До дому дорвались, дверь открыта. Мы - туда. Думали - поляки, а
получилось наоборот. Свой разъезд тут орудовал. Они раньше нас
заскочили. Видим, творится здесь совсем невеселое дело. Факт налицо:
женщину притесняют. Жил там офицеришка польский. Ну, они, значит, его
бабу до земли и пригнули. Латыш, как это все увидел, да по-своему
что-то крикнул. Схватили тех троих и на двор волоком. Нас, русских,
двое только было, а все остальные латыши. Командира фамилия Бредис.
Хоть я по-ихнему и не понимаю, но вижу, дело ясное, в расход пустят.
Крепкий народ эти латыши, кремневой породы. Приволокли они тех к
конюшне каменной. Амба, думаю, шлепнут обязательно. А один из тех, что
попался, здоровый такой парнище, морда кирпича просит, не дается,
барахтается. Загинает до седьмого поколения. Из-за бабы, говорит, к
стенке ставить! Другие тоже пощады просят.
Меня от этого всего в мороз ударило. Подбегаю я к Бредису и говорю:
"Товарищ комроты, пущай их трибунал судит. Зачем тебе в их крови руки
марать? В городе бой не закончился, а мы тут с этими рассчитываемся".
Он до меня как обернется, так я пожалел за свои слова. Глаза у него,
как у тигра. Маузер мне в зубы. Семь лет воюю, а нехорошо вышло,
оробел. Вижу, убьет без рассуждения. Крикнул он на меня по-русски. Его
чуть разберешь: "Кровью знамя крашено, а эти - позор всей армии.
Бандит смертью платит".
Не выдержал я, бегом из двора на улицу, а сзади стрельба. Кончено,
думаю. Когда в цепь пошли, город уже был наш. Вот оно что получилось.
По-собачьи люди сгинули. Разъезд-то был из тех, что к нам пристали у
Мелитополя. У Махно раньше действовали, народ сбродный.