До сегодняшнего дня единственной страной с индексом национального настроения является Королевство Бутан. В западной же экономике до сих пор полагалось, что счастье естественным образом следует за ВВП и ростом покупательной способности, хотя эмпирический опыт и здравый смысл подсказывают, что это не совсем так. Пока неизвестно, из каких факторов ангажированная Саркози исследовательская группа (во главе с нобелевским лауреатом Джозефом Стиглицем) будет составлять свою формулу, — результаты обещали через годик-другой. Но разумно предположить, что «экономика счастья» будет брать в расчет баланс между работой и отдыхом, духовную удовлетворенность и состояние института семьи. Что ж, good luck — ведь почти все релевантные факторы можно истолковывать двояко. (Не является ли депрессия одним из проявлений национального благополучия? У Судана нет времени на депрессию; у США есть.) А главное — что делать с результатами?
В американской прессе эти новости подали под обычным бешамелем — «ах, французы», — за что Саркози, боюсь, осталось винить только себя: на дворе не оптимальный момент для подобных инициатив. Как многие не преминули заметить, с романом между Николя и Карлой Бруни сама идея куртуазной Франции вступила в барочно-самопародийную фазу. На этом фоне инициатива с индикатором счастья смотрится как, скажем, Акт о Защите Щенков и Воздушных Шариков.
Что более интересно, некоторые российские обозреватели видят в создании подобного индекса этакий пассивно-агрессивный антиамериканский ход — мол, духовная Франция напоминает зарвавшейся Америке, что не в деньгах счастье. Это, разумеется, чушь, которая говорит больше о российских обидах и чаяниях, чем о франко-американских отношениях. Во-первых, Стиглиц — классический американский экономист, а не, скажем, философ постструктуралистского толка. На прошлой неделе, к примеру, он выдвинул стандартнейшую программу борьбы с рецессией на страницах The New York Times: увеличить пособие по безработице, урезать налоги среднему классу. Во-вторых, в самой идее исчисляемости народного счастья есть что-то американское.
