Rzay
Дистрибьютор добра
http://www.apn.ru/publications/article17197.htm...Наивысочайший уровень человеконенавистнического стирания нюансов чандалой есть феминизм, — следующий после феминизма этап мести чандалы произойдёт уже по ту сторону человека (см. Анатолий Ливри, Ессе Номо, Москва, «Гелеос», 2007)...
...Когда я включил, вперые за несколько лет, телевидение для наблюдения за прениями обоих претендентов на пост президента «республики», мне уже было известно: лозунг «женщины»-социалистки пестрел на всех парижских афишах — «Даёшь справедливость»! Будучи читателем Пушкина, Мандельштама и перечитывателем Ливри, я признаю только нюанс. К предводителям «демократов» считаю необходимым подходить как к изучению рептилий, а потому начал я наблюдения повадок исследоваемых тварей выключивши звук.
Жесты верхних конечностей «женщины» требующей «справедливости» первым делом навели на мысль, что ей нередко приходилось подкрашивать кухонные стены: вертикальные движения были резки, неуклюжи, руки излишне напряжены — малярша-стажировщица, борющаяся с валиком в углу над плитой.
Плечи у социалистки приподнялись, будто у астматика, скованые судорогой: так мещанка, нежданно очутившаяся за трапезой иного графа-демократа, поджимает локтями жировые складочки, ощущая их всех до единой, (что усиливает её ужас!), ибо боится нечаянно пихнуть проклинаемых ею соседей.
Лицо «женщины» оставалось сведено перманентной судорогой до такой степени, что, подчас, уши «социалистки» принимались шастать вверх-вниз, доказывая тем самым недюжинное развитие у неё обезьяньей мышцы.
Но самое главное — челюсти! Сжаты они были настолько, что дыхание социалистки затруднялoсь, отчего её живот оставался вял, недвижим, а провисшие груди, избежавшие пластической операции в отличие от более доступных камерам частей тела, как бы спрашивали друг у дружки в приступе удушья: «что мы тут делаем?!». Такое вот создание жаждало расположиться средь руин трона Екатерины Медичи и Людовика XIV!
...Я включил звук. Социалистка орала. Выла, как самка шакала, у который из пасти вырвали кость с жиром и шматом мяса. Вопила, будто консьержка на жильца — охотника-любителя, систематически не вытирающего ног. «Женщина» требовала «справедливости», и «справедливости» не абстрактной, а в первую очередь — для калек, для уродов, для расслабленных! Но покамест она ревела, мой взор, привычный к пенетрации плоти да выуживанию из неё самых тайных душевных порывов, подмечал, как, по мере требования «справедливости» убогим, — которую мои читатели уже научились переводить как жажду человеческой жертвы, — «женские» мускулы расслаблялись; плечи опускались; жесты, наконец, становились плавнее. Она даже начинала дышать!
В глазах же, постепенно вползавших в отбиты, как иной насытившийся гад в щель, читалось наслаждение, сладчайшая спазмочка, пронизывающая её тело и граничащая с оргазмом: Каифа в юбке требовала от Пилата Тела Христова во имя «справедливости» к воющей за его спиной толпе чандал, каждый из которых (ежели у него в этот момент поинтересоваться) проревел бы своё желание о «равенстве» с Иисусом, которое, истинно говорю вам, есть не более чем жажда участия в групповом убийстве. Короче, да здравствует — «демократия»!
...Покамест «женщина» проиграла. Францию ожидает пятилетка видимости власти «Алкивиада» венгеро-еврейских кровей (конечно, минус телесное совершенство и храбрость); победил он, кстати, благодаря демагогическому использованию рефлексов pays réel — подлинной Франции Шарля Морраса, которой я посвятил мои предыдущие русско-французские публикации...
О как!