... Вся история цивилизованного общества состоит из борьбы классов. Французские историки времен Реставрации знали это как нельзя лучше и не забывали до тех пор, пока могильщик буржуазии, - современный пролетариат, не появился на политической сцене. Но как об'яснили себе эти историки тот исторический процесс, который порождает антагонизм интересов в первоначально-однородном обществе? Читатель уже видел, что они связывали борьбу третьего сословия против дворянства во Франции с завоеванием галлов франками. Вообще завоевания играют большую роль в их филосовии истории современных народов. Огюстэн Тьерри рассказывает, что однажды, читая некоторые главы из Юма, дабы "подкрепить" свои политические взгляды, он был поражен идеей, которая явилась ему, как луч света и он воскликнул, закрывая книгу: "Все это происходит от завоевания, в основе всего лежит завоевание". И тотчас же он придумал проект переделать историю революцию в Англии с этой новой точки зрения.*21
Это было в 1817 г. С этого времени новая идея нашего автора послужила ему основанием для многих других исторических изысканий; но его "Очерк революций в Англии", изданный в 4-м томе "Европейского критика" 1817 г., ясно показывает как всю ценность так и все слабые стороны его точки зрения.
"Всякий тот, чьи предки оказались принадлежащими к армии завоевания, покидал свой замок и отправлялся в королевский стан, где принимал командную должность, соответствующую его титулу. Жители городов и портов толпами шли в противоположный лагерь. Можно сказать, что лозунгами этих двух армий были: с одной стороны - праздность и власть, а с другой - труд и свобода, ибо праздные, к какой бы касте они ни принадлежали, те, кто желал в жизни лишь наслаждений без труда, - вступали в королевскую армию, где они защищали интересы, соответствующие их собственным; в то время как семьи из касты прежних завоевателей, захваченные промышленностью, присоединялись к партии коммун"*22.
Вот что, таким образом, представляло из себя революционное движение в Англии в 17-м веке. Бурная реакция прежних побежденных против прежних победителей. На первый взгляд это кажется весьма правдоподобным. Но, когда перечитываешь указанный отрывок, является сомнение. Там были потомки прежних победителей, которые, будучи захвачены промышленностью, присоединялись к партии "труда и свободы". С другой стороны королевский лагерь наполнялся всеми теми, кто жалал только "наслаждения без труда". И между ними находились, по словам нашего историка, люди всех "каст". Было же здесь стало-быть расхождение интересов, в котором большую роль сыграло экономическое движенье, вызванное прогрессом "промышленности". Впрочем Огюстэн Тьерри об этом сам говорит: "Война велась и той и другой стороной именно за эти положительные интересы. Остальное было лишь внешностью или поводом. Те, кто отстаивал дело подданных, были в большинстве пресвитериане, т.-е. они не желали никакого подчинения даже в религии. Те, которые поддерживали противоположную партию, были англиканцы или же паписты, ибо они стремились к власти и взиманию налогов с людей даже в области религиозных культов*23.
Дело, таким образом, совершенно ясно. Борьба велась за экономические интересы партий и самая власть была по существу лишь орудием, которым эти партии старались завладеть, в целях торжества их интересов. Огюстэн Тьерри понимал это так же хорошо, как и Гизо*24 Это не все. Он понимал также, что вторгаясь в Англию, норманы ставили перед собой определенную экономическую цель: они желали "приобресть" gaagnier, как говорит он, воспроизводя выражение одного старого рассказчика. Он цитирует речь, произнесенную Вильгельмом Завоевателем перед битвой при Гостинсе, которая показывает нам скрытую подоплеку завоевания*25. Зачем же ему было аппелировать к завоеванию там, где оно, будучи далеко не в состоянии дать окончательного об'яснения явлениям, в свою очередь по своей цели, а особенно по своим результатам, об'ясняется социальным положением победителей и побежденных?
Дело в том, что школа, к которой принадлежал Огюстэн Тьерри, имела весьма смутные представления об экономической истории человечества.
Так же, как и буржуазные экономисты, они считали капиталистическое общество единственным, соответствующим человеческой природе и воле Провидения. Всякая общественная организация, которая не основывалась на капитализме, им казалась противоестественной и по меньшей мере странной (bizarre)*26. Они были способны прекрасно об'яснить борьбу средневековой буржуазии с феодальным дворянством, это было движение естественное, т. к. оно должно было привести строение общества к типу, продиктованному природой. Но что касается самого феодального строя, то они могли видеть в нем только отклонения исторического движенья от его нормального направления. Наиболее допустимое об'яснение подобного отклонения заключалось в насилии завоевателей. Насилие и злоба немного также в "природе человека". Ища в ней основу данной социальной организации, мы не покидаем, таким образом, точки зрения "человеческой природы" и одним ударом убиваем двух зайцев; хорошими сторонами человеческой природы мы об'ясняем капиталистическую систему и все движение, которое стремится к ее установлению; дурными сторонами этой природы об'ясняем происхождение феодального строя и всякой другой социальной организации, более или менее "странной" в глазах буржуа.
Огюстэн Тьерри совершенно так же, как Гизо и Минье, думает, что он поднялся выше исторических взглядов философов предшествующего века, которые видели в средневековьи только торжество человеческой глупости, тянувшееся и оборвавшееся. Они претендовали на гораздо большую справедливость по отношению к этой эпохе.
В самом деле, он различил в ней яснее, чем философы 18-го века, но то, что он видел, было освободительное движение тогдашних горожан, "образование и успехи третьего сословия", а не "природа" фаодального строя, в его целом. Они понимали феодальный строй в его разложении, но не в его происхождении. Что касается до происхождения, то "завоеванье" не переставало быть для него разрешением загадки.
Мы указали выше, что Ог. Тьерри обязан был Сен-Симону всеми своими историческими идеями. Сен-Симон придерживался мнения, что и Гизо заимствовал у него свои исторические взгляды. Как бы то ни было, но бесспорно, что тот, кто внимательно прочтет Сен-Симона, не найдет в трудах Гизо ничего нового по части философии истории, так и Сен-Симон, который настаивал на превосходстве средневековой социальной организации над социальной организацией древних народов, оценивал эти преимущества только с точки зрения того простора, который она давала развитию современного "промышленного" строя. Феодализм же для него - не что иное, как система, основанная исключительно на праве более сильного, система, в которой господствует дух завоевания*27.
Бесспорно, что смысл исторического бытия феодальных синьеров заключался прежде всего в их военной функции. В этом смысле можно говорить о военном характере их собственности. Не нужно, однако, забывать, что такое суждение не больше, как facon de parler. Почему в Европе с сегодняшнего дня военная служба проходит иначе чем в средние века? Почему она изменила свою "природу"? Потому что экономическая структура европейских обществ не та, какою она была в то время. Способ производства, господствующий в обществе, определяет в последнем счете способ удовлетворения общественных потребностей.
Сколько бы историки той школы, о которой мы здесь говорим, ни повторяли вслед за Минье, что феодализм заключался в потребностях раньше, чем он оказался в действительности, все же они понимали его "природу" так же мало, как и происхождение потребностей общественного человека в зависимости от различных фазисов его эволюции. Их философия истории сводилась к следующему: раньше, чем стать причиной, политические конституции являются следствием; корень (этих конституций) находится в социальном состоянии народов. Социальное состояние определяется состоянием собственности, а у современных народов - преимущественно состоянием земельной собственности*28. Наконец, что касается собственности, она об'ясняется природой человека или более или менее сильным искажением этой природы.
Природа человека, которая уже в XVIII ст. играла столь значительную роль в политических и социальных теориях философов и которую О. Конт, мнимый враг метафизики, сделал настоящей сущностью своей будто бы "социологии", не больше, как риторический образ. Неизменна ли человеческая природа? В таком случае не она может об'яснить нам изменения, происходящие в общественных отношениях, совокупность каковых изменений образует то, что мы называем историческим процессом. Изменяется ли она в свою очередь? Тогда нужно найти причину этих изменений. В обоих случаях "природа человека" одинаково далека от того, чтобы об'яснить что бы то ни было в историческом движении человечества.
"Отношения собственности" у австралийских племен не похожи на те, которые существуют в настоящее время у народов Западной Европы. Чем это об'ясняется? Тем ли, что австралийцы имеют природу отличающуюся от природы европейцев, или тем, что они противятся голосу природы? Ни тем ни другим. Их отношения собственности являются такими, какими они должны быть при нынешнем состоянии их производительных сил. Они естественны, поскольку они остаются в соответствии с этим состоянием. Они сделаются противоестественными тогда, когда производительные силы австралийских племен достигнут более высокого уровня развития.
Для того, чтобы существовать, человек должен воздействовать на внешнюю природу, он должен производить. Действие человека на внешнюю природу определяется в каждый данный момент его средствами производства, состоянием его производительных сил: чем больше эти силы, тем продуктивнее их действие. Но развитие производительных сил приводит неизбежно к известным переменам в отношениях производителей друг к другу, в процессе производства. Это те изменения, которые на юридическом языке называются изменениями состояния собственности. А так как изменения в состоянии собственности приводят к изменениям во всей общественной структуре, то можно сказать, что развитие производительных сил изменяет "природу" общества, и так как, с другой стороны, человек есть продукт окружающей его социальной среды, то очевидно, что развитие производительных сил, изменяя "природу" социальной среды, изменяет "природу" человека. Природа человека (таким образом) - не причина, а только следствие.
Если бы, с этой точки зрения, которая есть точка зрения философии исторического материализма, захотели разобрать основную историческую концепцию Гизо, Минье и Огюстэна Тьерри, нужно было бы сказать:
Совершенно правильно то, что раньше, чем стать причиной, политические конституции являются следствием; также правильно то, что для того, чтобы понять политические учреждения, нужно знать различные социальные условия и их взаимоотношения, очень правильно и то, что для того, чтобы понять различные социальные условия, нужно знать природу и отношения собственности. Но состояние собственности имеет гораздо большее социальное значение, чем то, которое придавали ему наши историки. Это состояние дает себя чувствовать везде и не только у современных народов; неправильно также утверждать, что характер политических учреждений определяется главным образом природой земельной собственности; влияние того, что называют движимой собственностью, не менее значительно. Если в средние века крупные земельные собственники составляли господствующий класс в обществе, это вытекало из состояния производительных сил того времени. Наконец, причину исторического развития форм собственности нужно искать не в природе человека, а в развитии производительных сил.
Мы приходим, таким образом, к выводу, который для многих читателей, предубежденных против материалистического понимания истории, покажется довольно неожиданным. Вывод этот сводится к следующему: исторический материализм Карла Маркса не осуждает поголовно и без разбора исторические идеи предыдущих школ; он только освобождает эти идеи от пагубного противоречия, благодаря которому эти идеи не могли выйти из заколдованного круга.
Другой вывод, который нам кажется не менее достойным внимания - это то, что если неправильно утверждать, что Маркс был первым заговорившим о классовой борьбе, то все же вне сомнения, что он первый раскрыл настоящую причину исторического движения человечества и, тем самым, "природу" различных классов, которые один за другим появляются на мировой арене. Будем надеяться, что пролетариат сумеет хорошо воспользоваться этим ценным открытием великого мыслителя-социалиста.
(у Свасьяна в предисловии к двухтомнику есть)
