...люди, ощущавшие себя «немцами», хотели бы жить в «своей» самоуправляемой крестьянской или городской религиозной общине, и им было не столь важно, в какой части российской степи она располагалась – под Мелитополем, Саратовом, Омском или Павлодаром. И жить хорошо, стабильно, имея возможности для самостоятельной экономической деятельности или достойно оплачиваемой работы. Все это было в СССР невозможно.
Невозможно это было не с 1941 года, а со второй половины 1920-х, когда многие группы немецкоязычного населения поняли, что с советской властью им не ужиться, и предприняли попытки, иногда удачные, массовой эмиграции[5]. Продолжением этого стал и уход с отступающим вермахтом «фольксдойче» из захваченной нацистами части СССР, что вместе с депортацией лета 1941-го окончательно сделало историей территориальные анклавы немецкоязычного населения в европейской части СССР.
Публичные требования восстановления РНП начались в середине 1960-х годов. Они заявлялись на фоне очередного этапа смягчения советской политики по отношению к репрессированным народам и аналогичных инициатив представителей других дискриминируемых этнических групп. Но эти требования неожиданным образом не получили массовой поддержки. Организаторы «делегаций советских немцев» так и не смогли собрать внушительного количества подписей под своими обращениями (достигнутый максимум – 5 тысяч), что встретило соответствующие вопросы со стороны чиновников, согласившихся их принять.
Причиной тому, по-видимому, стал не только страх людей, запуганных десятилетиями репрессий, а то обстоятельство, что первое поколение «борцов за реабилитацию» представляло собой конгломерат из остатков выжившей в репрессиях номенклатуры РНП и немногочисленных представителей «национальной интеллигенции» – в основном гуманитариев. Низовой сети поддержки движения, по всей видимости, не существовало, во всяком случае никаких свидетельств этого обнаружить не удалось. С реальными лидерами групп немецкого населения – в первую очередь священниками – они так же договариваться не стали. Все это не помешало им, рискнув существующим (незавидным, впрочем) статусом, конвертировать свою инициативу в реальные блага. Лидеры движения получили предложенные властью в качестве персональной компенсации должности в московской немецкой газете «Нойес лебен» и свежеоткрытой для них общеказахстанской «Фройндшафт» – и на этом в основном успокоились[6].
...
Мало кто из немцев всех возрастных категорий был готов менять достигнутый к середине-концу 1970-х уровень жизни (трехкомнатную карагандинскую квартиру или новый дом в целиноградском совхозе) на маниловские проекты обустройства новой немецкой территориальной единицы в безлюдной степи и сохранение именно там своей групповой идентичности – которая к тому же перешла в новую форму. Более того, «большие немецкие семьи» уже видели фотографии «оттуда». На них первые вырвавшиеся из СССР родственники-друзья-знакомые, уехавшие всего три-четыре года назад, снимались на фоне своих «иномарок» и двухэтажных «вилл» с ухоженными садиками.
Рай (не только, конечно, потребительский), несомненно, находился там, а не в Поволжье. За него боролось усиливающееся с годами эмиграционное движение, проводящее и хорошо организованные протестные акции внутри СССР, и настойчиво мобилизующее общественное мнение на Западе. Неверие в «советскую власть», в то, что даже предложенные ею «этнически немецкие» анклавы будут автономны, что жизнь в «немецком национальном» совхозе будет принципиально лучше жизни в совхозе обыкновенном, похоронило не только усилия по восстановлению РНП.
Такая же судьба постигла и более реалистичный проект, инициированный Политбюро ЦК КПСС в надежде остановить усиливающийся миграционный поток. 31 мая 1979 года оно постановило создать Немецкую автономную область в Северном Казахстане. Решение это было отменено в 1980 году не только из-за протестов казахского населения (в них приняли участие немногочисленные студенты и ветераны войны[8]), но и потому, что немцы (которые в районах, передаваемых в состав области, составляли всего 15% населения) фактически не захотели его поддержать, «выйдя на площадь», – как в те же годы поступали, например, ингуши, требовавшие возвращения в состав восстановленной Чечено-Ингушской АССР Пригородного района.
Отсутствие активности (митинговой, организационной и петиционной) советских немцев по поддержке «движения за восстановление автономии» заметно контрастировало с активностью представителей большинства других «репрессированных народов». В первую очередь – находившихся в сопоставимом положении крымских татар. В середине 1960-х годов – времени возникновения «движения за восстановления автономии» и крымско-татарского движения за возврашение в Крым – вероятно, значительная часть немецкого населения (в первую очередь депортированные из РНП) поддерживала идею возвращения в принципе. Отголоски этой поддержки мы можем найти и в социологических опросах 1980-х[9]. Однако реально, по всей видимости, лишь десятки из нескольких сотен тысяч депортированных немцев и их потомков готовы были вернуться, да и то, ориентируясь на условия, которые могли быть предоставлены в этом случае властями. И с каждым годом количество тех, кто ностальгировал по РНП, по естественным причинам сокращалось.
...
Однако проблема «реабилитации» все же продолжала влиять на повестку дня в отношении советских немцев. Общественность и власти как в СССР, так и в ФРГ охотно воспринимали идею «территориальной реабилитации» в качестве вполне логичного требования (в отношении которого можно вести дискуссию), а проявлявших себя время от времени лидеров «Инициативной группы советских немцев» и других подобных организаций считали за легитимных представителей «народа». Дискуссии между организациями стороннников территориальной «реабилитации» и «культурниками» (понимавшими «реабилитацию» как легализацию всех форм немецкой культурной жизни в существующих местах проживания немецкого населения), начавшись еще в 1960-х годах, растянулись вплоть до конца 2000-х. Они во многом подпитывались противоречивой политикой союзных (и потом российских) властей, которые, как казалось в начале 1990-х годов, были готовы сдаться и «восстановить историческую справедливость», а также ожиданиями массированной финансовой помощи из Германии.
Впрочем, перестройка, открывшая двери для неограниченной эмиграции немцев, расставила все на свои места. В то время, как крымские татары шли на штурм милицейских кордонов и буквально отбивали у местных властей засушливые земли Крыма под строительство своих домов, – в Саратовской области, несмотря на почти неограниченные возможности для переселения, ряд программ, финансируемых Германией, и реальные перспективы восстановления автономии, максимальная численность немецкого населения в начале 1990-х составила 12 тысяч человек. В Германию с территории бывшего СССР уехало не менее одного миллиона советских немцев. Из центрально-азиатских республик, где в основном проживали бывшие «немцы Поволжья», исход в процентном отношении был выше, чем из России. А из сел, где еще поддерживался язык и культура, доля уехавших была больше, чем из городов. Так покинули свою землю все 7 тысяч членов колхоза «30 лет Казахстана»[11].
...К концу 2000-х активисты «движения за восстановление автономии» вынуждены были сдаться, окончить многолетние дискуссии и присоединиться (в том числе в организационном отношении) к «культурникам».
) То же самое надо сказать, например, об Автономной Республике Немцев Поволжья и о Киргизской Союзной Республике, из коих первая в культурном и хозяйственном отношении стоит выше, чем вторая, хотя и остается автономной республикой.
