Да уж, слишком много я вчера пива выпил...
Так вот почему сегодня Вас так заинтересовала проблема смертной казни?
Так вот почему сегодня Вас так заинтересовала проблема смертной казни?
S
Sextus Pompey
Guest
Она еще вчера возникла. Как раз в процессе употребления...
Aelia
Virgo Maxima
Ну да, вопрос о добыче, конечно, важен, но он был не единственным. Право на участие в управлении; плюс, кажется, в судах римские граждане имели определенное преимущество. Кстати, а налогами италики облагались? Мне кажется, облагались, но с ходу точно не скажу. А может, им еще и хлеб дешевый хотелось получать?
S
Sextus Pompey
Guest
Да.
А откуда он появлялся? Тоже из ограбленных провинций.
Aelia
Virgo Maxima
Разумеется. Просто я думаю, что это распределение хлеба рассматривалось не как раздел военной добычи (потому что никто же не проверял, завоевывал ли данный конкретный получатель хлеба данную конкретную провинцию), а просто как определенная социальная гарантия. Типа - римской гражданин имеет право на прожиточный минимум. А вот италики такого права не имели.
S
Sextus Pompey
Guest
Так речь не об этом.
Римские граждане - члены "сообщества", имеющие право на "общак". Делал ли ты туда конкретные (после данного набега) взносы - никто не спрашивает.
S
Sextus Pompey
Guest
Да уж, увлеклись...
Aelia
Virgo Maxima
Если вернуться к восстаниям легионеров.
Есть еще такой эпизод, можно ли его рассматривать как мятеж войска?
Это Ливий, 41, 10.
Когда об этом (о победе Марка Юния и Авла Манлия, консулов предыдущего, 178 г., над истрийцами – А.) стало известно в Риме, консул Гай Клавдий испугался, как бы в таких обстоятельствах не отняли у него провинцию, да и войско. Поэтому он, не произнесши обетов, не облачив по-военному ликторов, никого не уведомив, кроме своего сотоварища, ночью стремглав помчался в свою провинцию, и его поведение там было еще безрассуднее, чем при отбытии. Он, созвав сходку, выбранил Авла Манлия за бегство из лагеря – воины слушали недружелюбно, потому что это они тогда побежали первыми, - тут консул стал порочить и Марка Юния, разделившего-де позор со своим сотоварищем, и кончил тем, что обоим велел покинуть провинцию. Проконсулы на это ответили, что будут слушаться консула, когда тот, следуя обычаям предков, выступит из Рима, произнесши сперва должные обеты в Капитолии, сопровождаемый ликторами в воинских плащах. Клавдий разъярился и потребовал позвать к себе Манлиева проквестора с оковами, угрожая отослать Юния с Манлием в Рим закованными. Но и проквестор пренебрег приказанием консула: обступившее их войско, приверженное к своим полководцам и враждебное консулу, поощряло неповиновение. В конце концов, консул, измучившись насмешками всякого, да еще и глумлением толпы, вернулся в Аквилею на том же корабле, на каком и приплыл.
Есть еще такой эпизод, можно ли его рассматривать как мятеж войска?
Это Ливий, 41, 10.
Когда об этом (о победе Марка Юния и Авла Манлия, консулов предыдущего, 178 г., над истрийцами – А.) стало известно в Риме, консул Гай Клавдий испугался, как бы в таких обстоятельствах не отняли у него провинцию, да и войско. Поэтому он, не произнесши обетов, не облачив по-военному ликторов, никого не уведомив, кроме своего сотоварища, ночью стремглав помчался в свою провинцию, и его поведение там было еще безрассуднее, чем при отбытии. Он, созвав сходку, выбранил Авла Манлия за бегство из лагеря – воины слушали недружелюбно, потому что это они тогда побежали первыми, - тут консул стал порочить и Марка Юния, разделившего-де позор со своим сотоварищем, и кончил тем, что обоим велел покинуть провинцию. Проконсулы на это ответили, что будут слушаться консула, когда тот, следуя обычаям предков, выступит из Рима, произнесши сперва должные обеты в Капитолии, сопровождаемый ликторами в воинских плащах. Клавдий разъярился и потребовал позвать к себе Манлиева проквестора с оковами, угрожая отослать Юния с Манлием в Рим закованными. Но и проквестор пренебрег приказанием консула: обступившее их войско, приверженное к своим полководцам и враждебное консулу, поощряло неповиновение. В конце концов, консул, измучившись насмешками всякого, да еще и глумлением толпы, вернулся в Аквилею на том же корабле, на каком и приплыл.
S
Sextus Pompey
Guest
Тут речь о споре между начальниками, в котором войско поддержало одних против другого. Мне эта ситуация напомнила убийство консула Помпея Руфа армией проконсула Страбона.
Другое дело, что Руф, в отличие от Клавдия, не нарушил закон.
Другое дело, что Руф, в отличие от Клавдия, не нарушил закон.
S
Sextus Pompey
Guest
Время не то...
Aelia
Virgo Maxima
А вот еще. Тит Ливий, 32, 3 (199 г. до н.э.)
Публий Виллий, приехав в Македонию, застал там солдатский мятеж, вспыхнувший еще до того и не подавленный сразу с должной решительностью. Это были 2 тысячи воинов, отправленные после поражения Ганнибала из Африки в Сицилию, а оттуда примерно через год – в Македонию, как бы по собственной воле. Сами они утверждали, что никогда не изъявляли такого желания, что военные трибуны посадили их на корабли вопреки протестам; как бы то ни было, срок их службы – принудительной или добровольной – уже все равно истек: должен же хоть когда-нибудь наступить ей конец! Они твердили, что уже долгие годы не видели Италии, что, сражаясь в Сицилии, Африке и Македонии, успели состариться; что они измучены всяческими работами, обессилели от бесчисленных ран! Консул сказал, что сама причина, по которой они требуют отставки, вполне была бы основательна, если бы они просили о ней скромно, - но мятежу оправданий нет, чем бы он ни был вызван. Итак, если они согласны оставаться в строю и повиноваться приказам, он готов обратиться к сенату по поводу их отставки – кротостью они легче добьются желаемого, нежели упрямством.
Публий Виллий, приехав в Македонию, застал там солдатский мятеж, вспыхнувший еще до того и не подавленный сразу с должной решительностью. Это были 2 тысячи воинов, отправленные после поражения Ганнибала из Африки в Сицилию, а оттуда примерно через год – в Македонию, как бы по собственной воле. Сами они утверждали, что никогда не изъявляли такого желания, что военные трибуны посадили их на корабли вопреки протестам; как бы то ни было, срок их службы – принудительной или добровольной – уже все равно истек: должен же хоть когда-нибудь наступить ей конец! Они твердили, что уже долгие годы не видели Италии, что, сражаясь в Сицилии, Африке и Македонии, успели состариться; что они измучены всяческими работами, обессилели от бесчисленных ран! Консул сказал, что сама причина, по которой они требуют отставки, вполне была бы основательна, если бы они просили о ней скромно, - но мятежу оправданий нет, чем бы он ни был вызван. Итак, если они согласны оставаться в строю и повиноваться приказам, он готов обратиться к сенату по поводу их отставки – кротостью они легче добьются желаемого, нежели упрямством.