Вы уж извините покорно, но выше изложенный Вами с таким апломбом текст ёмко характеризуется Вашими же словами:
а потому в качестве ответа на Ваш вопрос:
обратитесь ко всё той же высказанной Вами "библейской новозаветной поговорке".
Фракийцы-праславяне
- Автор темы mithridat
- Дата начала
Не вижу в чём мой апломб. В том, что разъяснил значение библейской поговорки? Так это известно, что она имеет именно такое значение. А то что вы обиделись за свиней в ней упоминаемых ясно показывает, что вас впечатлил в ней не смысл, а форма. За форму я не в ответе - претензии к Христу. Я сторонник смысловой нагрузки, невзирая на форму.
http://cdn.bolshoyvopros.ru/files/users/im...f07bad81102.jpg
http://cdn.bolshoyvopros.ru/files/users/im...f07bad81102.jpg
Не очень понял что вам мешает подвергнуть меня экзекуции. Лично я на подобное не обижусь. В любом случае желательно спор вершить не мерами против инакомыслящих (что смешно), а доводами и аргументами. Но это лишь благое пожелание. В жизни встречается подобная ситуация лишь в теории. При этом хотелось бы заметить. Если вам нечто неизвестно, то это не означает что этого нет. Это я в данном случае про высказанную мной (хотя и не мне принадлежащую) теорию заимствований говорю. Мне немного удивительно, почему профессорά Одри (лингвист) и Мэлори (археолог), современные ведущие специалисты в данном вопросе (индоевропеистика), и при том с мировым именем, считают её состоятельной и вполне достойной внимания и рассмотрения (хотя сами этого подробного рассмотрения и не делают), а форумные (хммм) авторитеты и слушать о ней не хотят, и от порога подвергают анафеме. Понятно, что безымянным форумчанам (то бишь не авторитетам с мировым именем в данном вопросе) лучше знать, чем специалистам. Только откуда? Вопрос риторический (ответа не просит)...
Затем... Если вас напрягает моё присутствие на сайте, беспричинная активность или вообще что либо другое в моём поведении - вы вольны (без обиняков вольны - в моём разрешении никто не нуждается) В ЛЮБОЙ МОМЕНТ аннулировать мой аккаунт. Абсолютно без обиняков с моей стороны. Не вы будете первым (не знаю, насколько это может вас огорчить или обрадовать). Я на форумах не для самоутверждения, а для обмена мнениями (поиска новых идей и интерпретаций). Хотя как правило моё мнение трудно переменить, тем более по вопросам, которые я изучал специально. Тем не менее такая возможность имеется. Но не в стиле администратора-приказчика, конечно. Вне зависимости от статуса собеседника, разговор с ним (с моей стороны, разумеется) ведётся на уровне доводов. И не более того. Причина моего присутствия на форумах именно в этом. Если нет разговора по душам (то есть я лишён возможности узнавать нечто новое, или хотя бы услышать осмысленную аргументацию), то смысла продолжать разговаривать вообще нет. Это моя позиция.
Если же вас напрягает упомянутые в поговорке свиньи, то это не буквальность, а образность. Метафора. Это из Нагорной Проповеди Христа:
https://ru.wiktionary.org/wiki/метать_бисер_перед_свиньями
На самом деле я даже в речи с домашними упоминаю эту аллегорию. И при том считаю её и уместной, и мягкой, и тонкой. Но если вы считаете её и неуместной, и не тонкой, лично я в случае моего наказания пенять не стану. Хотя вероятно относиться и к вам, и к форуму начну иначе (то есть вероятно покину вас в одностороннем порядке - вряд ли нечто большее). Это не угроза, а констатация. Перемена в отношении будет связана с тем, что у меня скорее всего возникнет впечатление предвзятости и слабости моих оппонентов в способности аргументировать, что толкает их замещать аргументацию направленными на их оппонентов в споре мерами и санкциями.
В любом случае, на данном сайте и форуме я пока ещё вёл себя в целом необычайно сдержанно даже встречаясь с полными профанами, ведущими беспричинный спор ради спора в вопросах о которых не имеют толком даже общего представления. То есть попросту отнимали моё время (в моём понимании смысла форумного общения) - вещь, которую я, как правило, мало ценю (на самом деле рассматриваю не более чем как троллинг). Что (моя сдержанность, то есть) не говорит ни за меня, ни против. Это просто констатация.
В любом случае, я ни за что не извиняюсь. Хотя бы просто потому что не вижу - за что я должен извиняться. За высказанное (и не мной первым) мнение? Вряд ли за подобное я могу извиняться при любом раскладе. То что это мнение кому то (и я не пойму почему такое непримиримое неприятие) не нравится, то это не причина считать подобного субъекта "обиженным" лично мной.
И я не считаю, что лично для меня достойно создавать системы личных отношений симпатий-антипатий (кликушничество) на научном (если историю всё же признать наукой) форуме. Должен главенствовать объективизм. А личные симпатии - с этим к любовнице. Посему я не требую чтобы меня любили. Достаточно просто уважать. Поэтому я не глажу чужого самолюбия (на уровне петуха-кукушки из басни Крылова). И не жду, что кто-то погладит моё. Меня интересует только правда и процесс (включая инструменты) её поиска. Для меня это интересная интеллектуальная игра. А мантра про авторитетов пишущих о стопроцентной и абсолютной доказанности (при том никому неизвестно когда и кем произведённой) языка-предка индоевропейских языков мне лично неинтересна. Слышали. Читали. Но есть и нечто иное - не столь на поверхности. Вот это действительно интересно. Именно как игра ума. Новые, иные модели реконструкции прошлого. Жаль что не все это понимают (или хотя бы принимают). Но никуда от этого не деться. C'est la vie. Не все люди одинаковы. Я это пережить могу.
Одним из первых полноценных апологетов теории заимствований стал Н. С. Трубецкой (1939) в книге на немецком "Основы фонологии" (Urheimat). Хотя Neumann (1996) и Meier-Brugger (2003) - оба писавшие после Мэлори (1989) и Одри (1988) - целиком отвергают эту теорию. Последний характерно пишет: "то, что индоевропейские языки произошли от единого общего предка - несомненно", и что этот "тезис "Конвергенционной Ассоциации Языков" может быть немедленно отвергнут, поскольку все индоевропейские языки основаны на одинаковой индоевропейской гибкой (flexion) морфологии. Х. Рикс совершенно проясняет, что именно эта морфологическая черта говорит против модели связи языков и в пользу модели "отклоняющегося (diverging) древа"". Согласно Carlos Quiles (2009), комментирующему теорию заимствований, "большинство лингвистов отвергают эту версию как недостаточную для объяснения ошибок допускавшихся старой, статичной концепцией о PIE (=едином общем предковом протоиндоевропейском языке)". Эта теория (которую я в текущей теме попросту называю теорией заимствований) официально именуется теорией Конвергенционной Связи Языков (Карлос Куилес, 2009).
"Уральские языки в течении тысячи лет контактировали с индоевропейскими, и тем самым стали объектом массовых заимствований из них. Бъёрн Коллиндер (Сравнительная грамматика уральских языков, 1960), первопроходец в своём начинании, даже доходит до того, что констатирует родство индоевропейских и уральских языков (1934, 1954, 1965)" (Карлос Куилес, 2009).
http://indo-european.info/WebHelp/1_introduction.htm
Также существует "теория волн" (Wellentheorie) Шмидта. Это теория постепенного распада языков на новые в результате инноваций (нововведений).
"Уральские языки в течении тысячи лет контактировали с индоевропейскими, и тем самым стали объектом массовых заимствований из них. Бъёрн Коллиндер (Сравнительная грамматика уральских языков, 1960), первопроходец в своём начинании, даже доходит до того, что констатирует родство индоевропейских и уральских языков (1934, 1954, 1965)" (Карлос Куилес, 2009).
http://indo-european.info/WebHelp/1_introduction.htm
Также существует "теория волн" (Wellentheorie) Шмидта. Это теория постепенного распада языков на новые в результате инноваций (нововведений).
Судя по всему, вот этот современный индоевропеист (Гельмут Рикс):
https://en.wikipedia.org/wiki/Helmut_Rix
что-то написал (и при том совсем недавно) по поводу опровержения теории заимствований... Было бы любопытно узнать, что конкретно он написал по поводу этого вопроса, и каковы его убийственные аргументы. Чем он показался настолько убедительным Мейер-Брюггеру...
Можно предположить, что он своё опровержение включил вот в эту свою публикацию ("Лексикон индоевропейских глаголов", 1998, 2001):
https://en.wikipedia.org/wiki/Lexikon_der_i...anischen_Verben
Но я ни книги не имею, ни немецким не владею...
https://en.wikipedia.org/wiki/Helmut_Rix
что-то написал (и при том совсем недавно) по поводу опровержения теории заимствований... Было бы любопытно узнать, что конкретно он написал по поводу этого вопроса, и каковы его убийственные аргументы. Чем он показался настолько убедительным Мейер-Брюггеру...
Можно предположить, что он своё опровержение включил вот в эту свою публикацию ("Лексикон индоевропейских глаголов", 1998, 2001):
https://en.wikipedia.org/wiki/Lexikon_der_i...anischen_Verben
Но я ни книги не имею, ни немецким не владею...
Ошибка. На самом деле обоснование поименованной мной теории заимствований Трубецкой дал в другой своей работе 1939 года - "Мысли об индоевропейской проблеме":
http://www.philology.ru/linguistics1/trubetskoy-87d.htm
Это достаточно подробное теоретическое обоснование вероятности теории заимствований от профессионального лингвиста-теоретика (например, он является автором "фонологической концепции Трубецкого") первой половины-середины 20 века...
Кроме массы заимствований из славянских языков в уральские (=финно-угорские), также констатируются разновременные заимствования из латинского и романских (испанского, французского) в баскский (не ие изолят на Пиренеях):
https://books.google.gr/books?id=5TdIAAAAQB...anguage&f=false
Не знаю, насколько это коснулось "базовой лексики" басков.
В албанском языке (тоскский диалект, по крайней мере) слово "нет" из базовой лексики обозначается словом jo (явный туркизм - от турецкого "йок").
https://books.google.gr/books?id=5TdIAAAAQB...anguage&f=false
Не знаю, насколько это коснулось "базовой лексики" басков.
В албанском языке (тоскский диалект, по крайней мере) слово "нет" из базовой лексики обозначается словом jo (явный туркизм - от турецкого "йок").
Албанское базовое "я" - Unë (не видно ие параллелей, по крайней мере среди европейских языков), английское - ай, греческое и латинское - эго. Фонетическая связь приближается к нолю. Албанское базовое "да" - po. Кстати, слово "да" по-гречески это нэ, на романских - си, на славянских - да, на германских - ja, yes. Тоже мало фонетической связи. Может быть только между да и ja. Базовое слово "нет" - охи у греков, нет (не, нэ) у славян, ноу (нихт, найн) у германцев, но у романцев. Связь только между ноу и но (и вообще может быть английским займом из Франции) Остальные вряд ли связаны. Базовое слово "как" - пос у греков, хау у англичан, как у русских. Базовое слово "что" - ти (кати) у греков, что у русских, уат у англичан. Базовое "кто" - тинос (пиос) по гречески, кто по русски, ху по английски.
На самом деле отличия между ие языками можно выявить даже в базовой лексике, при желании. Что не аннулирует их родства. Степень которого, по крайней мере для меня, всё ещё далеко не ясна. Отсюда все реконструирования PIE (для меня) - не более чем гипотетическое построение, ни на чём кроме гипотезы об общем языке-предке базирующийся конструкт. Если общего праиндоевропейского первоязыка не было, то реконструируемые праслова вполне могли иметь иную праформу. Присущую не единому праязыку, а тому или иному отдельному праязыку-праисточнику.
Лично меня впечатлило, насколько я близко к оригиналу изложил идею заложенную в теорию заимствований , основателем которой был Трубецкой, даже до прочтения его замечательной статьи-обоснования этой гипотезы. Вряд ли тут на форуме кто-то читал её доселе... Что удручает... По крайней мере неуместная агрессивнось знатоков от лингвистики явно демонстрирует, что ни о теории этой они ничего не знают, ни статью Трубецкого никогда не читали. На примере латинизированного албанского языка (и со ссылкой на иные полуроманские языки) Трубецкой наглядным образом демонстрирует все минусы сравнительной лингвистики, выработанной индоевропеистикой. Следуя индоевропеистике, все латинские займы в албанском следовало бы признать исконно в нём заложенными со времён протоиндоевропейской общности.
Трубецкой:
Русский филологический портал
Н.С. Трубецкой
МЫСЛИ ОБ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРОБЛЕМЕ [1]
(Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. - М., 1987. - С. 44-59)
Индоевропейцы - это люди, родной язык которых принадлежит к индоевропейской семье языков. Из этого с научной точки зрения единственно возможного определения вытекает, что понятие "индоевропейцы" является чисто лингвистическим, - в такой же мере, как понятия "синтаксис", "родительный падеж" или "ударение". Существуют индоевропейские языки и существуют народы, говорящие на этих языках. Единственным признаком, общим всем этим народам, является принадлежность их языков к индоевропейской семье языков.
В настоящее время существует много индоевропейских языков и народов. Оглядываясь назад, в историческое прошлое, мы замечаем, что так было и раньше, насколько наш взор проникает в глубь веков. Кроме предков современных индоевропейских языков, в древности существовал еще целый ряд других индоевропейских языков, которые вымерли, не оставив потомства. Предполагают, что в какие-то чрезвычайно отдаленные времена существовал один-единственный индоевропейский язык, так называемый индоевропейский праязык, из которого будто бы развились все исторически засвидетельствованные индоевропейские языки. Предположение это противоречит тому факту, что, насколько мы можем проникнуть в глубь веков, мы всегда находим в древности множество индоевропейских языков. Правда, предположение о едином индоевропейском языке нельзя признать совсем невозможным. Однако оно отнюдь не является безусловно необходимым, и без него прекрасно можно обойтись.
Понятие "языкового семейства" отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка. Под "языковым семейством" разумеется группа языков, которые, кроме ряда общих черт языкового строя, представляют собой также еще ряд общих "материальных совпадений", то есть группа языков, в которых значительная часть грамматических и словарных элементов представляет закономерные звуковые соответствия. Но для объяснения закономерности звуковых соответствий вовсе не надо прибегать к предположению общего происхождения языков данной группы, так как такая закономерность существует и при массовых заимствованиях одним неродственным языком у другого. Так, например, в древнейших заимствованиях западнофинских языков из (восточно-) славянского славянские звонкие взрывные б, д, г между гласными закономерно передаются финскими глухими п, т, к, славянские глухие взрывные п, т, к - финскими долгими (двойными) глухими пп, тт, кк, славянское ь - финским i, славянское ъ - финским u (но в конце слова после славянских глухих согласных - финским i), славянское о - финским а, славянское у - финским ä и т.д. Совпадение в рудиментарных элементах словаря и морфологии тоже не является доказательством происхождения из общего праязыка, ибо в принципе все элементы языка подвержены заимствованию, а на низких ступенях развития рудиментарные элементы словаря особенно часто переходят из одного языка в другой. В свое время Пауль Кречмер (в своей "Einleitung in die Geschichte der griechischen Sprache") вполне основательно утверждал, что между понятиями родства и заимствования с лингвистической точки зрения существует только хронологическое различие. Слова, проникшие из одного индоевропейского языка в другой после известного языкового изменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковых соответствий оказывается нарушенной. Например, славянское тынъ явно заимствовано из германского tunas (нем. Zaun, англ. town), так как в "исконно-родственных" словах германскому t (нем. z, англ. t) должно соответствовать славянское d (ср., например, нем. zwei, англ. two - слав. дъве, дъва; нем. zu, англ. to - слав. до; нем. zwingen - слав. двигати; англ. tear, нем. zerren - слав. дьрати, дира; нем. zergen - слав. дергать и т.д.). Здесь мы узнаем о том, что слово заимствовано, только потому, что заимствование произошло уже после изменения d в t на германской почве: если бы заимствование произошло до этого изменения, по-славянски получилось бы не тынъ, а дынъ, которые мы должны были бы считать "исконно-родственным" нем. Zaun и англ. town. Весьма возможно, например, что германское слово, послужившее источником для славянского языка, само было заимствовано из кельтского (ср. галльск. dunum в названиях укрепленных городов, вроде Neviodunum, Mellodunum, Eburodunum, Uxellodunum и т.д.). Но поскольку это заимствование произошло еще до перехода d в t на германской почве, германское tunas (нем. Zaun, англ. town) ничем не проявляет своего кельтского происхождения и должно рассматриваться как "исконно-родственное" с кельским dunum. Строго говоря, "индоевропейскому праязыку" приписываются все языковые (словарные и грамматические) элементы, которые встречаются в нескольких индоевропейских ветвях и не заключают в себе никаких указаний на направление, в котором они заимствовались одним языком у другого. Точно так же обстоит дело и в других языковых семействах.
Таким образом, нет, собственно, никакого основания, заставляющего предполагать единый индоевропейский праязык, из которого якобы развились все индоевропейские языки. С таким же основанием можно предполагать и обратную картину развития, то есть предполагать, что предки индоевропейских ветвей первоначально были непохожи друг на друга и только с течением времени благодаря постоянному контакту, взаимным влияниям и заимствованиям значительно сблизились друг с другом, однако без того, чтобы вполне совпасть друг с другом. История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие. Порою бывает даже трудно провести грань между этими двумя видами развития. Романские языки, несомненно, все восходят к одному латинскому (вульгарнолатинскому) языку. Но эпохе усвоения вульгарнолатинского языка иберами, галлами, лигурами, этрусками, венетами, даками и т.д., несомненно, предшествовал период приспособления языков всех этих племен к латинскому языку, период, когда все эти языки насыщались словарными заимствованиями из латинского и видоизменяли свою грамматику и синтаксис в направлении, сходном с латинским. И не подлежит сомнению, что и сам латинский язык именно в этот же период переживал сильнейшие изменения, вызванные процессом встречного приспособления к варварской речи. А в результате, когда варварские языки в разных частях бывшей Римской Империи исчезли, уступив место латинскому, этот латинский язык в каждой провинции оказался несколько иным, так что полного языкового единства, собственно, так и не получилось. После же вытеснения варварских языков латинским провинциальные разновидности этого языка стали развиваться в разных направлениях и в конце концов породили современные романские языки, настолько отличающиеся друг от друга, что представители двух разных романских языков (а зачастую и двух говоров одного и того же романского языка) уже не понимают друг друга. В то же время в целом ряде частностей те же романские языки (особенно языки литературные) представляют и в дальнейшей своей истории тенденцию к взаимному сближению. Таким образом, здесь конвергенция и дивергенция с самого начала переплетаются друг с другом.
Романские языки являются одним из примеров развития семейства языков из "праязыка". Пример этот не вполне удачен потому, что "праязыком" в данном случае служил государственный язык с письменной традицией. Но рядом с настоящими романскими языками существуют и языки, так сказать "полуроманские", то есть языки, вставшие на путь постепенной замены своих оригинальных черт и элементов народнолатинскими, но не дошедшими в этом направлении до конца. Таков, например, язык албанский. Значительная часть его словаря состоит из романских элементов, и грамматический строй его сильно напоминает строй романский. Но в то же время язык этот не стал вполне романским и сохраняет еще очень большое число элементов, не объяснимых при помощи латинского. Так как латинский язык хорошо известен по памятникам и, кроме того, имеются живые романские языки, языковеды оказываются в состоянии в значительной мере распутать клубок романских и нероманских элементов албанского языка, хотя это и сопряжено с большими затруднениями. Но если бы в распоряжении ученых находилось только несколько "полуроманских" языков вроде албанского, то, применяя к этим языкам сравнительный метод, выработанный индоевропейским языковедением, пришлось бы восстанавливать их "праязык", причем нероманские элементы этих языков пришлось бы либо оставлять невыясненными, либо объяснять при помощи сложных и искусственных комбинаций, которые непременно отразились бы на восстановленном "праязыке". Картина еще осложнилась бы, если бы в распоряжении науки находилась не одна группа языков, вставших на путь конвергентного развития и остановившихся посреди этого пути, а потомки нескольких таких групп, связанных друг с другом частичной конвергенцией. Применяя метод классического сравнительного языковедения, пришлось бы восстанавливать "праязык" всей этой совокупности языков, так как в них во всех имелись бы и общие черты строя, и общие словарные и грамматические элементы с закономерными звуковыми соответствиями. "Праязык", несомненно, восстановить удалось бы, но он, разумеется, не соответствовал бы никакой реальности.
Таким образом, языковое семейство может быть продуктом чисто дивергентного, или чисто конвергентного развития, или, наконец, продуктом сочетания обоих типов развития в разных пропорциях. Критериев, вполне объективно указывающих на то, какому именно типу развития обязана своим происхождением данная группа языков, по-видимому, нет или почти нет. Для семейств, состоящих из языков настолько близких, что почти все словарные и грамматические элементы каждого из этих языков находятся (с закономерными звуковыми изменениями) во всех или в большинстве других языков того же семейства, - для таких семейств чисто дивергентное развитие, конечно, более вероятно, чем чисто конвергентное. Быть может, некоторые указания можно почерпнуть и из внутреннего членения данного языкового семейства. Существуют языковые семейства с сетевидным (или цепевидным) членением. Таковы, например, славянские языки. Здесь почти каждый язык является как бы связующим звеном между двумя другими, и связь между соседними языками осуществляется переходными говорами, причем нити связи тянутся и поверх границ, между группами. Так, южнославянская группа не только представляет собой непрерывную цепь переходов от словенского языка (через кайкавщину) к сербохорватскому, а от него (через ряд переходных говоров) к болгарскому, но можно прямо сказать, что из всех южнославянских языков ближе всего к западнославянским стоит словенский (и, в частности, его хорутанские говоры), а ближе всего к восточнославянским - болгарский (и, в частности, его восточное наречие) и т.д. Однако при сопоставлении славянских языков с прочими индоевропейскими это цепевидное членение прекращается. Не подлежит сомнению, что из всех других индоевропейских языков ближе всего к славянским стоят языки балтийские (литовский, латышский и вымерший древнепрусский). Но нельзя сказать, какой именно балтийский язык ближе всего к славянским и какой именно славянский ближе всего к балтийским. Вместо цепевидного членения здесь имеется иной тип членения, который можно было бы назвать кирпичевидным. И, возможно, что эти разные типы членения групп "родственных" языков связаны с разными типами возникновения этих групп, то есть, что цепевидное членение развивается при преобладании дивергенции, а кирпичевидное - при преобладании конвергенции.
Как бы то ни было, индоевропейское языковое семейство не представляет особо тесной связи между отдельными своими ветвями. Каждая из ветвей индоевропейского семейства обладает значительным числом словарных и грамматических элементов, не имеющих точных соответствий в других индоевропейских языках, - в этом отношении индоевропейское семейство сильно отличается от таких языковых семейств, как тюркское, семитское или семейство языков банту. А при таких условиях предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших "ветвей" индоевропейского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские языки развились из единого индоевропейского праязыка путем чисто дивергентной эволюции.
Во всяком случае, названное предположение должно непременно приниматься во внимание при обсуждении так называемой "индоевропейской проблемы", и всякое высказывание об этой проблеме должно быть построено так, чтобы сохранить свою силу при допущении как того, так и другого вышеупомянутого предположения. Между тем до сих пор при обсуждении "индоевропейской проблемы" учитывается только предположение чисто дивергентного развития из единого индоевропейского праязыка. Благодаря этому одностороннему подходу все обсуждение проблемы попало на совершенно ложный путь. Подлинное, чисто лингвистическое существо индоевропейской проблемы было позабыто. Многие индоевропеисты совершенно необосновательно привлекли к участию в обсуждении "индоевропейской проблемы" доисторическую археологию, антропологию и этнологию. Стали рассуждать о местожительстве, культуре и расе индоевропейского "пранарода", между тем как этот пранарод, может быть, никогда и не существовал. Для современных немецких (да и не только немецких!) языковедов "индоевропейская проблема" получает приблизительно следующую формулировку: "какой тип доисторической керамики должен быть приписан индоевропейскому пранароду?" Но этот вопрос (точно так же, как и ряд подобных ему вопросов) с научной точки зрения разрешен быть не может и поэтому является праздным. Вся дискуссия вертится в заколдованном кругу, так как само существование индоевропейского пранарода доказано быть не может, точно так же, как не может быть доказана и связь определенных типов материальной культуры с определенным типом языка. Таким образом, создается мнимое понятие, романтический призрак "пранарода", и в погоне за этим призраком забывается та основная научная истина, за которую следовало бы держаться, - именно, что понятие "индоевропейцы" является исключительно лингвистическим
Единственная научно допустимая постановка вопроса гласит: как и где образовался индоевропейский строй языка? И ответить не этот вопрос можно и должно, прибегая исключительно к лингвистическим понятиям и фактам.
Чтобы ответить на вопрос о месте и способе возникновения индоевропейского строя, нужно, конечно, прежде всего выяснить, каковы особенности самого этого строя.
По каким признакам лингвисты определяют, что данный язык является индоевропейским? Разумеется, для этого необходимо наличие в данном языке некоторого количества "материальных совпадений", то есть корней, основообразовательных суффиксов и окончаний, совпадающих как по своей функции (по значению), так и по своей звуковой стороне (разумеется, при учете закономерных звуковых соответствий) с такими же элементами других индоевропейских языков. Однако невозможно сказать, как велико должно быть число таких совпадений, чтобы данный язык мог быть признан индоевропейским. Невозможно также сказать, какие именно словарные или грамматические элементы непременно должны быть налицо в каждом индоевропейском языке. Трудно найти слово, которое в соответственно закономерно измененном звуковом виде встречалось бы во всех без исключения индоевропейских языках. Как раз наиболее распространенные слова представляют в отдельных языках такие нарушения звуковых законов, что их прототип может быть восстановлен лишь при помощи некоторого насилия над фактами. Слова же, не представляющие в отдельных языках никаких звуковых неправильностей, обычно засвидетельствованы не во всех, а лишь в немногих индоевропейских языках. Что касается до грамматических окончаний, то они лишь очень редко находят себе вполне точное соответствие за пределами данной индоевропейской ветви. Очень часто обычные звуковые законы к окончаниям оказываются неприменимы, и приходится искусствено изобретать ad hoc особые "законы конца слова" (Auslautgesetze), поле действия которых иногда ограничено одним-единственным примером (например, ходячие объяснения славянского дат. п. ед. ч. рабу, твор. п. мн. ч. рабы, род. п. ед. ч. жены). Ко всему этому надо прибавить еще и то, что как раз некоторые из наиболее распространенных в индоевропейских языках словарных и грамматических элементов вовсе не являются специфически индоевропейскими и распространены и в других, неиндоевропейских языковых семействах, например, элементы отрицания с согласными n и m, местоименные корни m "мой,меня", t или s "твой, тебя", to "тот", kwo "кто?" и т.д. Принимая во внимание все эти обстоятельства, придется признать, что при решении вопроса о принадлежности данного языка к индоевропейскому языковому семейству "материальным совпадениям" не следует приписывать слишком значительной роли. Разумеется, "материальные совпадения" должны быть налицо, и их полное отсутствие является доказательством того, что данный язык к индоевропейскому семейству не принадлежит. Но число этих совпадений довольно безразлично, и среди них нет ни одного, наличие которого было бы обязательно для того, чтобы засвидетельствовать индоевропейский характер данного языка.
Для доказательства принадлежности данного языка к индоевропейскому семейству, кроме неопределенного числа "материальных совпадений", необходимо наличие следующих шести структурных признаков, свойственных всем известным нам индоевропейским языкам (живым и вымершим):
Во-первых, два фонологических признака скорее отрицательного характера:
1. Отсутствие гармонии гласных. Состав гласных непервого слога слова в индоевропейских языках никогда не определяется составом гласных первого слога (в отличие от языков алтайских и многих угрофинских). В тех случаях, где термин "гармония гласных" применяется к отдельным индоевропейским языкам или диалектам (например, в подляшских и западноукраинских говорах, в резьянском диалекте словенского языка), на самом деле имеет место просто приспособление неударяемых гласных к ударяемым по степени открытости (например, в резьянском говоре словенского языка koleno сохраняется, но korito переходит в kuritu, в подляш.-укр. с собою сохраняется, но дат. п. собi переходит в субi и т.д.) - результаты этого процесса совершенно не похожи на то явление, которое принято называть гармонией гласных в алтайских и угрофинских языках.
2. Число согласных, допускаемых в начале слова, не беднее числа согласных, допускаемых внутри слова. В этом отношении индоевропейские языки сильно отличаются от большинства угрофинских и алтайских языков. В тех случаях, когда в индоевропейских языках в начале слова допускаются не те же согласные, что внутри слова, набор согласных начала слова оказывается богаче набора внутрисловного: так, например, говоры шотландского языка различают в начале слова придыхательные и непридыхательные согласные, в некоторых новоиндийских языках в начале слова различаются согласные придыхательные, непридыхательные и смычно-гортанные, внутри же слова этого различия не существует (таковы, например, восточные говоры бенгальского языка). Ни в одном угрофинском или алтайском языке такое явление не могло бы иметь места (но в северокавказских языках оно вполне допустимо; ср. например, чеченский язык, в котором различие между глухими простыми и смычно-гортанными существует только в начале слова).
Следующие три особенности относятся к области "морфонологии".
3. Слово не обязано начинаться с корня. Индоевропейских языков без префиксов не существует. Даже в наиболее древних индоевропейских языках имеются настоящие префиксы, то есть такие морфемы, которые встречаются только в сложении с последующим корнем, а как самостоятельные слова никогда не употребляются (например, n- "без-", su- "добро-, благо-", dus- "худо-", аугмент e- и т.д.). В позднейших же индоевропейских языках число таких префиксов имеет наклонность увеличиваться.
4. Образование форм осуществляется не только при помощи аффиксов, но и при помощи чередования гласных внутри основы. К старому чередованию гласных (Ablaut'у), о причинах возникновения коего можно высказывать лишь более или менее правдоподобные догадки, в каждом индоевропейском языке присоединяются и новые виды чередования гласных, условия возникновения которых определяются без особого труда. Однако, хотя новые чередования гласных и вызваны действием специальных звуковых законов, законы эти уже утратили силу, и с точки зрения данной эпохи новое чередование гласных является уже не механически обусловленным, а столь же "свободным" и "грамматическим", как старый ablaut. Так, с точки зрения современного русского языка нет принципиальной разницы между чередованием е - о в случаях мелет - молотый, петь - пой, и течь - ток, между тем как это чередование в первом случае вызвано специально русскими звуковыми законами, во втором - общеславянскими изменениями, а в третьем восходит к еще более древнему, дославянскому ("общеиндоевропейскому") чередованию гласных. Таким образом, во всех индоевропейских языках старые и новые случаи и виды чередования гласных сочетаются друг с другом и создают подчас сложнейшие ряды. Так, например, немецкий корень со значением "ломать, обламывать" выступает в немецком литературном языке с восемью разными огласовками, то есть со всеми простыми (не дифтонговыми) гласными немецкого языка: Bruch "перелом", gebrochen "сломан", brach "сломал", bräche - конъюнктив прош. вр., brechen "ломать", brich! "ломай!", brüchig "ломкий", ab-bröckeln "отбить, отломить".
5. Наряду с чередованиями гласных известную роль при образовании грамматических форм играет и внешне не обусловленное чередование согласных. Степень использования этого средства в отдельных индоевропейских языках очень различна. Но так или иначе оно применяется во всех них, и нет ни одного индоевропейского языка, которому грамматическое чередование согласных было бы совсем чуждо. С исторической точки зрения все эти виды чередования обязаны своим происхождением разным комбинаторным звуковым изменениям, условия которых большею частью легко поддаются определению. Но с точки зрения синхронической (то есть с точки зрения данного состояния языка) чередование согласных уже внешне не обусловлено и является таким же большей частью вспомогательным средством формообразования, как и чередование гласных. Особенность эта типологически очень важна, в чем нетрудно убедиться, сравнив индоевропейские языки с некоторыми другими; так, семитским языкам грамматическое чередование согласных совершенно чуждо; чуждо оно и языкам севернокавказским (за исключением арчинского и кюринского, ныне лезгинского); в алтайских же языках существует только внешне обусловленное, комбинаторное чередование согласных на морфологических "швах".
Наконец, последний пункт относится к области морфологии.
6. Подлежащее непереходного глагола трактуется совершенно так же, как подлежащее глагола переходного. В тех индоевропейских языках, в которых различие между подлежащим и прямым дополнением переходного глагола выражается падежными окончаниями, подлежащее непереходного глагола принимает то же окончание, что и подлежащее переходного (например, лат. filius patrem amat - filius venit); а в тех индоевропейских языках, в которых различие между подлежащим и прямым дополнением переходным глаголов выражается расположением слов в предложении, подлежащее непереходного глагола расположено по отношению к своему сказуемому совершенно так же, как подлежащее переходного глагола (например: франц. le fils aime le pere - le fils venit).
Каждый из перечисленных выше шести структурных признаков встречается порознь и в неиндоевропейских языках, но все шесть вместе - только в индоевропейских. Язык, не обладающий всеми шестью названными признаками, не может считаться индоеврвопейским, даже если словарь его заключает в себе много элементов, совпадающих с индоевропейским. И, наоборот, язык, заимствовавший большую часть сввоих словарных и формативных элементов из неиндоевропейских языков, но представляющий перечисленные выше шесть признаков (наряду с хотя бы небольшим числом слов и аффиксом, общих другим индоевропейским языкам), должен быть признан индоевропейским. Из этого следует, что язык может сделаться индоевропейским или, наоборот, перестать быть индоевропейским.
Момент, когда все перечисленные шесть структурных признаков впервые сочетались друг с другом в одном языке, словарь и грамматика которого заключала в себе ряд элементов, нашедших с течением времени соответствия в исторически засвидетельствованных индоевропейских языках, - этот момент следует признать временем возникновения индоевропейского строя языка. Никакие данные доисторической археологии, разумеется, не могут дать указание на то, когда имено это произошло, ибо техника керамики или форма оружия не стоят ни в какой связи с перечисленными выше шестью структурными признаками. Таким образом, время возникновения индоевропейского строя никогда не удастся выяснить. Следует только заметить, что процесс сочетания наших шести структурных признаков с некоторым числом "праиндоевропейских" корней и аффиксов мог протекать приблизительно одновременно в нескольких языках сразу. в таком случае индоевропейских языков с самого начала было несколько, причем первоначально они составляли "языковой союз", из которого с течением времени развилось языковое семейство. Ретроспективно лингвисты вынуждены рассматривать эти члены древнейшей индоевропейской группы языков как "диалекты индоевропейского праязыка", но выводить их непременно из одного общего источника нет никаких оснований.
Для определения того географического пространства, в котором мог произойти этот процесс возникновения индоевропейского строя, надо принять во внимание следующее соображение. Предложенная в свое время Йоганном Шмидтом так называемая "теория волн" применима не только к диалектам одного языка и к группам родственных языков, но и к соседящим друг с другом неродственным языкам. Соседние языки, даже не будучи родственны друг с другом, как бы "заражают друг друга" и в результате получают ряд общих особенностей в звуковой и грамматической структуре. Количество таких общих черт зависит от продолжительности географического соприкосновения данных языков. Все это применимо и к языковым семействам. В большинстве случаев языковое семейство представляет определенные особенности, из которых одни объединяют его с одним соседним семейством, а другие - с другим, тоже соседним. Таким образом, отдельные семейства образуют целые цепи. Так, угрофинские языки и тесно с ними связанные языки самодийские представляют целый ряд структурных особенностей, общих с языками "алтайскими" (т.е. тюркскими, монгольскими и маньчжуро-тунгусскими). Алтайские языки в свою очередь некоторыми структурными особенностями напоминают языки корейский и японский, а этот последний, наряду с чертами, сближающими его с алтайскими языками, обладает и другими чертами, сближающими его с языками малайско-полинезийскими. С другой стороны, алтайские языки имеют общие черты и с так называемыми "палеоазиатскими" языками ("одульским" - юкагирским, "нивхским" - гиляцким и камчатской группой, состоящей из "ительменского" - камчадальского, "нымыланского" - корякского и "луораветланского" - чукотского), а эти языки (в особенности их камчатская группа) по структуре явно напоминают язык эскимосский и через него соединяются с некоторыми другими североамериканскими языками. Точно таким же образом в Африке языковое семейство "банту" через посредство "бантоидных" языков связывается с языками суданскими и нилотскими; суданские языки представляют известные черты сходства с некоторыми одиноко стоящими западноафриканскими языками вроде волоф и фула, которые, с другой стороны, известными особенностями напоминают языки берберские; нилотские языки, по-видимому, представляют известное сходство с кушитскими. Наконец, языки берберские, кушитские, египетский (коптский) и семитские представляют столько общих черт в своей структуре, что их часто принято объединять под именем "хамито-семитские".
Учитывая эту общую склонность к "цепному" географическому расположению языковых семейств, а также и то обстоятельство, что, как было уже указано выше, все структурные черты индоеропейского языкового строя порознь встречаются и в неиндоевропейских языках, можно с некоторой степенью вероятия определить приблизительное географическое место возникновения индоевропейского языкового строя. "Соседями" древнейшего языка (или языков) индоевропейского строя, могли быть только две большие группы языков (точнее, языковых семейств), из которых одну условно можно назвать "урало-алтайской", а другую - "средиземноморской". Урало-алтайская группа (включающая в себя семейства угрофинское, самодийское, тюркское, монгольское и маньчжуро-тунгусское) объединяется с индоевропейским наличием номинативно-аккузативной (именительно-винительной) конструкции ("пункт 6"), а сверх того, наиболее западный член этой группы, семейство угрофинское представляет свободное грамматическое чередование согласных ("пункт 5"). Средиземноморская группа языковых семейств (представленная ныне языками севернокавказскими, южнокавказскими, семитскими, баскским, может быть, также и берберскими языками, а в древности еще и вымершими языками Малой Азии) совпадает с индоевропейским строем в "пунктах" 1, 2, 3 и 4-м, но отличается от него неизменностью согласным и эргативной конструкцией (чуждой, впрочем, семитским языкам) [2]. Индоевропейский языковой строй является связующим звеном между строем урало-алтайским и средиземноморским, и потому возникновение индоевропейского строя естественнее всего локализовать где-то между областью урало-алтайских языковых семейств, с одной стороны, и средиземноморских семейств - с другой. В то же время следует заметить, что дравидские языки в Индии представляют с урало-алтайскими языками целый ряд общих черт языковой структуры, причем эти черты индоевропейским языкам чужды. Это делает невозможным локализацию возникновения индоевропейского строя в областях, расположенных между урало-алтайскими и дравидскими языками, то есть в Иране или в северной Индии. Еще менее вероятны более восточные локализации, при которых индоевропейский строй должен был бы играть роль промежуточного звена между урало-алтайским и китайским или между урало-алтайским и тибето-бирманским языковым строем. Таким образом, место возникновения индоевропейского строя определяется и положительно и отрицательно: это есть область, лежащая между областями урало-алтайской и средиземноморской групп языковых семейств и не вклинивающаяся между урало-алтайскими и дравидскими языками.
Разумеется, эти географические указания довольно неопределенны, тем более что мы совершенно не знаем, как далеко на север распространялась в отдаленном прошлом "средиземноморская" группа языковых семейств, представители которой в настоящее время удержались еще у Бискайского залива и на Северном Кавказе. Но более точно определить место возникновения индоевропейского строя научными средствами невозможно. Во всяком случае, следует отказаться от предрассудка, будто "индоевропейский праязык" (или первый язык индоевропейской структуры) господствовал в узко ограниченном пространстве. При том неединообразном характере, который приходится приписывать "индоевропейскому праязыку", даже при младограмматических методах реконструкции, признание единого центра или очага распространения индоевропейского языкового семейства очень маловероятно. Совместное же действие нескольких очагов распространения вполне мыслимо и на очень обширном географическом пространстве - скажем, от Северного моря до Каспийского моря.
Возникновение индоевропейского языкового строя, всей совокупности "материальных" и "формальных" признаков индоевропейских языков было плодом длительного исторического развития. Индоевропейский строй подвержен эволюции, как и все, что относится к языку. В принципе каждая индоевропейская ветвь развивается самостоятельно, но есть некоторые тенденции развития, общие всем индоевропейским ветвям или, по крайней мере, их большинству. Сравнение этих тенденций с фактами соседних, неиндоевропейских языков вскрывает некоторые любопытные обстоятельства.
Для наиболее древних периодов развития индоевропейских языков приходится принимать не менее трех способов артикуляции взрывных согласных. В современных же индоевропейских языках число способов артикуляции взрывных обычно сводится к двум; только таких языках, как армянский, курдский, осетинский и некоторые новоиндийские, то есть в языках, окруженных неиндоевропейской языковой средой, удержались еще трех- и четырехчленные системы взрывных. Обращаясь к соседним языкам, замечаем, что системы с тремя способами артикуляции взрывных имеются во всех севернокавказских и южнокавказских языках, а также в баскском и (если считать так называемые "эмфатические" согласные особым способом артикуляции) в семитских языках; языки же угрофинские и алтайские представляют только два типа взрывных, точно так же, как огромное большинство современных индоевропейских. Любопытно при этом, что в древнейшей индоевропейской звуковой системе класс губных взрывных отличался от других классов тем, что один из его трех членов (именно * встречался крайне редко. Совершенно ту же картину представляют современные севернокавказские языки, в которых один из трех губных взрывных (именно так называемое "смычно-гортанное" p) встречается чрезвычайно редко (а во многих языках, например, в аварском, в лакском и т.д., и вовсе не встречается); точно так же и в семитских языках класс лабиальных взрывных не знает эмфатического взрывного, и в доисторическом семитском "праязыке" этот звук, если вообще существовал, должен был встречаться особенно редко. Между тем в современных индоевропейских языках класс губных взрывных в отношении употребительности отдельных звуков вполне сравнялся с другими классами взрывных, и в этом отношении современные индоевропейские языки сближаются с угрофинскими, самодийскими и алтайскими.
Для "индоевропейского праязыка", вообще для наидревнейшей стадии развития индоевропейских языков приходится принимать два ряда согласных типа к, г [3]. В исторических же индоевропейских языках находим только один ряд таких согласных, и в тех немногих языках, в которых имеется второй ряд (например, осетинск. q, g') этот второй ряд явно вторичного происхождения. Из соседних языковых семейств два ряда к, г представляют прежде всего все северно- и южнокавказские языки, а, может быть, и семитские (если считать эмфатические глубокомягконебные согласные вторым рядом). Напротив, в языках угрофинских и алтайских существует только один ряд к, г, иногда с двумя оттенками произношения, обусловленными автоматической гармонией гласных. И если в самодийских языках наряду с нормальными к, г встречаются как особые фонемы заднемягконебные q, g', то явление это (как и многие другие особенности самодийских языков), по всей видимости, соедует приписать влиянию вымерших языков палеоазиатского типа.
По весьма вероятному предположению (за последнее время особенно убедительно доказанному польским лингвистом Е. Куриловичем) индоевропейские языки на древнейшей стадии своего развития обладали несколькими (по Е. Куриловичу - четырьмя) гортанными согласными, но позднее эти согласные были утрачены, и там, где современные индоевропейские языки представляют гортанные согласные (например, нем. h, укр. г и т.д.), эти звуки развились из других, негортанных, уже на памяти языка [4]. Из соседних языковых семейств языки севернокавказские и хамито-семитские отличаются обилием гортанных согласных. Наоборот, в языках урало-алтайской группы гортанных согласных нет вовсе, и если в некоторых из этих языков встречается звук h, то он оказывается довольно поздним продуктом развития какого-нибудь другого звука (например, в венгерском h из более древнего х, в бурятском и в сечероэвенкийском h из s и т.д.) [5]. В этом отношении урало-алтайские языки напоминают исторически засвидетельствованные индоевропейские.
В древних индоевропейских языках некоторые глагольные формы образуются не только при помощи особых окончаний и определенных изменений гласных корня, но и при помощи частичного удвоения корня, именно первой его согласной: такие формы известны в древнеиндийском, древнеиранском, древнегреческом, латинском (posco - poposci, tango - tetegi, tundo - tutundi и т.д.), умбрском, оскском, готском. Но в языках, засвидетельствованных на более поздней ступени развития, таких форм уже нет, и современным индоевропейским языкам удвоение части корня при образовании глагольных форм совершенно чуждо. Из соседних языковых семейств языки севернокавказские и семитские применяют удвоение согласной корня при образовании некоторых глагольных форм (ср., например, аварск. тезе 'сорвать' - тетезе 'срывать'; лакск. цун 'болеть' - цуцар 'болит'; шшаран 'кипеть' - шшарашшар 'кипит'; арчинск. хурас 'смеяться' - хураху 'смеялся' и т.д.). Наоборот, языковым семействам урало-алтайской группы удвоение согласной глагольного корня как средство образования глагольных форм совершенно чуждо.
Индоевропейские языки на сравнительно древней стадии своего развития различали грамматические роды существительных (как предполагают теперь, сначала - род одушевленный, или активный, и неодушевленный, или пассивный, позднее же - мужской, женский и средний). Но по мере своего развития индоевропейские языки обнаруживают склонность утрачивать это различение или сводить его к минимуму. Так, армянский и новоиранские языки совсем утратили различение грамматических родов, английский и голландский почти совсем утратили это различение, а в романских языках (точно так же, как в латышском и литовском) сохранилось только различие между мужским и женским родом. Из соседних языковых семейств сильнее всего настаивают на родовых различиях существительных языки севернокавказские (чеченский язык, например, различает шесть грамматических родов) и, в более слабой степени, языки хамито-семитские. Наоборот, языковым семействам урало-алтайской группы различение грамматических родов существительных совершенно чуждо.
Наконец, если прав Уленбек и некоторые другие лингвисты, противопоставление именительного падежа винительному, свойственное всем исторически засвидетельствованным индоевропейским языкам (совпадающим в этом отношении с языками урало-алтайскими), развилось сравнительно поздно, и в наиболее древний период своего развития индоевропейские языки применяли эргативную конструкцию, подобно современным севернокавказским языкам (а также языку баскскому и некоторым вымершим языкам Малой Азии).
Все перечисленные выше факты как будто указывают на то, что в своем историческом развитии индоевропейские языки все более и более отдалаются от языкового типа, представленного современными восточнокавказскими языками, и приближаются к типу, представленному языками угрофинскими и алтайскими. Обстоятельство это может быть, конечно, истолковано разными способами. Можно видеть в нем отражение особых "исторических" (точнее, доисторических) событий в жизни индоевропейского "пранарода" и пытаться восстановить эти события. При известной доле воображения и при ловком обращении со скудными и допускающими самые разнообразные толкования данными доисторической археологии можно нарисовать довольно яркую картину "истории индоевропейского пранарода" и его отношения к другим "прарасам" и "пранародам". картина эта, может быть, будет занимательна, но... научно неубедительна. А потому мы склонны принять иное толкование вышеприведенных фактов. Мы видим в переходе от восточнокавказского языкового типа к урало-алтайскому некий естественный процесс. Представленный современными севернокавказскими (особенно восточнокавказскими) языками языковой строй с гипертрофией флексии [6], несомненно, гораздо менее прозрачен, экономен и удобен, чем строй, представленный урало-алтайскими языками и покоящийся на приницпе так называемой агглютинации. Если лингвисты до сих пор считали языки агглютинирующие более примитивными, чем флектирующие, то поступали они так, очевидно, только в силу эгоцентрических предрассудков, являясь сами представителями разных индоевропейских, а следовательно, флектирующих языков. Отрешившись от этих предрассудков, следует признать, что чисто агглютинирующие языки алтайского типа с небольшим инвентарем экономно использованых фонем, с неизменяемыми корнями, отчетливо выделяющимися, благодаря своему обязательному положению в начале слова, и с отчетливо присоединяемыми друг к другу всегда вполне однозначными суффиксами и окончаниями, представляют из себя технически гораздо более совершенное орудие, чем флектирующие языки хотя бы восточнокавказского типа с неуловимыми корнями, постоянно меняющими свою огласовку и теряющимися среди префиксов и суффиксов, из которых одни наделены определенным звуковым обликом при совершенно неопределенном и неуловимом смысловом содержании, другие же при определенном смысловом содержании или формальной функции представляют несколько разнородных, не сводимых друг к другу звуковых видов.
Правда, в большинстве индоевропейских языков принцип флективности выступает уже не в таком гипертрофированном виде, как в языках кавказских, но до технического совершенства агглютинирующих алтайских языков еще далеко. О том, что, вопреки утверждениям индоевропейских лингвистов, агглютинирующий строй по сравнению не только с гипетрофированно-флектиирующим, но и с умеренно-флектирующим представляется некоторым идеалом, - об этом свидетельствуют опыты создания искусственных языков. Шарль Балли совершенно верно заметил, что эсперанто, который состоит исключительно из индоевропейских лексем, тем не менее является языком чисто агглютинативным. Таким образом, когда индоевропейцы хотят "исправить природу" и создать более совершенный искусственный язык, они невольно упраздняют флективность и прибегают к агглютинации. Между тем обратное явление было бы немыслимо: нельзя представить себе финна, эстонца, венгра, турка или японца, который, желая создать более совершенный искусственный язык, стал бы упразднять принцип агглютинации и вводить принцип флексии.
Итак, индоевропейские языки возникли в процессе преодоления гипертрофии флексии, стремясь к рациональной агглютинации как к идеалу. В этом процессе они, однако, не дошли до конца, не успели создать в "доисторический период" устойчивый тип языкового строя, подобного, например, строю алтайскому. А потому они и продолжают эволюционировать все в том же направлении, не порывая, однако, с некоторыми элементами своей "переходной" структуры. Это и делает их столь изменчивыми, особенно по сравнению с языками алтайскими.
Примечания
1. Перепечатка из журнала "Вопросы языкознания", № 1, 1958, с. 65-77.
2. Под эргативной конструкцией мы понимаем такой грамматический строй, при котором подлежащее переходного глагола имеет не ту же форму, что подлежащее непереходного глагола, например: аварск. вац векерула 'мальчик бегает', воцас тил босула 'мальчик берет палку'.
3. Чем отличались друг от друга эти два ряда к, г, об этом существуют разные предположения. Одни ученые предполагают противопоставление чистых к, г лабиализованным (т.е. произносимым с таким же положением губ, как и при гласной у), другие - противопоставление твердых к, г мягким кь, гь.
4. Только в недавно открытом хеттском языке h, по-видимому, восходит непосредственно к одной из праиндоевропейских гортанных согласных.
5. В говоре касимовских татар имеется гортанный взрывной (coup de glotte), развившийся из общетюркского k; любопытно, что ту же эволюцию проделало и общеславянское k в рожанском (розентальском) говоре словенского языка (в Каринтии) и общегерманское k в некоторых голландских говорах.
6. Под флексией (флективностью, флектированием) мы разумеем морфологически значимое изменение звукового вида морфем (корней и аффиксов).
http://www.philology.ru/linguistics1/trubetskoy-87d.htm
Следует признать (на мой взгляд), что несмотря на проблески очевидной идеологии (и идеалов) евразийства в конце его статьи, Трубецкой вполне убедительно и лингвистически профессионально демонстрирует не меньшую вероятность теории заимствований по сравнении с теорией общего предка.
На самом деле отличия между ие языками можно выявить даже в базовой лексике, при желании. Что не аннулирует их родства. Степень которого, по крайней мере для меня, всё ещё далеко не ясна. Отсюда все реконструирования PIE (для меня) - не более чем гипотетическое построение, ни на чём кроме гипотезы об общем языке-предке базирующийся конструкт. Если общего праиндоевропейского первоязыка не было, то реконструируемые праслова вполне могли иметь иную праформу. Присущую не единому праязыку, а тому или иному отдельному праязыку-праисточнику.
Лично меня впечатлило, насколько я близко к оригиналу изложил идею заложенную в теорию заимствований , основателем которой был Трубецкой, даже до прочтения его замечательной статьи-обоснования этой гипотезы. Вряд ли тут на форуме кто-то читал её доселе... Что удручает... По крайней мере неуместная агрессивнось знатоков от лингвистики явно демонстрирует, что ни о теории этой они ничего не знают, ни статью Трубецкого никогда не читали. На примере латинизированного албанского языка (и со ссылкой на иные полуроманские языки) Трубецкой наглядным образом демонстрирует все минусы сравнительной лингвистики, выработанной индоевропеистикой. Следуя индоевропеистике, все латинские займы в албанском следовало бы признать исконно в нём заложенными со времён протоиндоевропейской общности.
Трубецкой:
Русский филологический портал
Н.С. Трубецкой
МЫСЛИ ОБ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРОБЛЕМЕ [1]
(Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. - М., 1987. - С. 44-59)
Индоевропейцы - это люди, родной язык которых принадлежит к индоевропейской семье языков. Из этого с научной точки зрения единственно возможного определения вытекает, что понятие "индоевропейцы" является чисто лингвистическим, - в такой же мере, как понятия "синтаксис", "родительный падеж" или "ударение". Существуют индоевропейские языки и существуют народы, говорящие на этих языках. Единственным признаком, общим всем этим народам, является принадлежность их языков к индоевропейской семье языков.
В настоящее время существует много индоевропейских языков и народов. Оглядываясь назад, в историческое прошлое, мы замечаем, что так было и раньше, насколько наш взор проникает в глубь веков. Кроме предков современных индоевропейских языков, в древности существовал еще целый ряд других индоевропейских языков, которые вымерли, не оставив потомства. Предполагают, что в какие-то чрезвычайно отдаленные времена существовал один-единственный индоевропейский язык, так называемый индоевропейский праязык, из которого будто бы развились все исторически засвидетельствованные индоевропейские языки. Предположение это противоречит тому факту, что, насколько мы можем проникнуть в глубь веков, мы всегда находим в древности множество индоевропейских языков. Правда, предположение о едином индоевропейском языке нельзя признать совсем невозможным. Однако оно отнюдь не является безусловно необходимым, и без него прекрасно можно обойтись.
Понятие "языкового семейства" отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка. Под "языковым семейством" разумеется группа языков, которые, кроме ряда общих черт языкового строя, представляют собой также еще ряд общих "материальных совпадений", то есть группа языков, в которых значительная часть грамматических и словарных элементов представляет закономерные звуковые соответствия. Но для объяснения закономерности звуковых соответствий вовсе не надо прибегать к предположению общего происхождения языков данной группы, так как такая закономерность существует и при массовых заимствованиях одним неродственным языком у другого. Так, например, в древнейших заимствованиях западнофинских языков из (восточно-) славянского славянские звонкие взрывные б, д, г между гласными закономерно передаются финскими глухими п, т, к, славянские глухие взрывные п, т, к - финскими долгими (двойными) глухими пп, тт, кк, славянское ь - финским i, славянское ъ - финским u (но в конце слова после славянских глухих согласных - финским i), славянское о - финским а, славянское у - финским ä и т.д. Совпадение в рудиментарных элементах словаря и морфологии тоже не является доказательством происхождения из общего праязыка, ибо в принципе все элементы языка подвержены заимствованию, а на низких ступенях развития рудиментарные элементы словаря особенно часто переходят из одного языка в другой. В свое время Пауль Кречмер (в своей "Einleitung in die Geschichte der griechischen Sprache") вполне основательно утверждал, что между понятиями родства и заимствования с лингвистической точки зрения существует только хронологическое различие. Слова, проникшие из одного индоевропейского языка в другой после известного языкового изменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковых соответствий оказывается нарушенной. Например, славянское тынъ явно заимствовано из германского tunas (нем. Zaun, англ. town), так как в "исконно-родственных" словах германскому t (нем. z, англ. t) должно соответствовать славянское d (ср., например, нем. zwei, англ. two - слав. дъве, дъва; нем. zu, англ. to - слав. до; нем. zwingen - слав. двигати; англ. tear, нем. zerren - слав. дьрати, дира; нем. zergen - слав. дергать и т.д.). Здесь мы узнаем о том, что слово заимствовано, только потому, что заимствование произошло уже после изменения d в t на германской почве: если бы заимствование произошло до этого изменения, по-славянски получилось бы не тынъ, а дынъ, которые мы должны были бы считать "исконно-родственным" нем. Zaun и англ. town. Весьма возможно, например, что германское слово, послужившее источником для славянского языка, само было заимствовано из кельтского (ср. галльск. dunum в названиях укрепленных городов, вроде Neviodunum, Mellodunum, Eburodunum, Uxellodunum и т.д.). Но поскольку это заимствование произошло еще до перехода d в t на германской почве, германское tunas (нем. Zaun, англ. town) ничем не проявляет своего кельтского происхождения и должно рассматриваться как "исконно-родственное" с кельским dunum. Строго говоря, "индоевропейскому праязыку" приписываются все языковые (словарные и грамматические) элементы, которые встречаются в нескольких индоевропейских ветвях и не заключают в себе никаких указаний на направление, в котором они заимствовались одним языком у другого. Точно так же обстоит дело и в других языковых семействах.
Таким образом, нет, собственно, никакого основания, заставляющего предполагать единый индоевропейский праязык, из которого якобы развились все индоевропейские языки. С таким же основанием можно предполагать и обратную картину развития, то есть предполагать, что предки индоевропейских ветвей первоначально были непохожи друг на друга и только с течением времени благодаря постоянному контакту, взаимным влияниям и заимствованиям значительно сблизились друг с другом, однако без того, чтобы вполне совпасть друг с другом. История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие. Порою бывает даже трудно провести грань между этими двумя видами развития. Романские языки, несомненно, все восходят к одному латинскому (вульгарнолатинскому) языку. Но эпохе усвоения вульгарнолатинского языка иберами, галлами, лигурами, этрусками, венетами, даками и т.д., несомненно, предшествовал период приспособления языков всех этих племен к латинскому языку, период, когда все эти языки насыщались словарными заимствованиями из латинского и видоизменяли свою грамматику и синтаксис в направлении, сходном с латинским. И не подлежит сомнению, что и сам латинский язык именно в этот же период переживал сильнейшие изменения, вызванные процессом встречного приспособления к варварской речи. А в результате, когда варварские языки в разных частях бывшей Римской Империи исчезли, уступив место латинскому, этот латинский язык в каждой провинции оказался несколько иным, так что полного языкового единства, собственно, так и не получилось. После же вытеснения варварских языков латинским провинциальные разновидности этого языка стали развиваться в разных направлениях и в конце концов породили современные романские языки, настолько отличающиеся друг от друга, что представители двух разных романских языков (а зачастую и двух говоров одного и того же романского языка) уже не понимают друг друга. В то же время в целом ряде частностей те же романские языки (особенно языки литературные) представляют и в дальнейшей своей истории тенденцию к взаимному сближению. Таким образом, здесь конвергенция и дивергенция с самого начала переплетаются друг с другом.
Романские языки являются одним из примеров развития семейства языков из "праязыка". Пример этот не вполне удачен потому, что "праязыком" в данном случае служил государственный язык с письменной традицией. Но рядом с настоящими романскими языками существуют и языки, так сказать "полуроманские", то есть языки, вставшие на путь постепенной замены своих оригинальных черт и элементов народнолатинскими, но не дошедшими в этом направлении до конца. Таков, например, язык албанский. Значительная часть его словаря состоит из романских элементов, и грамматический строй его сильно напоминает строй романский. Но в то же время язык этот не стал вполне романским и сохраняет еще очень большое число элементов, не объяснимых при помощи латинского. Так как латинский язык хорошо известен по памятникам и, кроме того, имеются живые романские языки, языковеды оказываются в состоянии в значительной мере распутать клубок романских и нероманских элементов албанского языка, хотя это и сопряжено с большими затруднениями. Но если бы в распоряжении ученых находилось только несколько "полуроманских" языков вроде албанского, то, применяя к этим языкам сравнительный метод, выработанный индоевропейским языковедением, пришлось бы восстанавливать их "праязык", причем нероманские элементы этих языков пришлось бы либо оставлять невыясненными, либо объяснять при помощи сложных и искусственных комбинаций, которые непременно отразились бы на восстановленном "праязыке". Картина еще осложнилась бы, если бы в распоряжении науки находилась не одна группа языков, вставших на путь конвергентного развития и остановившихся посреди этого пути, а потомки нескольких таких групп, связанных друг с другом частичной конвергенцией. Применяя метод классического сравнительного языковедения, пришлось бы восстанавливать "праязык" всей этой совокупности языков, так как в них во всех имелись бы и общие черты строя, и общие словарные и грамматические элементы с закономерными звуковыми соответствиями. "Праязык", несомненно, восстановить удалось бы, но он, разумеется, не соответствовал бы никакой реальности.
Таким образом, языковое семейство может быть продуктом чисто дивергентного, или чисто конвергентного развития, или, наконец, продуктом сочетания обоих типов развития в разных пропорциях. Критериев, вполне объективно указывающих на то, какому именно типу развития обязана своим происхождением данная группа языков, по-видимому, нет или почти нет. Для семейств, состоящих из языков настолько близких, что почти все словарные и грамматические элементы каждого из этих языков находятся (с закономерными звуковыми изменениями) во всех или в большинстве других языков того же семейства, - для таких семейств чисто дивергентное развитие, конечно, более вероятно, чем чисто конвергентное. Быть может, некоторые указания можно почерпнуть и из внутреннего членения данного языкового семейства. Существуют языковые семейства с сетевидным (или цепевидным) членением. Таковы, например, славянские языки. Здесь почти каждый язык является как бы связующим звеном между двумя другими, и связь между соседними языками осуществляется переходными говорами, причем нити связи тянутся и поверх границ, между группами. Так, южнославянская группа не только представляет собой непрерывную цепь переходов от словенского языка (через кайкавщину) к сербохорватскому, а от него (через ряд переходных говоров) к болгарскому, но можно прямо сказать, что из всех южнославянских языков ближе всего к западнославянским стоит словенский (и, в частности, его хорутанские говоры), а ближе всего к восточнославянским - болгарский (и, в частности, его восточное наречие) и т.д. Однако при сопоставлении славянских языков с прочими индоевропейскими это цепевидное членение прекращается. Не подлежит сомнению, что из всех других индоевропейских языков ближе всего к славянским стоят языки балтийские (литовский, латышский и вымерший древнепрусский). Но нельзя сказать, какой именно балтийский язык ближе всего к славянским и какой именно славянский ближе всего к балтийским. Вместо цепевидного членения здесь имеется иной тип членения, который можно было бы назвать кирпичевидным. И, возможно, что эти разные типы членения групп "родственных" языков связаны с разными типами возникновения этих групп, то есть, что цепевидное членение развивается при преобладании дивергенции, а кирпичевидное - при преобладании конвергенции.
Как бы то ни было, индоевропейское языковое семейство не представляет особо тесной связи между отдельными своими ветвями. Каждая из ветвей индоевропейского семейства обладает значительным числом словарных и грамматических элементов, не имеющих точных соответствий в других индоевропейских языках, - в этом отношении индоевропейское семейство сильно отличается от таких языковых семейств, как тюркское, семитское или семейство языков банту. А при таких условиях предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших "ветвей" индоевропейского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские языки развились из единого индоевропейского праязыка путем чисто дивергентной эволюции.
Во всяком случае, названное предположение должно непременно приниматься во внимание при обсуждении так называемой "индоевропейской проблемы", и всякое высказывание об этой проблеме должно быть построено так, чтобы сохранить свою силу при допущении как того, так и другого вышеупомянутого предположения. Между тем до сих пор при обсуждении "индоевропейской проблемы" учитывается только предположение чисто дивергентного развития из единого индоевропейского праязыка. Благодаря этому одностороннему подходу все обсуждение проблемы попало на совершенно ложный путь. Подлинное, чисто лингвистическое существо индоевропейской проблемы было позабыто. Многие индоевропеисты совершенно необосновательно привлекли к участию в обсуждении "индоевропейской проблемы" доисторическую археологию, антропологию и этнологию. Стали рассуждать о местожительстве, культуре и расе индоевропейского "пранарода", между тем как этот пранарод, может быть, никогда и не существовал. Для современных немецких (да и не только немецких!) языковедов "индоевропейская проблема" получает приблизительно следующую формулировку: "какой тип доисторической керамики должен быть приписан индоевропейскому пранароду?" Но этот вопрос (точно так же, как и ряд подобных ему вопросов) с научной точки зрения разрешен быть не может и поэтому является праздным. Вся дискуссия вертится в заколдованном кругу, так как само существование индоевропейского пранарода доказано быть не может, точно так же, как не может быть доказана и связь определенных типов материальной культуры с определенным типом языка. Таким образом, создается мнимое понятие, романтический призрак "пранарода", и в погоне за этим призраком забывается та основная научная истина, за которую следовало бы держаться, - именно, что понятие "индоевропейцы" является исключительно лингвистическим
Единственная научно допустимая постановка вопроса гласит: как и где образовался индоевропейский строй языка? И ответить не этот вопрос можно и должно, прибегая исключительно к лингвистическим понятиям и фактам.
Чтобы ответить на вопрос о месте и способе возникновения индоевропейского строя, нужно, конечно, прежде всего выяснить, каковы особенности самого этого строя.
По каким признакам лингвисты определяют, что данный язык является индоевропейским? Разумеется, для этого необходимо наличие в данном языке некоторого количества "материальных совпадений", то есть корней, основообразовательных суффиксов и окончаний, совпадающих как по своей функции (по значению), так и по своей звуковой стороне (разумеется, при учете закономерных звуковых соответствий) с такими же элементами других индоевропейских языков. Однако невозможно сказать, как велико должно быть число таких совпадений, чтобы данный язык мог быть признан индоевропейским. Невозможно также сказать, какие именно словарные или грамматические элементы непременно должны быть налицо в каждом индоевропейском языке. Трудно найти слово, которое в соответственно закономерно измененном звуковом виде встречалось бы во всех без исключения индоевропейских языках. Как раз наиболее распространенные слова представляют в отдельных языках такие нарушения звуковых законов, что их прототип может быть восстановлен лишь при помощи некоторого насилия над фактами. Слова же, не представляющие в отдельных языках никаких звуковых неправильностей, обычно засвидетельствованы не во всех, а лишь в немногих индоевропейских языках. Что касается до грамматических окончаний, то они лишь очень редко находят себе вполне точное соответствие за пределами данной индоевропейской ветви. Очень часто обычные звуковые законы к окончаниям оказываются неприменимы, и приходится искусствено изобретать ad hoc особые "законы конца слова" (Auslautgesetze), поле действия которых иногда ограничено одним-единственным примером (например, ходячие объяснения славянского дат. п. ед. ч. рабу, твор. п. мн. ч. рабы, род. п. ед. ч. жены). Ко всему этому надо прибавить еще и то, что как раз некоторые из наиболее распространенных в индоевропейских языках словарных и грамматических элементов вовсе не являются специфически индоевропейскими и распространены и в других, неиндоевропейских языковых семействах, например, элементы отрицания с согласными n и m, местоименные корни m "мой,меня", t или s "твой, тебя", to "тот", kwo "кто?" и т.д. Принимая во внимание все эти обстоятельства, придется признать, что при решении вопроса о принадлежности данного языка к индоевропейскому языковому семейству "материальным совпадениям" не следует приписывать слишком значительной роли. Разумеется, "материальные совпадения" должны быть налицо, и их полное отсутствие является доказательством того, что данный язык к индоевропейскому семейству не принадлежит. Но число этих совпадений довольно безразлично, и среди них нет ни одного, наличие которого было бы обязательно для того, чтобы засвидетельствовать индоевропейский характер данного языка.
Для доказательства принадлежности данного языка к индоевропейскому семейству, кроме неопределенного числа "материальных совпадений", необходимо наличие следующих шести структурных признаков, свойственных всем известным нам индоевропейским языкам (живым и вымершим):
Во-первых, два фонологических признака скорее отрицательного характера:
1. Отсутствие гармонии гласных. Состав гласных непервого слога слова в индоевропейских языках никогда не определяется составом гласных первого слога (в отличие от языков алтайских и многих угрофинских). В тех случаях, где термин "гармония гласных" применяется к отдельным индоевропейским языкам или диалектам (например, в подляшских и западноукраинских говорах, в резьянском диалекте словенского языка), на самом деле имеет место просто приспособление неударяемых гласных к ударяемым по степени открытости (например, в резьянском говоре словенского языка koleno сохраняется, но korito переходит в kuritu, в подляш.-укр. с собою сохраняется, но дат. п. собi переходит в субi и т.д.) - результаты этого процесса совершенно не похожи на то явление, которое принято называть гармонией гласных в алтайских и угрофинских языках.
2. Число согласных, допускаемых в начале слова, не беднее числа согласных, допускаемых внутри слова. В этом отношении индоевропейские языки сильно отличаются от большинства угрофинских и алтайских языков. В тех случаях, когда в индоевропейских языках в начале слова допускаются не те же согласные, что внутри слова, набор согласных начала слова оказывается богаче набора внутрисловного: так, например, говоры шотландского языка различают в начале слова придыхательные и непридыхательные согласные, в некоторых новоиндийских языках в начале слова различаются согласные придыхательные, непридыхательные и смычно-гортанные, внутри же слова этого различия не существует (таковы, например, восточные говоры бенгальского языка). Ни в одном угрофинском или алтайском языке такое явление не могло бы иметь места (но в северокавказских языках оно вполне допустимо; ср. например, чеченский язык, в котором различие между глухими простыми и смычно-гортанными существует только в начале слова).
Следующие три особенности относятся к области "морфонологии".
3. Слово не обязано начинаться с корня. Индоевропейских языков без префиксов не существует. Даже в наиболее древних индоевропейских языках имеются настоящие префиксы, то есть такие морфемы, которые встречаются только в сложении с последующим корнем, а как самостоятельные слова никогда не употребляются (например, n- "без-", su- "добро-, благо-", dus- "худо-", аугмент e- и т.д.). В позднейших же индоевропейских языках число таких префиксов имеет наклонность увеличиваться.
4. Образование форм осуществляется не только при помощи аффиксов, но и при помощи чередования гласных внутри основы. К старому чередованию гласных (Ablaut'у), о причинах возникновения коего можно высказывать лишь более или менее правдоподобные догадки, в каждом индоевропейском языке присоединяются и новые виды чередования гласных, условия возникновения которых определяются без особого труда. Однако, хотя новые чередования гласных и вызваны действием специальных звуковых законов, законы эти уже утратили силу, и с точки зрения данной эпохи новое чередование гласных является уже не механически обусловленным, а столь же "свободным" и "грамматическим", как старый ablaut. Так, с точки зрения современного русского языка нет принципиальной разницы между чередованием е - о в случаях мелет - молотый, петь - пой, и течь - ток, между тем как это чередование в первом случае вызвано специально русскими звуковыми законами, во втором - общеславянскими изменениями, а в третьем восходит к еще более древнему, дославянскому ("общеиндоевропейскому") чередованию гласных. Таким образом, во всех индоевропейских языках старые и новые случаи и виды чередования гласных сочетаются друг с другом и создают подчас сложнейшие ряды. Так, например, немецкий корень со значением "ломать, обламывать" выступает в немецком литературном языке с восемью разными огласовками, то есть со всеми простыми (не дифтонговыми) гласными немецкого языка: Bruch "перелом", gebrochen "сломан", brach "сломал", bräche - конъюнктив прош. вр., brechen "ломать", brich! "ломай!", brüchig "ломкий", ab-bröckeln "отбить, отломить".
5. Наряду с чередованиями гласных известную роль при образовании грамматических форм играет и внешне не обусловленное чередование согласных. Степень использования этого средства в отдельных индоевропейских языках очень различна. Но так или иначе оно применяется во всех них, и нет ни одного индоевропейского языка, которому грамматическое чередование согласных было бы совсем чуждо. С исторической точки зрения все эти виды чередования обязаны своим происхождением разным комбинаторным звуковым изменениям, условия которых большею частью легко поддаются определению. Но с точки зрения синхронической (то есть с точки зрения данного состояния языка) чередование согласных уже внешне не обусловлено и является таким же большей частью вспомогательным средством формообразования, как и чередование гласных. Особенность эта типологически очень важна, в чем нетрудно убедиться, сравнив индоевропейские языки с некоторыми другими; так, семитским языкам грамматическое чередование согласных совершенно чуждо; чуждо оно и языкам севернокавказским (за исключением арчинского и кюринского, ныне лезгинского); в алтайских же языках существует только внешне обусловленное, комбинаторное чередование согласных на морфологических "швах".
Наконец, последний пункт относится к области морфологии.
6. Подлежащее непереходного глагола трактуется совершенно так же, как подлежащее глагола переходного. В тех индоевропейских языках, в которых различие между подлежащим и прямым дополнением переходного глагола выражается падежными окончаниями, подлежащее непереходного глагола принимает то же окончание, что и подлежащее переходного (например, лат. filius patrem amat - filius venit); а в тех индоевропейских языках, в которых различие между подлежащим и прямым дополнением переходным глаголов выражается расположением слов в предложении, подлежащее непереходного глагола расположено по отношению к своему сказуемому совершенно так же, как подлежащее переходного глагола (например: франц. le fils aime le pere - le fils venit).
Каждый из перечисленных выше шести структурных признаков встречается порознь и в неиндоевропейских языках, но все шесть вместе - только в индоевропейских. Язык, не обладающий всеми шестью названными признаками, не может считаться индоеврвопейским, даже если словарь его заключает в себе много элементов, совпадающих с индоевропейским. И, наоборот, язык, заимствовавший большую часть сввоих словарных и формативных элементов из неиндоевропейских языков, но представляющий перечисленные выше шесть признаков (наряду с хотя бы небольшим числом слов и аффиксом, общих другим индоевропейским языкам), должен быть признан индоевропейским. Из этого следует, что язык может сделаться индоевропейским или, наоборот, перестать быть индоевропейским.
Момент, когда все перечисленные шесть структурных признаков впервые сочетались друг с другом в одном языке, словарь и грамматика которого заключала в себе ряд элементов, нашедших с течением времени соответствия в исторически засвидетельствованных индоевропейских языках, - этот момент следует признать временем возникновения индоевропейского строя языка. Никакие данные доисторической археологии, разумеется, не могут дать указание на то, когда имено это произошло, ибо техника керамики или форма оружия не стоят ни в какой связи с перечисленными выше шестью структурными признаками. Таким образом, время возникновения индоевропейского строя никогда не удастся выяснить. Следует только заметить, что процесс сочетания наших шести структурных признаков с некоторым числом "праиндоевропейских" корней и аффиксов мог протекать приблизительно одновременно в нескольких языках сразу. в таком случае индоевропейских языков с самого начала было несколько, причем первоначально они составляли "языковой союз", из которого с течением времени развилось языковое семейство. Ретроспективно лингвисты вынуждены рассматривать эти члены древнейшей индоевропейской группы языков как "диалекты индоевропейского праязыка", но выводить их непременно из одного общего источника нет никаких оснований.
Для определения того географического пространства, в котором мог произойти этот процесс возникновения индоевропейского строя, надо принять во внимание следующее соображение. Предложенная в свое время Йоганном Шмидтом так называемая "теория волн" применима не только к диалектам одного языка и к группам родственных языков, но и к соседящим друг с другом неродственным языкам. Соседние языки, даже не будучи родственны друг с другом, как бы "заражают друг друга" и в результате получают ряд общих особенностей в звуковой и грамматической структуре. Количество таких общих черт зависит от продолжительности географического соприкосновения данных языков. Все это применимо и к языковым семействам. В большинстве случаев языковое семейство представляет определенные особенности, из которых одни объединяют его с одним соседним семейством, а другие - с другим, тоже соседним. Таким образом, отдельные семейства образуют целые цепи. Так, угрофинские языки и тесно с ними связанные языки самодийские представляют целый ряд структурных особенностей, общих с языками "алтайскими" (т.е. тюркскими, монгольскими и маньчжуро-тунгусскими). Алтайские языки в свою очередь некоторыми структурными особенностями напоминают языки корейский и японский, а этот последний, наряду с чертами, сближающими его с алтайскими языками, обладает и другими чертами, сближающими его с языками малайско-полинезийскими. С другой стороны, алтайские языки имеют общие черты и с так называемыми "палеоазиатскими" языками ("одульским" - юкагирским, "нивхским" - гиляцким и камчатской группой, состоящей из "ительменского" - камчадальского, "нымыланского" - корякского и "луораветланского" - чукотского), а эти языки (в особенности их камчатская группа) по структуре явно напоминают язык эскимосский и через него соединяются с некоторыми другими североамериканскими языками. Точно таким же образом в Африке языковое семейство "банту" через посредство "бантоидных" языков связывается с языками суданскими и нилотскими; суданские языки представляют известные черты сходства с некоторыми одиноко стоящими западноафриканскими языками вроде волоф и фула, которые, с другой стороны, известными особенностями напоминают языки берберские; нилотские языки, по-видимому, представляют известное сходство с кушитскими. Наконец, языки берберские, кушитские, египетский (коптский) и семитские представляют столько общих черт в своей структуре, что их часто принято объединять под именем "хамито-семитские".
Учитывая эту общую склонность к "цепному" географическому расположению языковых семейств, а также и то обстоятельство, что, как было уже указано выше, все структурные черты индоеропейского языкового строя порознь встречаются и в неиндоевропейских языках, можно с некоторой степенью вероятия определить приблизительное географическое место возникновения индоевропейского языкового строя. "Соседями" древнейшего языка (или языков) индоевропейского строя, могли быть только две большие группы языков (точнее, языковых семейств), из которых одну условно можно назвать "урало-алтайской", а другую - "средиземноморской". Урало-алтайская группа (включающая в себя семейства угрофинское, самодийское, тюркское, монгольское и маньчжуро-тунгусское) объединяется с индоевропейским наличием номинативно-аккузативной (именительно-винительной) конструкции ("пункт 6"), а сверх того, наиболее западный член этой группы, семейство угрофинское представляет свободное грамматическое чередование согласных ("пункт 5"). Средиземноморская группа языковых семейств (представленная ныне языками севернокавказскими, южнокавказскими, семитскими, баскским, может быть, также и берберскими языками, а в древности еще и вымершими языками Малой Азии) совпадает с индоевропейским строем в "пунктах" 1, 2, 3 и 4-м, но отличается от него неизменностью согласным и эргативной конструкцией (чуждой, впрочем, семитским языкам) [2]. Индоевропейский языковой строй является связующим звеном между строем урало-алтайским и средиземноморским, и потому возникновение индоевропейского строя естественнее всего локализовать где-то между областью урало-алтайских языковых семейств, с одной стороны, и средиземноморских семейств - с другой. В то же время следует заметить, что дравидские языки в Индии представляют с урало-алтайскими языками целый ряд общих черт языковой структуры, причем эти черты индоевропейским языкам чужды. Это делает невозможным локализацию возникновения индоевропейского строя в областях, расположенных между урало-алтайскими и дравидскими языками, то есть в Иране или в северной Индии. Еще менее вероятны более восточные локализации, при которых индоевропейский строй должен был бы играть роль промежуточного звена между урало-алтайским и китайским или между урало-алтайским и тибето-бирманским языковым строем. Таким образом, место возникновения индоевропейского строя определяется и положительно и отрицательно: это есть область, лежащая между областями урало-алтайской и средиземноморской групп языковых семейств и не вклинивающаяся между урало-алтайскими и дравидскими языками.
Разумеется, эти географические указания довольно неопределенны, тем более что мы совершенно не знаем, как далеко на север распространялась в отдаленном прошлом "средиземноморская" группа языковых семейств, представители которой в настоящее время удержались еще у Бискайского залива и на Северном Кавказе. Но более точно определить место возникновения индоевропейского строя научными средствами невозможно. Во всяком случае, следует отказаться от предрассудка, будто "индоевропейский праязык" (или первый язык индоевропейской структуры) господствовал в узко ограниченном пространстве. При том неединообразном характере, который приходится приписывать "индоевропейскому праязыку", даже при младограмматических методах реконструкции, признание единого центра или очага распространения индоевропейского языкового семейства очень маловероятно. Совместное же действие нескольких очагов распространения вполне мыслимо и на очень обширном географическом пространстве - скажем, от Северного моря до Каспийского моря.
Возникновение индоевропейского языкового строя, всей совокупности "материальных" и "формальных" признаков индоевропейских языков было плодом длительного исторического развития. Индоевропейский строй подвержен эволюции, как и все, что относится к языку. В принципе каждая индоевропейская ветвь развивается самостоятельно, но есть некоторые тенденции развития, общие всем индоевропейским ветвям или, по крайней мере, их большинству. Сравнение этих тенденций с фактами соседних, неиндоевропейских языков вскрывает некоторые любопытные обстоятельства.
Для наиболее древних периодов развития индоевропейских языков приходится принимать не менее трех способов артикуляции взрывных согласных. В современных же индоевропейских языках число способов артикуляции взрывных обычно сводится к двум; только таких языках, как армянский, курдский, осетинский и некоторые новоиндийские, то есть в языках, окруженных неиндоевропейской языковой средой, удержались еще трех- и четырехчленные системы взрывных. Обращаясь к соседним языкам, замечаем, что системы с тремя способами артикуляции взрывных имеются во всех севернокавказских и южнокавказских языках, а также в баскском и (если считать так называемые "эмфатические" согласные особым способом артикуляции) в семитских языках; языки же угрофинские и алтайские представляют только два типа взрывных, точно так же, как огромное большинство современных индоевропейских. Любопытно при этом, что в древнейшей индоевропейской звуковой системе класс губных взрывных отличался от других классов тем, что один из его трех членов (именно *
встречался крайне редко. Совершенно ту же картину представляют современные севернокавказские языки, в которых один из трех губных взрывных (именно так называемое "смычно-гортанное" p) встречается чрезвычайно редко (а во многих языках, например, в аварском, в лакском и т.д., и вовсе не встречается); точно так же и в семитских языках класс лабиальных взрывных не знает эмфатического взрывного, и в доисторическом семитском "праязыке" этот звук, если вообще существовал, должен был встречаться особенно редко. Между тем в современных индоевропейских языках класс губных взрывных в отношении употребительности отдельных звуков вполне сравнялся с другими классами взрывных, и в этом отношении современные индоевропейские языки сближаются с угрофинскими, самодийскими и алтайскими.Для "индоевропейского праязыка", вообще для наидревнейшей стадии развития индоевропейских языков приходится принимать два ряда согласных типа к, г [3]. В исторических же индоевропейских языках находим только один ряд таких согласных, и в тех немногих языках, в которых имеется второй ряд (например, осетинск. q, g') этот второй ряд явно вторичного происхождения. Из соседних языковых семейств два ряда к, г представляют прежде всего все северно- и южнокавказские языки, а, может быть, и семитские (если считать эмфатические глубокомягконебные согласные вторым рядом). Напротив, в языках угрофинских и алтайских существует только один ряд к, г, иногда с двумя оттенками произношения, обусловленными автоматической гармонией гласных. И если в самодийских языках наряду с нормальными к, г встречаются как особые фонемы заднемягконебные q, g', то явление это (как и многие другие особенности самодийских языков), по всей видимости, соедует приписать влиянию вымерших языков палеоазиатского типа.
По весьма вероятному предположению (за последнее время особенно убедительно доказанному польским лингвистом Е. Куриловичем) индоевропейские языки на древнейшей стадии своего развития обладали несколькими (по Е. Куриловичу - четырьмя) гортанными согласными, но позднее эти согласные были утрачены, и там, где современные индоевропейские языки представляют гортанные согласные (например, нем. h, укр. г и т.д.), эти звуки развились из других, негортанных, уже на памяти языка [4]. Из соседних языковых семейств языки севернокавказские и хамито-семитские отличаются обилием гортанных согласных. Наоборот, в языках урало-алтайской группы гортанных согласных нет вовсе, и если в некоторых из этих языков встречается звук h, то он оказывается довольно поздним продуктом развития какого-нибудь другого звука (например, в венгерском h из более древнего х, в бурятском и в сечероэвенкийском h из s и т.д.) [5]. В этом отношении урало-алтайские языки напоминают исторически засвидетельствованные индоевропейские.
В древних индоевропейских языках некоторые глагольные формы образуются не только при помощи особых окончаний и определенных изменений гласных корня, но и при помощи частичного удвоения корня, именно первой его согласной: такие формы известны в древнеиндийском, древнеиранском, древнегреческом, латинском (posco - poposci, tango - tetegi, tundo - tutundi и т.д.), умбрском, оскском, готском. Но в языках, засвидетельствованных на более поздней ступени развития, таких форм уже нет, и современным индоевропейским языкам удвоение части корня при образовании глагольных форм совершенно чуждо. Из соседних языковых семейств языки севернокавказские и семитские применяют удвоение согласной корня при образовании некоторых глагольных форм (ср., например, аварск. тезе 'сорвать' - тетезе 'срывать'; лакск. цун 'болеть' - цуцар 'болит'; шшаран 'кипеть' - шшарашшар 'кипит'; арчинск. хурас 'смеяться' - хураху 'смеялся' и т.д.). Наоборот, языковым семействам урало-алтайской группы удвоение согласной глагольного корня как средство образования глагольных форм совершенно чуждо.
Индоевропейские языки на сравнительно древней стадии своего развития различали грамматические роды существительных (как предполагают теперь, сначала - род одушевленный, или активный, и неодушевленный, или пассивный, позднее же - мужской, женский и средний). Но по мере своего развития индоевропейские языки обнаруживают склонность утрачивать это различение или сводить его к минимуму. Так, армянский и новоиранские языки совсем утратили различение грамматических родов, английский и голландский почти совсем утратили это различение, а в романских языках (точно так же, как в латышском и литовском) сохранилось только различие между мужским и женским родом. Из соседних языковых семейств сильнее всего настаивают на родовых различиях существительных языки севернокавказские (чеченский язык, например, различает шесть грамматических родов) и, в более слабой степени, языки хамито-семитские. Наоборот, языковым семействам урало-алтайской группы различение грамматических родов существительных совершенно чуждо.
Наконец, если прав Уленбек и некоторые другие лингвисты, противопоставление именительного падежа винительному, свойственное всем исторически засвидетельствованным индоевропейским языкам (совпадающим в этом отношении с языками урало-алтайскими), развилось сравнительно поздно, и в наиболее древний период своего развития индоевропейские языки применяли эргативную конструкцию, подобно современным севернокавказским языкам (а также языку баскскому и некоторым вымершим языкам Малой Азии).
Все перечисленные выше факты как будто указывают на то, что в своем историческом развитии индоевропейские языки все более и более отдалаются от языкового типа, представленного современными восточнокавказскими языками, и приближаются к типу, представленному языками угрофинскими и алтайскими. Обстоятельство это может быть, конечно, истолковано разными способами. Можно видеть в нем отражение особых "исторических" (точнее, доисторических) событий в жизни индоевропейского "пранарода" и пытаться восстановить эти события. При известной доле воображения и при ловком обращении со скудными и допускающими самые разнообразные толкования данными доисторической археологии можно нарисовать довольно яркую картину "истории индоевропейского пранарода" и его отношения к другим "прарасам" и "пранародам". картина эта, может быть, будет занимательна, но... научно неубедительна. А потому мы склонны принять иное толкование вышеприведенных фактов. Мы видим в переходе от восточнокавказского языкового типа к урало-алтайскому некий естественный процесс. Представленный современными севернокавказскими (особенно восточнокавказскими) языками языковой строй с гипертрофией флексии [6], несомненно, гораздо менее прозрачен, экономен и удобен, чем строй, представленный урало-алтайскими языками и покоящийся на приницпе так называемой агглютинации. Если лингвисты до сих пор считали языки агглютинирующие более примитивными, чем флектирующие, то поступали они так, очевидно, только в силу эгоцентрических предрассудков, являясь сами представителями разных индоевропейских, а следовательно, флектирующих языков. Отрешившись от этих предрассудков, следует признать, что чисто агглютинирующие языки алтайского типа с небольшим инвентарем экономно использованых фонем, с неизменяемыми корнями, отчетливо выделяющимися, благодаря своему обязательному положению в начале слова, и с отчетливо присоединяемыми друг к другу всегда вполне однозначными суффиксами и окончаниями, представляют из себя технически гораздо более совершенное орудие, чем флектирующие языки хотя бы восточнокавказского типа с неуловимыми корнями, постоянно меняющими свою огласовку и теряющимися среди префиксов и суффиксов, из которых одни наделены определенным звуковым обликом при совершенно неопределенном и неуловимом смысловом содержании, другие же при определенном смысловом содержании или формальной функции представляют несколько разнородных, не сводимых друг к другу звуковых видов.
Правда, в большинстве индоевропейских языков принцип флективности выступает уже не в таком гипертрофированном виде, как в языках кавказских, но до технического совершенства агглютинирующих алтайских языков еще далеко. О том, что, вопреки утверждениям индоевропейских лингвистов, агглютинирующий строй по сравнению не только с гипетрофированно-флектиирующим, но и с умеренно-флектирующим представляется некоторым идеалом, - об этом свидетельствуют опыты создания искусственных языков. Шарль Балли совершенно верно заметил, что эсперанто, который состоит исключительно из индоевропейских лексем, тем не менее является языком чисто агглютинативным. Таким образом, когда индоевропейцы хотят "исправить природу" и создать более совершенный искусственный язык, они невольно упраздняют флективность и прибегают к агглютинации. Между тем обратное явление было бы немыслимо: нельзя представить себе финна, эстонца, венгра, турка или японца, который, желая создать более совершенный искусственный язык, стал бы упразднять принцип агглютинации и вводить принцип флексии.
Итак, индоевропейские языки возникли в процессе преодоления гипертрофии флексии, стремясь к рациональной агглютинации как к идеалу. В этом процессе они, однако, не дошли до конца, не успели создать в "доисторический период" устойчивый тип языкового строя, подобного, например, строю алтайскому. А потому они и продолжают эволюционировать все в том же направлении, не порывая, однако, с некоторыми элементами своей "переходной" структуры. Это и делает их столь изменчивыми, особенно по сравнению с языками алтайскими.
Примечания
1. Перепечатка из журнала "Вопросы языкознания", № 1, 1958, с. 65-77.
2. Под эргативной конструкцией мы понимаем такой грамматический строй, при котором подлежащее переходного глагола имеет не ту же форму, что подлежащее непереходного глагола, например: аварск. вац векерула 'мальчик бегает', воцас тил босула 'мальчик берет палку'.
3. Чем отличались друг от друга эти два ряда к, г, об этом существуют разные предположения. Одни ученые предполагают противопоставление чистых к, г лабиализованным (т.е. произносимым с таким же положением губ, как и при гласной у), другие - противопоставление твердых к, г мягким кь, гь.
4. Только в недавно открытом хеттском языке h, по-видимому, восходит непосредственно к одной из праиндоевропейских гортанных согласных.
5. В говоре касимовских татар имеется гортанный взрывной (coup de glotte), развившийся из общетюркского k; любопытно, что ту же эволюцию проделало и общеславянское k в рожанском (розентальском) говоре словенского языка (в Каринтии) и общегерманское k в некоторых голландских говорах.
6. Под флексией (флективностью, флектированием) мы разумеем морфологически значимое изменение звукового вида морфем (корней и аффиксов).
http://www.philology.ru/linguistics1/trubetskoy-87d.htm
Следует признать (на мой взгляд), что несмотря на проблески очевидной идеологии (и идеалов) евразийства в конце его статьи, Трубецкой вполне убедительно и лингвистически профессионально демонстрирует не меньшую вероятность теории заимствований по сравнении с теорией общего предка.
Да, форумы и вообще интернет, стали прибежищем гипотез, давно устаревших и отвергнутых - в истории, в лингвистике, в антропологии... даже в физике.... ссылаться на старые работы, которые могли давно потерять актуальность для научной дисциплины...
S
Sextus Pompey
Guest
Потому что на свежие работы действует авторское право и их количество в сети в разы меньше, чем на древние. Поэтому свежие работы надо искать, причем иногда за деньги...
А фрикам лениво и жадно...
О значении термина "флексия (флектирование)" - упоминаемого Трубецким. Тем более, что согласно Мейеру-Брюггеру "индоевропейское флектирование, как показал Гельмут Рикс, опровергает теорию Конвергенционной Ассоциации (=Связи) Языков"... Из толкового словаря Ефремовой:
Современный толковый словарь русского языка Ефремовой
Флексия
фле́ксия
I ж.
Формальный компонент словоформы (обычно конечная часть слова), изменяющийся при склонении или спряжении и выражающий словоизменительные категории; окончание (в лингвистике).
Из словаря Даля:
ФЛЕКСИЯ — грам., лат. изменения окончания слова, по склонениям и спряжениям. Толковый словарь Даля.
Но наиболее подробно - в Лингвистической Энциклопедии:
http://les.academic.ru/1240/Флексия
Иными словами, говоря кратко, флексия - окончание, система (строй) окончаний, характерных для того или иного языка (или группы языков?).
То есть, насколько я понял, Гельмут Рикс (по-крайней мере, по мнению Мейера-Брюггера) в какой-то из своих (вероятно, последних...) работ ясно доказал, что система индоевропейских окончаний каким-то образом явственно демонстрирует, что теория Трубецкого (теория заимствований, теория конвергенционной связи языков) ошибочна... Хммм... как бы узнать, каким конкретно образом он это "ясно доказал"? Неужто никто не в курсе?
Лингвисты (не ложные знатоки, не знающие даже азов, которые и мне, профану, известны, а настоящие специалисты) на сайте есть? Кто-нибудь читал что пишет по этому поводу Гельмут Рикс?
Если теория заимствований кем-то опровергнута, то это событие достойно того, чтобы о нём узнали все, а не только узкие круги специалистов эту проблему изучающих, ограничивающиеся лишь парой десятков человек.
В любом случае неясно, почему об этом не сообщается громко на весь научный мир, с приведением всех положенных обоснований, а пишется кратко, и то лишь в паре публикаций (причём мне удалось найти только одну - Мейера-Брюггера, да ещё ссылающегося на его мнение Куилара) в стиле, "это общеизвестный факт". Общеизвестный, простите, кому и откуда? Если лингвистика наука, а не балаган, то прятаться незачем. Великие достижения тоже незачем прятать под столом (если они действительно есть, конечно). Доказано - покажите кем и как. Интересно...
Современный толковый словарь русского языка Ефремовой
Флексия
фле́ксия
I ж.
Формальный компонент словоформы (обычно конечная часть слова), изменяющийся при склонении или спряжении и выражающий словоизменительные категории; окончание (в лингвистике).
Из словаря Даля:
ФЛЕКСИЯ — грам., лат. изменения окончания слова, по склонениям и спряжениям. Толковый словарь Даля.
Но наиболее подробно - в Лингвистической Энциклопедии:
http://les.academic.ru/1240/Флексия
Иными словами, говоря кратко, флексия - окончание, система (строй) окончаний, характерных для того или иного языка (или группы языков?).
То есть, насколько я понял, Гельмут Рикс (по-крайней мере, по мнению Мейера-Брюггера) в какой-то из своих (вероятно, последних...) работ ясно доказал, что система индоевропейских окончаний каким-то образом явственно демонстрирует, что теория Трубецкого (теория заимствований, теория конвергенционной связи языков) ошибочна... Хммм... как бы узнать, каким конкретно образом он это "ясно доказал"? Неужто никто не в курсе?
Лингвисты (не ложные знатоки, не знающие даже азов, которые и мне, профану, известны, а настоящие специалисты) на сайте есть? Кто-нибудь читал что пишет по этому поводу Гельмут Рикс?
Если теория заимствований кем-то опровергнута, то это событие достойно того, чтобы о нём узнали все, а не только узкие круги специалистов эту проблему изучающих, ограничивающиеся лишь парой десятков человек.
В любом случае неясно, почему об этом не сообщается громко на весь научный мир, с приведением всех положенных обоснований, а пишется кратко, и то лишь в паре публикаций (причём мне удалось найти только одну - Мейера-Брюггера, да ещё ссылающегося на его мнение Куилара) в стиле, "это общеизвестный факт". Общеизвестный, простите, кому и откуда? Если лингвистика наука, а не балаган, то прятаться незачем. Великие достижения тоже незачем прятать под столом (если они действительно есть, конечно). Доказано - покажите кем и как. Интересно...
При чём тут староватость. Эта теория опровергнута? И преподаватель Лионского Университета Одри, в публикации 1988 года признающий состоятельность этой теории - тоже фрик? Далеко пойдёте. А сам то вы кто, в лингвистике? В Гарварде преподаёте? Прочтите про то, кого вы фриком назвали:Трубецкой староват... Кажется, это характерная черта фриков - ссылаться на старые работы, которые могли давно потерять актуальность для научной дисциплины...
https://en.wikipedia.org/wiki/Jean_Haudry
Мэлори тоже фрик? Держите и про него:
https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Мэллори,_Джеймс_Патрик
Речь идёт о столпах современной индоевропеистики. А вы сам, простите, кто, чтобы "фриками" их именовать? "Мыслитель? Спиноза? Жан-Жак Руссо?" (с) Как по мне - так просто аноним с непонятным уровнем авторитетности. Что говорит не в пользу вас, а в пользу мнения более авторитетных авторитетных авторов, на которых я ссылался выше. Вы их читали?
Кем, когда и как опровергнута теория заимствований. Жду ссылок на публикации.
Можете дать ссылку на публикацию которую можно приобрести за деньги, где теория Трубецкого опровергнута? Жду.Потому что на свежие работы действует авторское право и их количество в сети в разы меньше, чем на древние. Поэтому свежие работы надо искать, причем иногда за деньги...
А фрикам лениво и жадно...
Если вас не устраивает Мэлори, то есть чистый лингвист Онди.Мэллори скорее археолог, как понимаю. Лингвист ли...
А что касается Мэлори, то, если вы только читали его книгу, он многим лингвистам даст фору. И в частности в знании и понимании сравнительного языкознания (то бишь базы индоевропеистики). Вам не надоело необоснованно "поливать" авторитетов, вместо того, чтобы дать ссылку на публикацию, где я смогу узнать: когда, кем и как была опровергнута теория заимствований. Если не знаете - для чего пишете? Чем блеснуть хотите? Если знаете - жду ответа со ссылкой на научное опровержение.
Я имел в виду не Онди, а Jean Haudry. Это основатель Института Изучения Индоевропейцев при Университете (имени) Жана Мулена в Лионе.
Что касается Мэллори, то он руководитель престижного научного журнала Journal of Indoeuropean Studies, издаваемого при Институте Изучения Человека (центр - в Washington DC). Публикации журнала находятся в строгом соответствии с традиционной индоевропеистикой. И бесплатно и свободно в интернете не распространяются (как раз как хотел видеть Секст Помпей). Речь идёт о строго научном центре по публикациям по проблемам индоевропеистики:
http://www.jies.org
С чего вы взяли, что речь идёт о фриках или о лингвофричестве - непостижимо уму. Речь идёт о столпах современной, и при том вполне традиционной индоевропеистики.
То, что в статье из Википедии не упоминается теория Трубецкого - вовсе не довод против её состоятельности и в пользу её фричества. Скорее наоборот...
Если теория заимствований кем то опровергнута, я настоятельно прошу участников форума, будь то настоящие профессиональные лингвисты, или "линхвисти" и "учоные от линхвистики", дать мне ссылку на НАУЧНУЮ публикацию это сообщающую и подобное лингвистически хорошо обосновывающую. Обращаюсь специально к тем, кто уже принимал здесь участие в обсуждении проблемы, а именно к пользователям под никами:
Эльдар
Alaricus
Vano
Sextus Pompey
Hsimriks
И в принципе к любому другому пользователю, который считает себя в состоянии дать полноценный и исчерпывающий ответ на поставленный мной вопрос.
Любителям пофлудить на тему того, что в интернете полно фричества, лучше не отвечать. Хотя и их замечательные посты и мысли не останутся неотвеченными. Тем не менее меня ОЧЕНЬ интересует строго научное обоснование версии о том, почему теория займов должна быть ошибочной, а теория общего предка таковой быть не может. Именно научного обоснования этого последнего тезиса я и ожидаю. Мне тут много понаписали о его существовании. Так что жду.
Что касается Мэллори, то он руководитель престижного научного журнала Journal of Indoeuropean Studies, издаваемого при Институте Изучения Человека (центр - в Washington DC). Публикации журнала находятся в строгом соответствии с традиционной индоевропеистикой. И бесплатно и свободно в интернете не распространяются (как раз как хотел видеть Секст Помпей). Речь идёт о строго научном центре по публикациям по проблемам индоевропеистики:
http://www.jies.org
С чего вы взяли, что речь идёт о фриках или о лингвофричестве - непостижимо уму. Речь идёт о столпах современной, и при том вполне традиционной индоевропеистики.
То, что в статье из Википедии не упоминается теория Трубецкого - вовсе не довод против её состоятельности и в пользу её фричества. Скорее наоборот...
Если теория заимствований кем то опровергнута, я настоятельно прошу участников форума, будь то настоящие профессиональные лингвисты, или "линхвисти" и "учоные от линхвистики", дать мне ссылку на НАУЧНУЮ публикацию это сообщающую и подобное лингвистически хорошо обосновывающую. Обращаюсь специально к тем, кто уже принимал здесь участие в обсуждении проблемы, а именно к пользователям под никами:
Эльдар
Alaricus
Vano
Sextus Pompey
Hsimriks
И в принципе к любому другому пользователю, который считает себя в состоянии дать полноценный и исчерпывающий ответ на поставленный мной вопрос.
Любителям пофлудить на тему того, что в интернете полно фричества, лучше не отвечать. Хотя и их замечательные посты и мысли не останутся неотвеченными. Тем не менее меня ОЧЕНЬ интересует строго научное обоснование версии о том, почему теория займов должна быть ошибочной, а теория общего предка таковой быть не может. Именно научного обоснования этого последнего тезиса я и ожидаю. Мне тут много понаписали о его существовании. Так что жду.
Я не лингвист, но приводил пример насчёт тохаров и кельтов, басков и испанцев. Могу привести пример с осетинами, персами и ингушами. Хотите узнать про теорию Трубецкого и вообще про современную ситуацию в индоевропеистике? Задайте вопрос Е.С.Бурлак через Антропогенез.ру. Мне было интересно и я задавал ей вопрос про ностратический и бореальный языки.
Вы не лингвист. И описанные вами примеры ничему не противоречат. Тем более, что займы в баскском имеются (кажется, об этом я уже писал - если нет, то могу снова найти статью и выложить её). А близость тохарского к западной группе можно объяснить теорией очагов (я назвал их осями - просто не мог вспомнить слово очаги - но Трубецкой очень точно подобрал слово), в рамках теории заимствований.
Что такое Антропогенез.ру - я не знаю. Я там не зарегистрирован. Там авторитетные лингвисты есть, или не стоит идти туда с вопросами? Е. С. Бурлак - это кто? Я имею в виду научную степень, научные публикации, и вообще что либо иное, что может продемонстрировать уровень этого пользователя как лингвиста. Просто чтобы узнать насколько стоит туда обращаться... И ещё вопрос: а чем плох лингвофорум? Может, лучше там спросить? Кто-нибудь в курсе, где обретаются престижные лингвисты на форумах, и какие никнеймы они там имеют (чтобы не встревать с ними в спор и не позориться, если что)?
...
Пс...
Нашёл... Только это не Е. С. Бурлак, а Светлана Анатольевна Бурлак:
http://antropogenez.ru/author/147/
Выглядит убедительно...
Там не вижу форума. Общение - почтой?
Посмотрим... Попробую написать ей... Спрошу про теорию Трубецкого. Почему она не пользуется популярностью в индоевропеистских научных публикациях...
Ппс...
Чего то, не вижу там её почты. Можете подсказать, каким образом ей можно задать вопрос, и получить ответ?