Хорошая статья про олимпийский Пекин:
О маленьких циклопах, победивших время
Наш специальный корреспондент, несмотря на происки российских авиаторов, все-таки долетел до Пекина
Пекин я собирался по полной программе: взял с собой десять респираторов от смога, веер от жары, бальзам «Спасатель» на случай ранений, а также плитку шоколада «Вдохновение» и бутылку питьевой воды «Шишкин лес». Пол-литра водки, естественно, тоже вошли в набор русского путешественника. Оснащенный таким образом, я чувствовал себя полностью готовым к любым неожиданностям Азии.
Смога, однако, я тут не нашел, жара оказалась не сильнее, чем летом в любом мегаполисе, а главной неожиданностью оказался сам Пекин. Он огромен. Москва по сравнению с ним кажется компактным европейским городом. Можно идти час, и два, и три, и четыре, и все это будет одна и та же прямая бесконечная улица, залитая бурлящей массой из автомобилей, велосипедистов и людей. В конце некоторых улиц в белой молочной дымке сереют горы. И, отупев от расстояний и жары, думаешь, помутившись разумом: «Что за горы? Неужели город растянулся до самых Гималаев?»
Дома в этом городе ему под стать. Я даже не знаю, как их назвать. Небоскребы? Нет, город не лезет вверх, он растекается вширь. Здания? Это слово слишком скромно. Это какие-то циклопические билдинги невиданной архитектуры, сочетающей в себе хай-тек, колониальный стиль и претворенные приемы сталинской архитектуры. Мимо каждого из таких массивных домов можно идти полчаса. Ты шагаешь, и шагаешь, и шагаешь, и это все один дом. Мимо одного из таких зданий я десять минут ехал на автобусе, считал колонны и после сорока сбился со счета.
Город ширится вокруг тебя тысячами своих башен, среди которых нет двух похожих. Все это новое и построено как будто только что. Потоки голубоватого стекла стекают по отвесным кручам. Гигантские выпуклые фасады напоминают паруса. На фасадах сияют золотом и огнем названия неизвестных нам китайских банков и корпораций, уже завладевших половиной мира и третью Галактики. Крыши ступенчаты и ритмичны, как музыкальные фразы симфонии, простирающейся за границы одной-единственной, ограниченной во времени человеческой жизни. И на занимающем пять этажей экране, вмонтированном на самой верхотуре изогнутого, как арфа, небоскреба день и ночь между небом и землей мчатся и бьются охваченные жаждой победы олимпийцы.
Событие делает пресса. Ее тут видимо-невидимо. В рабочем зале медиацентра уходят вдаль ряды длинных столов, оснащенных розетками для всевозможных подключений. Сотни репортеров одновременно стучат по клавиатурам, переливая события в слова. Фотографы в серых жилетах с четырехзначными номерами таскают объективы, по калибру приближающиеся к мортирам, которыми маршал Тюренн обстреливал крепости.
Некоторые живут в рабочем зале медиацентра. Они спят, уронив головы на столы. Потом просыпаются и смотрят, что происходит на девяти мониторах, транслирующих состязания с девяти арен. Если у них затекают руки и ноги, они идут в тренажерный зал. Я тоже захожу. На беговом тренажере бежит седой, здоровенный мужик в пропотевшей черной майке и синих трусах. У него сердитое лицо человека, решившего добежать до финиша, чего бы ему это ни стоило. Я подхожу ближе: на рукаве у него двуглавый российский орел.
Рядом, в соседнем зале, закинув головы назад, сидят в трансе четверо европейцев. Четыре маленькие китайские девушки, стоя за их спинами на возвышении, делают им массаж.
Одиночек нет. Все работают в составе армий. Один едет на гандбол, другой на футбол, третий дает информацию в газету, четвертый выезжает на бокс, пятый сообщает о теннисе, шестой и седьмой мчатся в арендованном авто на пресс-конференцию. Беспрерывно звонят мобильники: это продюсеры и редакторы связываются с Нью-Йорком, Лондоном и Найроби. На моих глазах англичанин Ричи, работающий для канала Russia Today, получает задание взять интервью у члена грузинской сборной, имеющего российский паспорт. Да такого же нет! Но продюсеру все равно, что такого нет, телевидение хочет такого! Бедный Ричи не знает, что делать.
У крупных агентств и редакций собственные залы и собственная форма. У «Рейтер», например, это голубые рубашки, и их так много, что сначала я принимаю их за олимпийскую сборную неведомой мне страны.
От «Новой газеты» я тут один. Быть одиночкой среди огромных пресс-армий архаично и приятно. Чувствуешь себя мушкетером семнадцатого века, которого отправили на современную тотальную войну. И вот над твоей головой с ревом проносятся истребители, и по параболе летают ракеты, а ты идешь себе по зеленым полям и шпагой сшибаешь одуванчики.
Китайцы дали Олимпиаде свой главный ресурс — людей. Куда бы ты ни пошел, там будут волонтеры в голубых курточках. Их тысячи. Стоит тебе замедлить шаг, как к тебе тут же подбежит маленькая китайская девушка и на школьном английском осведомится о проблемах. Даже на дальних тихих улицах, куда не доходит олимпийский ажиотаж, патрулируют женщины с красными повязками, украшенными золотыми иероглифами. Это что-то вроде дружинниц, они следят за порядком. Полицейские в наглаженных серых рубашках и военные в зеленых стоят на всех углах под круглыми тентами с рекламой Макдоналдса. Военные в белоснежных перчатках. И они стоят по стойке смирно. Идут часы, солнце палит вовсю, а они стоят навытяжку, строго и сурово глядя на вас своими узкими глазами.
Исполнительность и терпение китайцев потрясают. Кажется, они все наделены способностью переносить течение времени без скуки и боли. В пустом, освещенном неоновыми лампами коридоре баскетбольного дворца напротив дверей туалета стоит по стойке смирно китайский полицейский. Никто на него тут не смотрит, никому он тут не нужен, но он все равно стоит, как положено, не меняя позы ни на секунду.
Это не только военные такие. Шагая по вечернему Пекину, я вижу красно-желтый массажный салон, по роскоши и блеску похожий на небольшой дворец какого-нибудь китайского принца. Девушки в строгих серых костюмах в два ровных ряда выстроились за прозрачными дверями на красном ковре в ожидании посетителя. Они стоят и ждут и будут стоять и ждать всю ночь, даже если посетитель не придет. А если он придет, на их миловидных личиках тут же расцветут тонкие, каллиграфические улыбки.
Олимпийские игры Пекину под стать. Они огромны. На десятках арен, отстоящих одна от другой на десятки километров, каждую минуту что-то происходит. Ты садишься в автобус и едешь, а в это время кто-то забивает кому-то победный гол или сшибает с ног ударом в голову, или опережает в решительном броске на финише. Ты заходишь в медиацентр и видишь американских журналистов, толпящихся вокруг негритянки в синей форменной курточке и синих джинсовых бриджах. У нее тонкие ноги и гладкие продолговатые икры бегуньи. Кто такая? Что она выиграла? Или только намерена выиграть?
Чтобы уследить за всем этим, нужно сесть на весь день у телевизора, но какой тогда смысл было тащиться сюда за пять тысяч километров? Я посылаю телевизор к черту и окунаюсь в разрозненную, фрагментарную, живую жизнь.
Результат вы узнаете и без меня, а я ловлю детали. Сидя у самой площадки во время разминки перед матчем баскетбольных сборных России и Литвы, я слышу скрип кроссовок о паркет, когда Быков раз за разом пробегает мимо меня спиной вперед. В тускло освещенном коридоре за кулисами спортивного зала Университета науки и технологий, где проходит турнир по дзюдо, я вижу минуту назад ушедшую с ковра мексиканскую дзюдоистку тяжелого веса Ванессу Замбротти. Только что она замучила и задавила англичанку Брайант. У нее грубое крестьянское лицо, черные потные волосы, на ней синяя куртка и широкие штаны — боевая форма дзюдоиста. Я скольжу взглядом по ее грозной прямоугольной фигуре и вижу на ногах такие домашние, такие уютные розовые пушистые тапочки.
Алексей Поликовский
обозреватель «Новой»
Пекин
18.08.2008
О маленьких циклопах, победивших время
Наш специальный корреспондент, несмотря на происки российских авиаторов, все-таки долетел до Пекина
Пекин я собирался по полной программе: взял с собой десять респираторов от смога, веер от жары, бальзам «Спасатель» на случай ранений, а также плитку шоколада «Вдохновение» и бутылку питьевой воды «Шишкин лес». Пол-литра водки, естественно, тоже вошли в набор русского путешественника. Оснащенный таким образом, я чувствовал себя полностью готовым к любым неожиданностям Азии.
Смога, однако, я тут не нашел, жара оказалась не сильнее, чем летом в любом мегаполисе, а главной неожиданностью оказался сам Пекин. Он огромен. Москва по сравнению с ним кажется компактным европейским городом. Можно идти час, и два, и три, и четыре, и все это будет одна и та же прямая бесконечная улица, залитая бурлящей массой из автомобилей, велосипедистов и людей. В конце некоторых улиц в белой молочной дымке сереют горы. И, отупев от расстояний и жары, думаешь, помутившись разумом: «Что за горы? Неужели город растянулся до самых Гималаев?»
Дома в этом городе ему под стать. Я даже не знаю, как их назвать. Небоскребы? Нет, город не лезет вверх, он растекается вширь. Здания? Это слово слишком скромно. Это какие-то циклопические билдинги невиданной архитектуры, сочетающей в себе хай-тек, колониальный стиль и претворенные приемы сталинской архитектуры. Мимо каждого из таких массивных домов можно идти полчаса. Ты шагаешь, и шагаешь, и шагаешь, и это все один дом. Мимо одного из таких зданий я десять минут ехал на автобусе, считал колонны и после сорока сбился со счета.
Город ширится вокруг тебя тысячами своих башен, среди которых нет двух похожих. Все это новое и построено как будто только что. Потоки голубоватого стекла стекают по отвесным кручам. Гигантские выпуклые фасады напоминают паруса. На фасадах сияют золотом и огнем названия неизвестных нам китайских банков и корпораций, уже завладевших половиной мира и третью Галактики. Крыши ступенчаты и ритмичны, как музыкальные фразы симфонии, простирающейся за границы одной-единственной, ограниченной во времени человеческой жизни. И на занимающем пять этажей экране, вмонтированном на самой верхотуре изогнутого, как арфа, небоскреба день и ночь между небом и землей мчатся и бьются охваченные жаждой победы олимпийцы.
Событие делает пресса. Ее тут видимо-невидимо. В рабочем зале медиацентра уходят вдаль ряды длинных столов, оснащенных розетками для всевозможных подключений. Сотни репортеров одновременно стучат по клавиатурам, переливая события в слова. Фотографы в серых жилетах с четырехзначными номерами таскают объективы, по калибру приближающиеся к мортирам, которыми маршал Тюренн обстреливал крепости.
Некоторые живут в рабочем зале медиацентра. Они спят, уронив головы на столы. Потом просыпаются и смотрят, что происходит на девяти мониторах, транслирующих состязания с девяти арен. Если у них затекают руки и ноги, они идут в тренажерный зал. Я тоже захожу. На беговом тренажере бежит седой, здоровенный мужик в пропотевшей черной майке и синих трусах. У него сердитое лицо человека, решившего добежать до финиша, чего бы ему это ни стоило. Я подхожу ближе: на рукаве у него двуглавый российский орел.
Рядом, в соседнем зале, закинув головы назад, сидят в трансе четверо европейцев. Четыре маленькие китайские девушки, стоя за их спинами на возвышении, делают им массаж.
Одиночек нет. Все работают в составе армий. Один едет на гандбол, другой на футбол, третий дает информацию в газету, четвертый выезжает на бокс, пятый сообщает о теннисе, шестой и седьмой мчатся в арендованном авто на пресс-конференцию. Беспрерывно звонят мобильники: это продюсеры и редакторы связываются с Нью-Йорком, Лондоном и Найроби. На моих глазах англичанин Ричи, работающий для канала Russia Today, получает задание взять интервью у члена грузинской сборной, имеющего российский паспорт. Да такого же нет! Но продюсеру все равно, что такого нет, телевидение хочет такого! Бедный Ричи не знает, что делать.
У крупных агентств и редакций собственные залы и собственная форма. У «Рейтер», например, это голубые рубашки, и их так много, что сначала я принимаю их за олимпийскую сборную неведомой мне страны.
От «Новой газеты» я тут один. Быть одиночкой среди огромных пресс-армий архаично и приятно. Чувствуешь себя мушкетером семнадцатого века, которого отправили на современную тотальную войну. И вот над твоей головой с ревом проносятся истребители, и по параболе летают ракеты, а ты идешь себе по зеленым полям и шпагой сшибаешь одуванчики.
Китайцы дали Олимпиаде свой главный ресурс — людей. Куда бы ты ни пошел, там будут волонтеры в голубых курточках. Их тысячи. Стоит тебе замедлить шаг, как к тебе тут же подбежит маленькая китайская девушка и на школьном английском осведомится о проблемах. Даже на дальних тихих улицах, куда не доходит олимпийский ажиотаж, патрулируют женщины с красными повязками, украшенными золотыми иероглифами. Это что-то вроде дружинниц, они следят за порядком. Полицейские в наглаженных серых рубашках и военные в зеленых стоят на всех углах под круглыми тентами с рекламой Макдоналдса. Военные в белоснежных перчатках. И они стоят по стойке смирно. Идут часы, солнце палит вовсю, а они стоят навытяжку, строго и сурово глядя на вас своими узкими глазами.
Исполнительность и терпение китайцев потрясают. Кажется, они все наделены способностью переносить течение времени без скуки и боли. В пустом, освещенном неоновыми лампами коридоре баскетбольного дворца напротив дверей туалета стоит по стойке смирно китайский полицейский. Никто на него тут не смотрит, никому он тут не нужен, но он все равно стоит, как положено, не меняя позы ни на секунду.
Это не только военные такие. Шагая по вечернему Пекину, я вижу красно-желтый массажный салон, по роскоши и блеску похожий на небольшой дворец какого-нибудь китайского принца. Девушки в строгих серых костюмах в два ровных ряда выстроились за прозрачными дверями на красном ковре в ожидании посетителя. Они стоят и ждут и будут стоять и ждать всю ночь, даже если посетитель не придет. А если он придет, на их миловидных личиках тут же расцветут тонкие, каллиграфические улыбки.
Олимпийские игры Пекину под стать. Они огромны. На десятках арен, отстоящих одна от другой на десятки километров, каждую минуту что-то происходит. Ты садишься в автобус и едешь, а в это время кто-то забивает кому-то победный гол или сшибает с ног ударом в голову, или опережает в решительном броске на финише. Ты заходишь в медиацентр и видишь американских журналистов, толпящихся вокруг негритянки в синей форменной курточке и синих джинсовых бриджах. У нее тонкие ноги и гладкие продолговатые икры бегуньи. Кто такая? Что она выиграла? Или только намерена выиграть?
Чтобы уследить за всем этим, нужно сесть на весь день у телевизора, но какой тогда смысл было тащиться сюда за пять тысяч километров? Я посылаю телевизор к черту и окунаюсь в разрозненную, фрагментарную, живую жизнь.
Результат вы узнаете и без меня, а я ловлю детали. Сидя у самой площадки во время разминки перед матчем баскетбольных сборных России и Литвы, я слышу скрип кроссовок о паркет, когда Быков раз за разом пробегает мимо меня спиной вперед. В тускло освещенном коридоре за кулисами спортивного зала Университета науки и технологий, где проходит турнир по дзюдо, я вижу минуту назад ушедшую с ковра мексиканскую дзюдоистку тяжелого веса Ванессу Замбротти. Только что она замучила и задавила англичанку Брайант. У нее грубое крестьянское лицо, черные потные волосы, на ней синяя куртка и широкие штаны — боевая форма дзюдоиста. Я скольжу взглядом по ее грозной прямоугольной фигуре и вижу на ногах такие домашние, такие уютные розовые пушистые тапочки.
Алексей Поликовский
обозреватель «Новой»
Пекин
18.08.2008
). 
