Rzay
Дистрибьютор добра
Жаботинский о болгарах кануна ПМВ :
http://ru-history.livejournal.com/4544383.htmlГ. Ризов — теперь болгарский посланник в Берлине. Его считают одним из главных вдохновителей германофильской партии в Болгарии. Он по происхождению — македонец, по образованию — врач; он хорошо говорит по-русски; на вид ему лет сорок или около, и он совсем похож по манерам, одежде, прическе, бородке на русского интеллигентного господина,— за исключением глаз. Глаза у него,— не нахожу другого определения,— типично македонские. Такие были глаза у Санданского, которого я видел в 1908 году в итальянской больнице в Салониках, где он лежал тогда с пулей в боку, неизвестно откуда попавшей в этот бок.
Санданский не умел или не хотел говорить ни по-французски, ни по-русски, мы беседовали через переводчика, но гораздо яснее переводчика говорили его глаза. Переводчик объяснял: «Мосье Санданский думает, что исход выборов в первый турецкий парламент для нас не важен. Будет ли в нем четыре, шесть или восемь болгар,— это все равно. Хотя бы ни одного. Младотурки должны считаться с нами потому, что от нас зависит спокойствие Македонии, а от того, спокойна ли Македония, зависит престиж младотурок. Пока в Македонии тихо, Европа и Балканы верят, что младотуркам удалось спасти Турцию. Как только в Македонии вспыхнет пожар, Европа и балканские государства поймут, что оздоровление Турции — сказка и набросятся на нее. И вот мосье Санданский думает, что младотурки не решатся наступить нам на ногу,— иначе мосье Санданский думает, что в Македонии будет опять пожар». Санданский комментировал эти доводы глазами. Они были устремлены на переводчика, как будто гравируя огненным током выводы.
В нашем климате и при наших условиях жизни таких глаз быть не может. Замечательно не то, что они так горят, не то, что они так впиваются на предмет. Очевидно, у этих глаз — очень тесное поле зрения, но зато на этом тесном поле все видно, все вырезывается ярко и отчетливо и, отразившись, раз навсегда отпечатывается в мозгу. Глаза типа прожектора. Люди с такими глазами не любят философствовать; у них краткие, твердые, упрощенные мысли, и говорят они без придаточных предложений; когда же вообще слова кажутся им слишком длинными, они охотно переходят к жестам и предпочитают жестикуляцию вооруженную.
Санданский был по образованию, говорят, сельский учитель, и черная борода его росла клочьями до самых глаз. Сделайте такого человек доктором, подстригите бороду, оденьте в визитку, научите ходить по паркету и говорить на иностранных языках,— но глаза останутся те же — и, вероятно, в этом все дело. Такие глаза оказались у Ризова, которого я посетил этой весной в Риме, когда он был посланником при Квиринале.
Он сказал мне тогда, где он учился, но я забыл; вероятно, в Швейцарии. Многие из нас прошли чрез швейцарскую науку и знают тамошнее болгарское студенчество. Они живут в ладу с нашими «колониями»,— по крайней мере так было в прежнее время: ходили в гости, приходили на вечера и т.д. Но в своем кругу они там жили совершенно особенной жизнью. Молодежь из России в глубине души всегда сознавала, что, будь ты марксист, будь ты народник или что хочешь,— на российскую действительность это не повлияет; поэтому весь треск и шум политических дискуссий в наших «колониях» был заранее обречен как занятие безплодное и безнадежное, и сами диспутанты в глубине души это знали. Не имея и не ощущая даже иллюзорно никакой связи с почвой, они тем легче залетали во всякие заоблачные выси, приучались философствовать, анализировать, формулировать, постулировать и возвращались в Россию разочарованными во всех видах политического действия. В то самое время болгары твердо помнили, что каждый из них, кому только захочется, имеет шансы стать депутатом, министром, посланником в Риме, городским головой в Рущуке, влиятельным редактором в Софии, строить или перестраивать родину. Пыль реальной почвы лежала на их мешковатых одеждах. Перед их памятью торчали немногочисленные, немудреные задачи примитивной страны, и на этом тесном поле зрения фиксировано было их внимание. То, что они видели в Швейцарии, не отвлекало их,— напротив. Русский студент, член г.к., о.к. и пр., приглядываясь к Женеве, думал: «А все-таки у них женщины лишены избирательного права. Это очень нехорошо». Болгарский студент, приглядываясь к Женеве, думал: «Когда я буду головой в Рущуке, заведу такую же мостовую». Если в такую среду попадал человек с «македонскими» глазами, он только приобретал знания, другую осанку и манеру, но основная черта его,— тесное поле зрения и привороженный к этому полю пристальный, ярко воспринимающий взгляд,— сохранялась, получала сугубую тренировку и сопровождала его потом на всех путях жизни, до министерского портфеля или верительной грамоты посланника.
В беседе со мной ничего нового г. Ризов не сообщил, но иногда полезно бывает вспомнить, как смотрел на настроение Болгарии человек, во всяком случае осведомленный, несколько месяцев тому назад, когда русские войска стояли еще в Карпатах, а десант в Дарданеллах только подготовлялся. Так как с тех пор ушло много времени и за стенографическую точность ручаться нельзя, то будет корректнее, если передать большую часть слов г. Ризова в форме косвенной речи.
Для него дело было тогда ясно, как дважды два: болгары не двинутся с места, если им не отдадут сразу, без всяких оговорок и проволочек, все то, что у них отняли в Бухаресте. Если державы им это все отдадут, то судьба мировой войны решена в два месяца. Потому, что ключ войны — Дарданеллы, а ключ к Дарданеллам — в руке у Болгарии. Англия и Франция готовятся к высадке на Галлипольском полуострове. «Зачем им это? У них есть готовый десант, 400 тыс. штыков в двух шагах от Буляир, от Галлиполи и от самого Константинополя. Это — болгарская армия. Она к их услугам. Пусть скажут слово, которое нужно сказать,— и задача решена». Но если слово не будет сказано,— Болгария не двинется с места. Общеславянские интересы? О них поздно говорить. Во вторую балканскую войну этому понятию был нанесен смертельный удар. На Болгарию сразу, с трех сторон, набросились Греция, Турция и Румыния. Разве это славянские государства? Славянская Сербия помогала им, славянская Россия допустила это. Трудно после этого думать, что лозунги славянства сохранили свое прежнее обаяние, по крайней мере в Болгарии. Говоря это, он улыбается с тонким скептицизмом благовоспитанного человека; но «македонские» глаза в это время не улыбаются и ясно говорят, что никакие лозунги, никакие сантименты, никакие словеса не насытят эту историческую страсть. «Разсчет только за наличные»: вся Македония, или...
— Значит, вы считает возможными только два выхода: или с тройственных согласием, или нейтралитет до конца. Ну, а третий выход, т.е. против тройственного согласия?
Ответ на это я помню так отчетливо, что без малейшего колебания берусь передать точные слова:
— Этого быть не может. Что бы ни случилось, против России болгары никогда не пойдут. Ни при каких условиях, нигде, никогда. В этом направлении наши ружья сами откажутся стрелять и штыки не поднимутся.
Тогда я осторожно задал вопрос: А если бы, допустим, Болгария пошла с тройственным согласием и взяла Константинополь,— что дальше? Не возникло бы непреодолимое желание остаться в Константинополе? Не было ли таких тенденций во время первой балканской войны? Не отразились ли оне на русско-болгарских отношениях?
Г. Ризов только развел руками. Это — сказка или, точнее, клевета. Такой мании величия ни у кого в Болгарии нет. Напротив, в Петрограде хорошо знали, чем бы кончилось, если бы болгары заняли Константинополь. «Нам не нужно помощи,— мы не просили бы прислать нам русские войска. Мы просили бы только прислать нам десять русских знамен. Придя в Стамбул, мы бы их водрузили на Айя-Софии, над Ильдиз-Киоском, над Дольма-Бахче и послали бы в Россию телеграмму: болгарский народ благодарит русский народ за освобождение и бьет ему челом Царьградом».
Потом зашла речь о Македонии. Характерно, что собеседник мой при этом не оживился, а, напротив, и глаза, и лицо, и голос потускнели. Машинально, отсутствующим тоном он перечисляет обычные доводы о статистике экзархистов и патриархистов, об языке и проч. Вот еще довод: комиссия Карнеги установила, что греки и сербы во вторую войну натворили гораздо больше зверств над мирным населением, нежели болгары. Это не только потому, что болгары культурнее. Это еще объясняется той причиной, что Македония заселена не греками и не сербами, а болгарами. Куда ни приходили греческие или сербские войск, они находили селяков-болгар и, натурально, резали их. А болгарские войска, если бы и хотели мстить за это мирному греку или сербу, имели к тому гораздо меньше случаев. «Потому что в Македонии нет сербов и мало греков».
Но все это излагается как-то без искры,— точно секретарь читает протокол. Так бывает, когда начинают говорить о предмете, о котором в сущности нечего больше разговаривать. Если и был тут спор, то для этого человека он давно решен. Давно разсмотрены все отводы и доводы противной стороны, приговор вынесен, прошел все инстанции и вошел в законную силу. Теперь все разговоры скучны и безполезны. Теперь нужен, так сказать, судебный пристав с железным кулаком, чтобы просто взять и провести приговор в исполнение. «Македонские» глаза суживаются, и я догадываюсь, что в этот миг их поле зрения стало еще теснее: в нем рисуется даже не Македония, а только очень небольшой предмет,— железный кулак. Ярко, выпукло, отпечатан каждый мускул, четыре косточки у корня пальцев, похожие на шишки тяжелой старинной палицы, и две жилы, подобные канатам. Ясно видит перед собой эту картину мой собеседник, пока машинально повторяет важнейшие резоны,— видит все он подробности, и,— кто знает? — может быть, уже в то время видит над ней остроконечную каску.