированная цель - это просто очень сложная потребность, к которой
сразу и слов не подберешь. Но она есть. А ежели она есть, следовательно,
она возникает по каким-то законам, которые ее вызвали. Но ведь наш мозг -
это не только орган, который осознает законы, он еще и соответствует этим
законам, построен по этим законам, вызван к жизни этими законами, создан
этими законами. Когда наша потребность превышает какой-то порог, эти
законы, вызвавшие глубинную потребность, сами отпечатываются в мозгу, как
на фотопластинке, и тогда мы говорим - внезапное открытие. Я счастлив, что
у Эйнштейна я нашел такое признание: "Открытие не является делом
логического мышления, даже если конечный продукт связан с логической
формой".
Я был доволен, не смейтесь, даже почти счастлив. Я видел его
серьезным, и об идеях его стоило подумать. Явно.
Я шевельнулся. Скрипнула паркетина. Он быстро обернулся.
- А... - сказал он спокойно. - Сейчас кончу.
- Добрый день, - сказал я и кашлянул.
- Если отбросить всякую клоунаду, чем вы интересуетесь на самом деле?
- спросил он в микрофон. - Без дураков, понимаете?
- Я занимаюсь соотношением творческого акта и обычного мышления, -
ответил он.
Он посмотрел в белесое от солнца небо и сказал:
- У Шекспира есть выражение: понять - значит простить. Но не кажется
ли вам, что понять - значит упростить?
Он помолчал:
- ...И не только в том смысле упростить, что к абсолютной истине
можно только стремиться, а еще и в том смысле, что тот, кто упрощает
проблему, должен быть сложнее самой проблемы. Иначе он упростить-то
упростит, но ничего не поймет, кроме своей фальшивой схемы. А потому,
чтобы человеку понять самого себя, ему надо как-то стать сложней
собственного мозга, вот ведь какая штука. А как это сделать, вы мне не
подскажете? Мы вот наблюдаем поведение друг друга и свое и стараемся
понять. Но ведь в наблюдении участвует наш мозг, а он упрощает все, что
понимает. Ведь понять - значит простить, так мы договорились.
Мне показалось, что он ждет ответа от магнитофона. Даже жутковато
стало.
- Но вот приходит акт творчества... - сказал он медленно. - ...И его
не уследить... И результаты его всегда неожиданны... Не означает ли это,
что в этот момент наш мозг на мгновение становится сложней обычного?
У меня шевельнулась догадка, от которой я сразу задохся. Но потом
понял - чепуха.
- Не означает ли это, что в момент творчества наш мозг и
физиологически и энергетически сложнее нашего обычного мозга?.. - сказал
он. - Как вы считаете?
И выключил магнитофон.
19. - ВЕРИТЕ? - СПРОСИЛ ОН
- Все. Пока, - сказал он и вытер лоб. - Потом надо будет еще сказать
об Уоллесе, чтобы перейти к главному. А то все забывается.
- При чем тут Уоллес? - спросил я.
При чем тут Уоллес? Старая, тяжелая для науки история. Соратник
Дарвина, который самостоятельно пришел к теории эволюции, а потом
самостоятельно от нее отказался потому, что не смог ответить, откуда, с
точки зрения эволюции, у человека человеческий мозг. В науке не любят
вспоминать эту историю.
Он сказал:
- Если более сложный организм происходит от менее сложного, если
приспособление к среде происходит за счет случайных изменений в организме,
если случайные изменения могут дать только минимальное преимущество новому
виду, если случайные изменения должны соответствовать новым условиям,
чтобы вид сохранился, то для образования человеческого мозга не было у
человека ни времени, ни условий, ни предшественников, ни, что самое
главное, нужд. Откуда этот феномен, единственный в природе - мозг, не
порожденный реальными нуждами эволюции?
В науке не любят вспоминать эту историю потому, что и сейчас точного
ответа на этот вопрос наука не знает.
- Ну вот, все ясно, - сказал я. - Признаете вмешательство
сверхъестественных сил. Как Уоллес. Приятно поговорить с культурным
человеком.
- Нет, - сказал он. - Не признаю. Я верю в эволюцию. Только вот
Уоллес изучал самые отсталые племена - почти пещерных людей - и написал:
"Оказалось, что умственные способности их намного превышают
необходимость... то есть нехитрые способы добывания пищи... а их мозг мало
чем уступает мозгу рядового члена наших научных обществ... Таким образом,
природой создан инструмент, намного превосходящий нужды своего
обладателя".
Насчет членов научных обществ - это предназначалось мне.
- Зря вы стали ворошить эту историю с Уоллесом, угрюмо сказал я. -
Успеха вы здесь не добьетесь. Только закроете себе путь в науку. На этом
деле ломали себе шею люди не чета вам.
- Ученые, - сказал он.
- А зачем вам, собственно, понадобился Уоллес? - спросил я и тут же
догадался. - Ага, понятно. Залетевшее откуда-то человечество, забывшее
свою родословную. Значит, эволюция, только не земная, а где-то на другой
планете. Стоит встать на эту точку зрения, и объясняются факты, доселе
необъяснимые. А отсюда соблазнительная мысль - не является ли человек
существом, прочно забывшим, на что он годен. А творчество - это внезапные
воспоминания.
- Нет, - сказал он. - Я в фантастику не верю.
Помолчали.
- Тогда так, - сказал я, - либо вы против теории эволюции, либо вам
кажется...
- ...Да, кажется, - сказал он. - Кажется, я нашел ответ на этот
вопрос - откуда у человека мозг.
- Каков же этот ответ?
И тут он мне рассказал. Хотите верьте, хотите нет, но это была самая
странная идея из всех, какие мне когда-либо приходилось слышать.
Идея сводилась к следующему.
Если мы верим в эволюцию, то мы должны верить, что и сами ей
подвержены. Тут две трудности. Первая - в каком направлении идет эволюция,
если нам для приспособления к среде надо менять только орудия и отношения,
а не свою биологию. Вторая - можем ли мы, будучи частицами потока, понять,
куда движется река. Но дело в том, что мы - частицы, обладающие
самосознанием, и мы заметили - развитие в природе движется то плавно, то
скачками. Скачки бывают двух родов. Первый - когда происходит мутация -
случайное, но закрепленное и необратимое изменение - тогда мы говорим о
новом виде; и второй, качественный, в пределах одного вида, связанный с
циклами его развития, типа: зерно - стебель - зерно. Оба эти вида связаны
друг с другом. Мутация, происшедшая, скажем, от удара частицы, происходит
у той особи, которая была подготовлена к этому, то есть в ней накопились
качества, которым для кристаллизации в новый вид нужен лишь толчок. Мало
того. Должны накопиться и внешние условия, при которых обнаруживается, что
существо, уродливое для прежних условий, для новых подходит как нельзя
лучше и есть существо перспективное. Родился новый вид, гармоничный к
новым условиям. Но новый вид - это новое нарушение биологического баланса
в природе. Поэтому он вступает в борьбу межвидовую и внутривидовую.
Межвидовая сохраняет вид в целом, внутривидовая шлифует качества вида. Но
шлифовка качеств - это специализация породы. Она гармонична к данным
условиям и не подходит к другим. Порода консервативна потому, что
специализирована. Пусти болонку в лес - она погибнет. Скачок другого рода
- это качественное цикличное изменение вида. Сеем зерно - оно дает
стебель. Потом из стебля опять родится зерно. Оно порождено первым, но
через стебель и потому отличается от первого. Чтобы из стебля получилось
зерно, надо, чтобы в стебле были заложены качества, которые могли
реализоваться в зерно. Если их нет, зерна не будет. Кроме того, нужна
способность стебля к развитию, то есть способность приспособления к среде.
Поэтому рост - это постоянное приспособление ко все время изменяющимся в
известных пределах условиям. Поэтому так сложен рост и часто мучителен.
Теперь возьмем человека. От всех животных видов он отличается прежде всего
мозгом. Именно в этом проявилась мутация, сделавшая его особым видом.
Вероятно, у той особи, у которой изменение мозга стало наследственным,
было больше всего внутренних предпосылок стать человеком и так сложились
внешние условия, что она не погибла, то есть условия были благоприятными
для разворачивающихся возможностей нового мутанта. Произошла встреча
внешних и внутренних возможностей. И это был период, когда невероятная
сообразительность человека сделала его царем природы. Поэтому можно
предположить, что золотой век действительно существовал. Счастливый
исторический момент, когда закладывалось зерно общества. Но так было до
той поры, пока нехитрые потребности не превышали возможностей. Как только
начали исчерпываться естественные возможности проще, когда пищи стало не
хватать для всех, - началась эволюция общества от родового строя до
государства. Это был рост мучительный, как рост стебля в дурную погоду,
потому что индивиды вступали в самые различные общественные комбинации,
чтобы спасти себя и своих близких. Потому что жила память о золотом веке,
который постепенно переносился в будущее, а с отчаяния даже - в загробный
мир. Но обнаружилась странная вещь. Оказалось, что мозг человека, помимо
сообразительности, то есть способности к абстрактному мышлению и логике,
обладает еще одним странным качеством. При каких-то неизученных и
неуследимых условиях он способен к акту творчества, о механизме которого я
уже высказывал догадку: это непосредственное осознание законов и их
возможных комбинаций для создания ценностей, не имеющих прецедентов в
природе. Я не знаю, нужна ли для этого мутация вида или достаточно
внутривидового изменения, чтобы произошел скачок, равный осознанию
человеком своей способности мыслить отвлеченно. Я знаю только одно. Что
если сейчас бывают моменты творчества и это самые счастливые для человека
моменты, когда он на мгновение вступает в гармонию с собой, с миром и с
законами, им управляющими, то только нехватка какого-то последнего условия
мешает ему жить в этой гармонии все время. Но если есть предпосылками, то,
значит, есть надежда на реализацию, а значит, опять возможен золотой век,
где человечество будет в состоянии охватить сущность необходимых для него
явлений. Мы идем к этому. Массовидность творчества говорит об этом. Нужен
какой-то последний толчок. Наука должна найти его. Поэзия должна создавать
предпосылки для счастливой встречи с ним. Мы сейчас люди стебля, но уже
завязывается зерно.
Верите? - спросил он. - Нас ожидает скачок в мышлении. Человек будет
понимать сущность явлений без анализа. Простым созерцанием. Законы будут
отпечатываться в мозгу, как на фотопластинке. Верите?
20. - СТОП, - СКАЗАЛ Я
- Как я могу в это поверить, подумайте сами?.. - сказал я. - Я
ученый. Это красивая гипотеза, не больше. Фантастика. Можно даже логику
построить. Но ведь вы же сами утверждаете, что логика - это связь между
известными фактами, а разве этот факт известен?
Говорю, а самому тошно. Потому что я в это поверил сразу.
Безоговорочно. Гипноз, наверно. А может быть, потому, что именно эта
догадка мелькнула у меня самого как единственно возможное объяснение акта
творчества.
- Значит, не верите, - сказал он и облегченно вздохнул.
И засмеялся.
- Не могу больше, - сказал он.
- Вот и отлично. Вот и отлично, дорогой мой.
- Хотите, расскажу еще несколько баек?
- Стоп, - сказал я. - Довольно.
- Это все пустяки, дорогой учитель. Клоунада. Я все наврал в
старинном духе. Фантастика.
- Врете. Вот теперь вы врете.
- Какая разница, - сказал он, и лицо у него стало светлое и
отрешенное. - Смех и слезы, дорогой учитель. Нет ничего на свете, дорогой
учитель, над чем нельзя было бы посмеяться. И легче всего над слезами.
Даже над трагедией Шекспира можно. Может быть, смех - это единственное,
что нас отличает от животного. Смеется только человек.
- Ну, подумайте, что вы говорите, - сказал я. - С вами всегда
влипаешь и нелепые дискуссии. Вы же прекрасно знаете, что есть вещи, над
которыми не посмеешься. Тот же "Гамлет", например. Иначе я не знаю, что
такое смешно.
Это была моя ошибка - которая по счету?
- Ерунда. Вы знаете, что такое смешно, - сказал он спокойно. - Вот,
например, идет трагедия "Гамлет". Принц Гамлет читает монолог "Быть или не
быть". И тут у него падают штаны... И дальше он читает монолог,
придерживая штаны... А они падают и падают... А еще смешней, если они
падают, когда принц проклинает свою мать, а за стенкой лежит труп Полония.
А штаны все падают... падают...
- Перестаньте...
- А еще смешней, если штаны падают во время поединка с Лаэртом...
Я уже давно смеялся каким-то дрожащим козлиным смехом - я представлял
себе дуэль без штанов, а в горле у меня закипали слезы. Оказывается, над
Гамлетом (над Гамлетом!) можно было смеяться. Я перестал блеять и
посмотрел на него. У него широкий рот был искривлен в улыбку, а по щеке
бежал ручеек. Мне казалось, что я гляжусь в зеркало.
- Вы чудовище... - сказал я.
- Я человек, - сказал он. - А вы посмеялись над предположением, может
быть самым важным в истории человечества.
А что, если это всерьез? После этого я пошел к директору и все
уладил. Три с половиной часа разговора - ему решили простить и на этот
раз. Пусть только уедет в экспедицию. Экспедиция должна быть чрезвычайно
интересной. После этого он подошел ко мне и сказал, что не едет.
- Я совершенно серьезно, - сказал он. - Я не еду с вами в экспедицию.
Я почувствовал усталость и отвращение. Этого было достаточно даже для
меня.
- ...Ну что ж, - сказал я. - Вы подписали свое увольнение.
- Да-да, я знаю, - сказал он. - Мне пора уже уходить. Я и так
чересчур задержался в археологии.
Мне уже все как-то было все равно - не знаю, можно ли так сказать. Я
вдруг как-то сразу понял - это же смешно, ему же действительно в науке
делать нечего. То, что я смутно чувствовал, подтвердилось. Я почувствовал
облегчение. У облегчения был хинный привкус.
- Могли бы хоть раньше сказать. Сколько я хлопотал за вас. Думаете,
приятно?
- Я тогда еще не знал, что ухожу.
- Что же изменилось?
- Мне скучно ехать с вами. Я понял, что вы найдете при раскопках.
- Понятно. Творческий акт. Догадались, не заглядывая под землю. Так
что мы, обыкновенные люди, там найдем?
- Нет уж, - сказал он. - Поезжайте и найдите. С вами поедет мое
письмо. Когда найдете, вскройте. А то опять не поверите. Итак... мы
прощаемся с вами...
Он опять засмеялся.
- Стоп, - сказал я. - Стоп.
Ну что ж, оставалось только поехать и доказать ему и самим себе, что
мы и есть венец творения, и что по-другому мыслить пока что не
предвидится, и что он не мог угадать, что мы там найдем среди старых
костей. И этим покончить с бредовыми идеями, которых за последнее время
расплодилось что-то чересчур много вокруг меня, тихого человека........
Что наша нынешняя цивилизация всем хорошим, что в ней есть, обязана прогрессу науки. Не дословно, но по смыслу.