(совместно с Эмилией)
6. Возвращение Помпея и его противостояние с сенатом
Мы не согласны с мнением нашего оппонента, что изгнание из Рима Метелла Непота свидетельствует о том, что сенат имел равные с Помпеем силы и таким образом мог заставить его вести себя скромнее.
Предприятие Непота не было жизненно важно для Помпея, это была только легкая проба сил. Помпей не вложил в это дело никаких серьезных ресурсов. И если бы он пожелал, то легко мог бы противопоставить «силе» сената свои легионы, тем более, что изгнание Непота дало ему для этого вполне весомые основания. Более того, вполне возможно, что Непот вполне осознанно для того и отправился к Помпею, чтобы дать ему этот шанс, а вовсе не потому, что он испугался сената. В рассказе Плутарха (Cat. 29) Метелл совсем не производит впечатление запуганного: « Сам Метелл... неожиданно появился на форуме, скликнул народ и произнес длинную, полную ненависти к Катону речь, а в конце закричал, что бежит от тираннии Катона и от составленного против Помпея заговора и что Рим, оскорбляющий великого мужа, скоро об этом пожалеет. Сразу вслед за тем он отбыл в Азию, чтобы доложить обо всем Помпею».
Однако Помпей не пожелал воспользоваться этим шансом, предпочел не обострять конфликт, распустил легионы и спокойно пришел в сенат разговаривать. Сенат с ним разговаривать не захотел, что в конечном итоге и привело к событиям 59 г.
Наш оппонент утверждает, что когда оптиматы отказались от противодействия Марку Пизону на консульских выборах, то они сделали первый шаг навстречу Помпею, и впоследствии тоже не оказывали ему всего возможного противодействия. По нашему мнению, эта точка зрения не учитывает политическую обстановку в Риме в 62 г. Оптиматы с большим страхом ожидали возвращения Помпея с Востока; никто не знал его планов и намерений; вероятность того, что он откажется распустить армию, считалась чрезвычайно высокой. Помпея во главе армии откровенно боялись, и никто не хотел открытой ссоры с ним. Жесткое противодействие кандидатуре Пизона. несомненно, было бы воспринято Помпеем как объявление войны; а воевать с таким могущественным противником оптиматы на тот момент не желали и не имели возможности. Поэтому мы не считаем, что их позицию в данном вопросе можно рассматривать как добровольную уступку Помпею. Если бы Помпей имел под своим командованием армию в тот момент, когда решался вопрос о наделении ветеранов землей, то оптиматы и в этом вопросе «пошли бы ему навстречу». Вот только добровольность эта вызывала бы большие сомнения.
Вопрос о Пизоне в данной теме уже неоднократно поднимался, и наш оппонент отвечал нам, что если Катон был способен взвешивать свои и чужие силы и просчитывать последствия собственных действий, значит, он не был таким уж слепым и упрямым фанатиком, каким мы пытаемся здесь его изобразить. Мы никогда не считали Катона настолько безмозглым человеком, который не в состоянии сообразить, что Помпей во главе армии представляет собой неодолимую силу. Это крайне простая и очевидная вещь, которая будет понятна любому, кроме совсем уж слабоумного. Но, как мы уже неоднократно писали, Катон не умел просчитывать свои действия хотя бы на два шага вперед. Увидев Помпея без армии, он немедленно решил воспользоваться его слабостью и вступил с ним в схватку. И ему даже в голову не пришло, что Помпей может с кем-то объединиться и тогда у оптиматов возникнут очень серьезные проблемы. Катон не только не предпринял никаких попыток предотвратить это возможное объединение; напротив, он своим противодействием Крассу и Цезарю создал для него все необходимые предпосылки.
Далее наш оппонент утверждает, что оптиматы продемонстрировали свою готовность сотрудничать с Помпеем тем, что не привлекли к суду по обвинению в подкупе его кандидатов в консулы, Пизона, Афрания, Лукцея и Цезаря. По поводу Пизона мы ответили выше: привлечение его к суду в то время, когда Помпей находится во главе армии, означало бы открытое объявление войны, чего оптиматы не хотели. Что касается Афрания, то именно по инициативе Катона сенат принял два постановления, направленные на борьбу с подкупом избирателей в пользу Афрания. Тогда же народный трибун Луркон получил освобождение от Элиева и Фуфиева законов, чтобы внести новый закон о подкупе, а комиции были отсрочены, видимо, с этой же целью. Здесь нам могут возразить, что, несмотря ни на что, суд так и не состоялся. Но вполне возможно, что эти постановления возымели свое действие, и Афраний и поддерживающие его Помпей и Пизон прекратили откровенные нарушения. Тем более, что, сообщая Аттику об этих постановлениях, Цицерон сам высказывает сомнения в том, что Пизон совершает подпадающие под них действия (Att. I 16, 12). Что же до внесенного Лурконом закона о подкупе, то он, очевидно, не прошел, т.к. еще в 56 г. продолжал действовать закон Туллия (Cic. Att. I 18, 3; Sest. 133).
Что касается консульских выборов на 59 г., то, по нашему мнению, оптиматы были крайне не заинтересованы в том, чтобы оспаривать результаты этих выборов. Подкуп в пользу Лукцея и Цезаря осуществлял только Лукцей (но не Цезарь). Лукцей был проигравшим кандидатом, и от его осуждения оптиматы ничего бы не выиграли, а Цезаря на тот момент вряд ли воспринимали как кандидата Помпея, т.к. существование триумвирата еще оставалось тайной. С другой стороны, сами оптиматы создали общественную кассу для проведения в консулы Бибула и должны были очень хорошо понимать собственную уязвимость. Живущий в стеклянном доме не должен бросаться камнями.
Другим возможным направлением противодействия Помпею, которое, по мнению нашего оппонента, оптиматы не использовали, могло бы стать привлечение к суду самого Помпея по обвинению в вымогательстве или превышении полномочий в провинции. По нашему мнению, такое судебное дело для римской политической практики было бы практически беспрецедентным. Люди, имеющие такие громадные заслуги перед государством, как Помпей (а таких людей за последние 150 лет можно пересчитать по пальцам), обычно не привлекались к суду за действия в провинции, это выглядело бы просто абсурдно. Обвинение полководца, который выиграл важнейшую войну с давним и опасным противником, столь существенно расширил границы государства, принес казне громадный доход, отпраздновал триумф над множеством народов, стало бы грандиозным политическим скандалом. В один ряд с подобным скандалом можно было бы поставить разве что процессы Сципионов; но вряд ли кто-то мог рассчитывать, что Помпей, подобно Сципиону Африканскому, мирно удалится в свое пиценское поместье, предоставив неблагодарных соотечественников их собственной участи.
Подводя итог сказанному о судах, мы хотели бы подчеркнуть, что само по себе отсутствие враждебных действий оптиматов по отношению к Помпею (то есть, непривлечение к суду его или его кандидатов) не может являться свидетельством их готовности сотрудничать с ним. Оно свидетельствует лишь о том, что оптиматы считали себя недостаточно сильными, чтобы нападать на Помпея; подобные суды потребовали бы от них огромных финансовых и организационных затрат, а также затрат влияния. Конечно, в случае победы эти затраты окупились бы многократно, вот только вероятность такой победы была исчезающе малой. Оптиматы не могли себе этого позволить; на шахматной доске у них исходно было меньше фигур, чем у Помпея, поэтому они не могли себе позволить меняться. Они могли только стать стеной у него на пути и не позволить ему осуществлять его проекты. Чем они и занимались.
Наш оппонент видит также иные способы противодействия оптиматов Помпею, которые, по его мнению, не были использованы: это восточная политика. По мнению нашего оппонента, сенат имел возможность поменять порядок Помпея, установленный на Востоке, но не сделал этого. По нашему мнению, сенат именно это и пытался сделать, когда разделил вопрос об утверждении восточных распоряжений Помпея и стал рассматривать их по отдельности. Совершенно ясно, что если бы сенат по одному утверждал эти распоряжения, то никаких проблем они бы не вызвали, и к 59 г., вероятно, были бы уже все утверждены. Но все происходило не так. Плутарх (Pomp. 46) пишет следующее: «Тем не менее он (Лукулл – А.) напал на Помпея и принялся так настойчиво защищать свои распоряжения в Азии, которые Помпей отменил, что при поддержке Катона достиг в сенате полной победы». Очевидно, что сенат пытался отменить распоряжения Помпея на Востоке и заменить их решениями Лукулла; в связи с этим и возникла патовая ситуация, так как Помпей, конечно, этому препятствовал.
Возможности сената противодействовать Помпею через восточных наместников тоже были весьма ограничены. В эти годы восточными провинциями управляли вовсе не те люди, которые могли бы или желали бы принять на себя подобную ответственность и заиметь злейшего врага в лице Помпея.
О наместнике Киликии в эти годы, к сожалению, неизвестно вообще ничего, и даже само его существование иногда вызывает сомнения. Наместником Сирии был Луций Марций Филипп (App. Syr. 51); возможно, на тот момент он уже был тестем Катона (ср. Plut. Cat. Min. 25); но в любом случае, он был человеком чрезвычайно осторожным и аккуратным, никогда не ссорился с теми, кто сильнее, и никогда не складывал все яйца в одну корзину. Что вскоре и продемонстрировал, женившись на племяннице Цезаря (Nic. Dam. Vit. Caes. fr. 127 Jacoby). По наследству от отца он должен был получить хорошие отношения с Помпеем (Plut. Pomp. 2; 17), и мы не видим никаких причин, почему он захотел бы конфликтовать с ним на ровном месте.
Наместником Азии был Квинт Цицерон; позиция его брата Марка в отношении Помпея известна достаточно хорошо (Cic. Fam. V 7; Att. I 19, 7; II 1, 6), и есть все основания предполагать, что позиция Квинта была аналогичной. Вообще Квинт больше всего стремился обратно в Рим (Cic. QF I 1, 2), и вряд ли его вдохновило бы глобальное переустройство всей провинциальной жизни на новый лад. Война с Помпеем братьям Цицеронам была совершенно не нужна, да они бы никогда на нее и не осмелились; напротив, они желали наладить с Помпеем хорошие отношения.
Наместником Вифинии был Гай Папирий Карбон. Имя его отца, к сожалению, неизвестно, но возможность того, что он был сыном трехкратного консула, убитого Помпеем (Plut. Pomp. 10), исключается, т.к. в этом случае он не имел бы права занимать государственные должности (Liv. Per. 89). Наместник Вифинии может быть либо сыном Карбона Арвины, убитого в 82 г.по приказанию марианцев (Vell. II 26), либо сыном Гая Карбона, легата Суллы, погибшего в ходе мятежа при Волатеррах в 80 г. (Gran. Lic. 39). Таким образом, это представитель той ветви Карбонов, которая не имела никаких наследственных счетов с Помпеем. Наследственная вражда была у него с Коттами: в 67 г. Карбон добился осуждения Марка Котты, консула 74 г. до н.э., а позднее, в 59 или 58 г. он сам был обвинен сыном Котты и осужден (Val. Max. V 4,4; Dio XXXVI 40, 4). Любопытно, что Дион Кассий связывает решение Карбона обвинить Котту с решением Котты уволить своего квестора Оппия. По мнению А. Уорда, этот Оппий в свое время являлся агентом Помпея[21]. Таким образом, ничто не указывает на враждебность Карбона Помпею, напротив, есть косвенное указание на дружественность их отношений, и, как бы то ни было, Карбон вовсе не обладал тем политическим весом, чтобы противостоять Помпею.
Вероятно, здесь может возникнуть вопрос, отчего оптиматы не направили в восточные провинции более жестких и независимых наместников. Среди преторов 62 г. такой человек, несомненно, был – это Марк Кальпурний Бибул; однако вопрос о его наместничестве должен был решаться жребием только в марте 61 г. (Att. I 13, 5; 14, 5; 15, 1), когда в Риме уже находился Помпей, а одним из консулов был его ставленник Марк Пизон, который вполне мог повлиять на результаты жребия (ср. Cic. Fam. V 2, 3). Что касается двух следующих лет, то из письма Цицерона к Квинту (QF I 1, 2) видно, что вопрос о назначении наместников в провинции (по меньшей мере, в Азию) решался с немалым трудом, в ходе нелегкой борьбы и в результате так и не был решен, что и привело к неоднократному продлению полномочий наместников. Таким образом, есть основания считать, что в этом деле возникла такая же патовая ситуация, как и в других: оптиматы не имели возможности отправить на Восток собственных наместников и не позволяли Помпею отправить туда своих; в результате три года там сидели компромиссные фигуры, не способные к каким-либо резким телодвижениям либо не желающие их.
Следующий метод причинения ущерба Помпею через провинциальных наместников, предлагаемый нашим оппонентом, - это перекрытие денежных поступлений от его восточных клиентов. Об этом мы уже писали выше; здесь лишь кратко повторим, что утверждение, будто бы патрон получал регулярные крупные денежные выплаты от клиентов, не основано на источниках и является умозрительной конструкцией нашего оппонента. Несомненно, на Востоке существовали какие-то лица, которые имели долги перед Помпеем и должны были возвращать ему основной капитал и проценты (в частности, Ариобарзан). И выплаты по таким долгам оптиматский наместник действительно мог бы приостановить (или как минимум не оказывать содействия их взысканию). Однако такие долги вряд ли имели массовый характер; по крайней мере, источники, собранные Шацманом в статье Gn. Pompeius Magnus (186), раздел Loans and Profits as magistrate[22], не дают о них никакой информации, кроме той, о которой мы упоминали выше. Вряд ли приостановка подобных выплат на несколько лет могла существенно отразиться на состоянии Помпея, которое в результате восточных кампаний достигло весьма значительных размеров.
В ходе дискуссии мы утверждали, что сенатские наместники не были бы заинтересованы в том, чтобы разрушать весь недавно установленный на Востоке порядок, так как это могло бы привести к новым войнам и беспорядкам в этом регионе, подавление которых нередко представляло значительные трудности. Наш оппонент на это возразил, что оптиматы в то время даже не рассматривали возможность проигрыша войны на Востоке. Мы полагаем, что в общем, абстрактно, каждый из наместников, конечно, как добрый гражданин и патриот, был убежден, что победа в конечном итоге останется за Римом. Но далеко не каждый желал брать на себя трудности и заботы, сопряженные с достижением этой победы; в частности, про Квинта Цицерона точно известно, что он стремился как можно скорее вернуться в Рим (Cic. QF I 1, 2); также представляется маловероятным наличие военных амбиций у Филиппа, карьера которого (и предшествовавшая, и последующая) была связана исключительно с гражданской деятельностью.
И последний пункт программы противодействия Помпею, которая, по мнению нашего оппонента, не была реализована оптиматами, - это отказ в триумфе. Мы уже неоднократно писали о том, что отказ в триумфе полководцу, который одержал столь значительные победы в столь длительной и тяжелой для Рима войне, внес в казну столь богатую добычу, присоединил столь обширные территории, был делом совершенно невозможным с политической точки зрения. С юридической точки зрения у сената тоже не было никаких оснований для отказа в триумфе, так как Помпей обладал независимым империем, привел войну к завершению и убил значительно больше 5000 врагов (ср., напр., Plut. Pomp. 32). Единственная зацепка, на которую смог указать наш оппонент, - это тот факт, что в числе побежденных противников Помпея числились пираты, так как с точки зрения римского государства это был недостойный противник. Здесь можно указать на то, что триумфы над пиратами были отпразднованы Марком Антонием Оратором (Plut. Pomp. 24), Публием Сервилием Ватией Исаврийским и Квинтом Цецилием Метеллом Критским (Cic. Pis. 58; хотя, возможно, формулировка и была иной; к сожалению, соответствующие фрагменты триумфальных фаст до нас не дошли). Так или иначе, но Помпей не праздновал отдельный триумф за победу над пиратами; он праздновал один триумф за все свои восточные кампании (Plut. Pomp. 45; Fasti Triumph.), и тот факт, что пираты были там упомянуты в числе прочих побежденных стран и народов, никак не мог послужить основанием для отказа в триумфе.
Наконец, наш оппонент вопрошает в связи с противостоянием сената и Помпея: «Ну и почему сенат должен был соглашаться с тем, что некие ловкие граждане добьются своих вредных для Республики целей? Потому, что иначе они будут их добиваться ещё и вредными для Республики способами?»
Мы полагаем, что ответ здесь может быть один. Потому что надо жить в реальном мире и трезво оценивать собственные силы. Пойдя на уступки более сильному оппоненту, оптиматы могли бы минимизировать вред, причиненный их республике. Вступив с ним в жесткое противостояние, оптиматы максимизировали этот вред, и не напрасно Азиний Поллион начал свои «Гражданские войны» с 60 г. до н.э. Варианта, при котором вред, причиненный республике оптиматов, равнялся бы нулю, не существовало в принципе, и если бы оптиматы с Катоном во главе более трезво оценивали имеющуюся ситуацию, то они вполне могли бы это понять.
