Через несколько дней я встретил Шаляпина на Шанзэлизе. Он опять направлялся к антиквару.
– Пойдем со мной, пожалуйста, – предложил он мне.
Я согласился.
На рю Боэси мы остановились у антикварного магазина, и я сказал:
– Федор, вот здесь выставка художника Домье. Ты знаешь Домье?
– Нет, не знаю.
– Это великий француз. С чисто французским юмором он писал адвокатов, суд. Здесь есть небольшая картина, изображающая адвоката, который разрывается, доказывая невиновность своего подсудимого, а секретарь, разбирая бумаги, остановился и смотрит на него. Но как смотрит! Этого нельзя рассказать. Надо видеть. До чего смешно! Это какой-то Мольер в живописи.
– Зайдем, посмотрим, – сказал Шаляпин.
Мы зашли в магазин.
Хозяин, почтенный человек, вежливо сказал нам, что вчера выставку закрыли. Я попросил его, если можно, показать картину Домье, рассказав приблизительно ее содержание. Он любезно согласился, отпер шкаф в другой комнате, достал бронзовый ящик и, бережно вынув из него картину, поставил ее перед нами на мольберт.
Шаляпин долго смотрел на картину и, обернувшись ко мне, сказал:
– Это действительно смешно. В чем дело? Смешно. И зло смешно.
Он спросил у хозяина:
– Она продается?
– Да, мосье. Это редкий Домье.
– Я хочу приобрести. Что она стоит?
– Миллион двести тысяч.
– Ага, – задумался Шаляпин. – Это дорого. В чем дело? Картина не большая. Нет, я не могу ее купить…
Поблагодарив любезного хозяина, мы вышли из магазина. Шаляпин остановился на мостовой. Он был рассержен. Ударял палкой по мостовой и серьезно, подняв голову и смотря в сторону, говорил:
– Константин Алексеевич, вы представляете себе, сколько я должен за эти деньги спеть? Вот вам художники! Может быть, он теперь написал новую в неделю. А я плати миллион. В чем дело?
– Постой, Федя, да ведь Домье давно умер. Ты тогда и не родился еще. При жизни его ты бы, вероятно, купил эту картину дешево. Это бессмертный художник.
Стуча тростью по мостовой, Шаляпин расколол ее пополам. Он поднял обломок и окончательно разгневался.
– Да, художники! Картинка-то небольшая!
– Велика Федо́ра, да дура! – засмеялся я.
– Ты что? Не про меня ли?
– Смешно, Федя.
– Тебе все смешно. Миллион двести тысяч. А ты знаешь ли, мне предложили Тициана, огромную картину, в Англии, за двести тысяч, и я ее купил.
– Молодец! Не верится только. За двести тысяч Тициана едва ли купишь.
– Увидишь.
Федор Иванович продолжал сердиться на Домье.
– Тициан, знаешь, – темный фон, по одну сторону лежат две голые женщины, а по другую сторону – одна. Вот только физиономии у них одинаковые.
– На чем лежат-то? – спросил я.
– То есть как на чем? Там просто написан темный фон. Я, в сущности, еще не вгляделся, на чем они лежат. Старинная картина. Ты что смеешься?
– Вот, Федя, если бы я написал рассказ «Тициан», ты бы и обиделся.
Шаляпин хмуро посмотрел на меня и сказал:
– Я тоже буду писать мемуары…
